Обречённые

В воздухе повисает чистая тишина, мир стекленеет, застывает – чтобы в следующее мгновение разлететься мириадами осколков, огненным гулом, ревущим воздухом и упоительной тягой к жизни. Запоздалой, но от этого лишь более яркой. На руинах старого мира расцветают винно-алые лепестки, вскидываются к небу, а на фоне этой пронзительно-жаркой декорации остаётся лишь один силуэт. Кафка раскидывает в сторону руки, изящно кланяется своему единственному зрителю, и уходит прочь. Блэйд всегда ждёт этого момента. Она никогда не оборачивается, пока за спиной бушует пламя взрыва, позволяя ему быть лучшим фоном для её выступления. Тонкая, опасная, несущая смерть в карманах своих пальто… Блэйд знает её действия наизусть. Зачарован ими. И когда Кафка выпрямляется и впускает в свои глаза сдержанное удовлетворение вместо безумия и удовольствия, он наконец-то может закрыть глаза сам. Так было всегда. Столько, сколько он себя помнит. Воздух вокруг них поёт росчерками стекла и металла, звоном стёкол и чужих разбитых надежд – только Кафка не спешит выходить на поклон. Обращённая лицом к деянию собственных рук, она слепо смотрит на бьющееся сердце взрыва – прямая, как стрела на тетиве. Не поворачиваясь, она разводит руки в стороны, желая обнять порождённый ей самой жар, запрокидывает голову, замирает в пустоте, воплощая собой всё отстранение пути Небытия. Всё это длится пару секунд, не дольше – но Блэйду кажется, что проходит целая вечность. - Послушай, - сквозь жаркую дрожь и последние порывы жизни кусочка мира доносится до него приглушённый голос Кафки, и он покорно подходит, чтобы услышать то, что она скажет на этот раз. Когда Кафка просит его послушать, мир обычно перестаёт существовать, чтобы потом собраться вновь в совершенно другой последовательности. Он всегда готов к этому. Но не готов к тому, что Кафка, распятая на потоках воздуха, с блаженной улыбкой качнётся на пятках и упадёт ему на руки, легко и беззаботно собираясь встретить последние минуты своей жизни. Возможно, это её последнее падение. «Падение на доверие». Детская игра, которая точно незнакома Кафке, не ведающей страха. Не лучшее время для первого раунда, который может стать финальным. Блэйд ловит её легко, словно это было спланировано, чутко прислушивается к лёгкому, поверхностному дыханию, в котором всё больше тумана. На руках становится липко и крапчато: ему не привыкать к крови, однако… Он привык к кровавым следам, что остаются за Охотниками, когда они скрываются за кулисами этого мира. К виду собственной крови. Но не к крови Кафки. Его собственная кровь иная. Раскалённая, густая, как запекающаяся лава, она остаётся на пальцах уродливыми сгустками – те пахнут сладким гниением, разложением души, в котором повинна Мара, и запечатывают внутри него остатки гонимой прочь силы. Сейчас же вокруг разливается запах железа и ускользающего тепла, живого и быстрого. Так пахнет утекающая жизнь. Взгляд Кафки туманится. Они оба опускаются на землю, и теперь она лежит, ленно улыбаясь низко нависшему небу. Кафка не говорит ничего, но в её глазах Блэйд читает гораздо больше, чем всё, что она могла бы сказать. «Насладись моим последним концертом», - её пальцы едва заметно вздрагивают в попытках найти невидимые струны. Блэйд слушает симфонию её безмолвной боли, лишённой страха смерти, движется взглядом от кончиков пальцев до изящных плеч, соскальзывает по телу, и тонет в винном пятне, что разливается под грудью Кафки. В центре неровного озерца высится тонкая стеклянная башня, осколок стекла, вошедший между её рёбер, покачивающийся в такт мелодии приближающегося конца. Кафке бы это понравилось – если бы она была зрителем, а не исполняющей главную роль сейчас. Стеклянный обломок, осколок чужой надежды, становится для неё клинком, готовым перерубить звучащую струну – Блэйд завороженно смотрит, как ширится винное пятно, меняет свои очертания. Что он может сделать сейчас? Кафка сотни раз становилась свидетелем его исцеления: её тонкие пальцы изящно обвивали бинты вокруг его рук и тела, чтобы через несколько часов он грубо сорвал их, возвращая себе целостность. Кафка сотни раз шептала ему на ухо абсолютную бессмыслицу, пока он шумно дышал, чувствуя, как непокорное проклятое тело вновь и вновь рубцуется, оставляя на память о ранах только вздутые шрамы. Может ли он после этого стать свидетелем её прекрасной и глупой смерти? Живая плоть нежна и быстротечна. Вместе с дыханием Кафки осколок движется, и винно-рубиновая суть её выплёскивается толчками. Блэйд кладёт руку ниже раны, под самый осколок: его не пугает ни кровь, ни эта рана, ни даже смерть. Его пугает лишь то, что если он ничего не сделает – они оба будут обречены. Грубые пальцы касаются стеклянного клинка, крепко стискивают как можно ближе к коже – он резко выдёргивает осколок, засевший в тонком теле, и Кафка пропускает ноту в своей безукоризненной последней игре. Пальцы её судорожно выпрямляются, и это единственное выражение боли, которое она позволяет себе. Блэйда мало волнует её боль. Куда важнее сейчас то, что он должен сохранить остатки тепла внутри Кафки. Он крепко сжимает края раны рукой, вынуждая Кафку ещё раз ошибиться в звучащей в её пальцах мелодии. Нужно лишь немного подождать, и… В глазах Кафки всё больше тяжёлой поволоки, а музыка в ней слышна всё тише: дыхание, и без того поверхностное и лёгкое, становится почти невесомым. Если у неё есть душа, то она, наверное, пытается взлететь сейчас, сбрасывая с себя оковы ничтожного сущего. Блэйд чувствует, как по капле приближает их обречение. Что он делает не так? Глаза его, алые, как капли крови, расширяются в простом осознании. Кафка… Не проклята, не отмечена Марой, как он сам – и её рана не затянется от того, что он поможет её краям соприкоснуться. Люди хрупки. Ранить их может каждый, но сумеют ли они оправиться после этого? Кафка никогда не была перед ним пленницей собственного тела. Её уделом было находиться выше всех, не позволять тронуть себя и пальцем без веской причины, и даже кандалы плена спадали с неё легко, словно у неё вовсе не было тела. Лишая жизни других, она всегда оставалась в стороне, а впереди неё с израненным мечом стоял верный Блэйд – даже если она сама позволила бы приблизиться хоть кому-то… Этот несчастный умирал прежде, чем смел коснуться её. Но ветер остановить невозможно. Блэйд остервенело подцепляет пальцами тонкую ткань блузки, безжалостно разрывая её. Та трещит жалобно, оставаясь беспомощным клочком ткани в его большой ладони, но сейчас его не заботит ни целостность любимого наряда Кафки, ни округлость её груди, ни изгибы боков и крутых бёдер – ему нужно увидеть, как глубока рана. Края её чуть пульсируют, расходясь – алые, рваные, обезображивающие белую кожу, они выглядят как пасть дикого зверя, что нашёл свою жертву. Он не готов отдать этому зверю ту, что сумела приручить его собственную дикость. Изуродованный клочок ткани ложится на рану, медленно наполняясь тяжёлым и алым, но даже это уже неважно. Блэйд зубами разрывает бинты на левой руке: побуревшие от крови Кафки, они всё ещё лучше, чем ничего. Осторожно опереть плечи Кафки о собственные колени, совершать оборот за оборотом, виток за витком… Ему кажется, что с каждым тугим витком он вспоминает каждый раз, когда Кафка делала это для него. Плечи, грудь, кисти, мелкие царапины, серьёзные раны, порезы, ожоги… Он может вспоминать бесконечно – и с каждым оборотом может только просить, чтобы это повторилось ещё хотя бы раз. Блэйд не боится смерти – она стала недостижимым для него счастьем. Он привык к её дразнящему присутствию, привык просить её смилостивиться и явиться, но сейчас он готов просить об обратном. Когда маленький узелок бинта под его пальцами, бурыми, пахнущими кислой сталью, затягивается, он закрывает глаза, мерно покачиваясь. Сколько звучит его молчаливая и утешительная колыбельная? Он баюкает тёплую, недвижимую Кафку, в чьих прикрытых глазах неохотно мелькает тень осознания себя – и не хочет открывать глаз сам. Он не хочет увидеть, как последние крохи жизни покидают ту, кто могла подарить ему смерть. Он останется с ней – так долго, как только будет позволено им обоим. Время замирает в темноте. Блэйд мог бы думать о чём угодно, но он не думает ни о чём, чтобы не пропустить нечто важное. В кристальной тишине сознания, чистой, как перед взрывом, звучит тихий свистящий вдох. - Послушай, - голос Кафки звучит так явственно, что Блэйд приоткрывает глаза – лишь для того, чтобы столкнуться с мутной пеленой в её винных, но всё ещё живых глазах. Он кладёт палец на её губы, чтобы она не смела говорить, и она молчит, только шевелит губами, едва заметно касаясь дыханием жёсткой руки. «Послушай, как тихо...» Блэйд не слышит тишины. Она вся заполнена для него едва ощутимым стуком сердца Кафки, её дыханием и беззвучным голосом, что бабочкой сидит на её губах. Губы изгибаются в едва заметной улыбке, и он чувствует это, чуть касаясь крыльев невидимой бабочки. Это не последнее падение для них. Не последний концерт. Пальцы её вновь нащупывают одну ей известную мелодию. Блэйд поднимается на ноги так, словно Кафка не весит ни грамма. Этот мир, осыпанный стеклянными искрами и овациями взрыва, уже обречён. Зато у них двоих ещё есть шанс.