Оберег от мудаков

Иногда Михе кажется, что у него есть особый дар — мудаки к нему не липнут, отваливаются сами. В кого из друзей не ткни, один круче другого — Шурки (оба-два), Андрюха, Рябчик, Васька, да даже — Лешка-брат мог ведь и говнюком оказаться, родная кровь-то ваще не показатель, а нет, честно на пару с Михой и на гитаре полабает и от отца прикроет, ну, если надо. Короче, есть у него волшебный оберег от мудаков — точно есть, иначе как это объяснить, что всякие ублюдки просто проходят мимо, а в жизни рядом никогда не задерживаются. Однажды Миха рассказал про оберег Андрею — под пивко, под очередные проебанные пары, майскую зелень и запах черемухи в Купчинском дворе. Они торчали на лавке у Андрюхиного подъезда — и можно было бы зайти в хату, родители-то его на работе, это они с Андрюхой — вечные тунеядцы, баландаются в безделье, да только им почему-то и это было лень. Солнышко так светило, грело нос, и жизнь —- да заебись ведь жизнь, думалось разморенному Михе, особенно если б вечером домой пиздовать не надо было. Щас допьют колобашку, потом может поднимутся все-таки, пожрут котлет, возьмут гитару — Миха выебнется парой новых мелодий, Андрюха, неловкими пальцами цепляя струны, пройдется по блатному кругу Am-E-Dm. И чет это пиво на жаре Миху так вмазало тогда, что он, не думая, закинул руку Андрюхе на острое плечо, лбом стукнулся о потный висок, и вот куда-то ему в удивительно горячее оттопыренное ухо выдал теорию про свой магический анти-мудацкий дар. Только Андрей не впечатлился, ну, так как должен был. Не услышал будто даже, поржал только чего-то (не смешно так-то!) и вывернулся из-под тяжелой михиной лапы. Да еще и неловко потер ухо плечом, сморщив нос, будто Миха слюней туда напускал. А Миха не пускал ваще-то! Хотя мог. Миха подулся немного, конечно, что Андрей не оценил, но послушно поперся за ним наверх — котлеты все-таки. Да и из башки вылетело почти сразу, что обижался, когда Андрей сунул ему портрет очередного мертвеца с черными михиными глазами. Ну, это было тогда, в мае еще. А щас — июль, и про свои обереги Миха уже и думать забыл. Тем более, что темы есть поинтереснее — андрюхина деревня, например. Колыбель цивилизации, так Миха считает, потому что все крутые андреевы штуки родились здесь. А потом уже — эволюционировали, вот. У Андрея есть байка про каждую проросшую в этих дебрях травинку и каждую, блять, пылинку. И все это настолько круче их с Шуркой банальных драконов и замков, что Миха никак поверить не может — все это богатство досталось ему одному. Так и таскается за Андрюхой по лесу который день, развесив уши, будто привороженный, пялится на обгоревшую шею в вороте затасканной рубашки, пока над макушками елок не смыкается тьма. Вот и щас, они блуждают среди деревьев. Андрюха со знанием дела пробирается вперед, болтает, будто экскурсию проводит по своим владениям — тычет в следы когтей, изуродовавших нежный березовый ствол. — Это вурдалак, — уверенно заявляет. — Только типа особый, — он смешно округляет глаза (они теперь как синие пуговицы на его рубашке), вздергивает заговорщицки бровь. — Вон видишь, сок течет, они его и пьют. Деревьевую кровь вместо людской, сечёшь? — и смотрит, будто ждёт реакции, будто поделился самым сокровенным, что у него есть на свете. Миха в восторге. Михе нравится и про березовых вурдалаков, и про кикимор, и про жуткую старуху из заброшенной церкви. Он зуб дает (хотя Андрей и ржет, что этот самый зуб Миха уже успел потерять, авансом типа), что вчера ночью, распивая под окнами этой самой церкви водку, они видели сгорбленную фигуру в накинутом на голову платке, когда Андрей посветил фонариком внутрь. Андрей говорит, что там она и померла. Церковь уже скопытилась, а бабка все ходила и ходила, свечки ставила. Вот и сдохла, прям рядом с алтарем, а когда труп нашли, то местные просто хуй забили, заколотили двери и окна, че с захоронением-то возиться, не до того им в деревне. — А может дед? — Миха задумчиво чешет нос, сейчас уже не очень-то уверенный, что у таинственного силуэта, мелькнувшего в окне между досками, был на башке старушечьий платок. — Неее, бабка это, че деду в церкви-то делать? — разумно возражает Андрей, и Миха не спорит. Пусть и кажется, что дед был бы круче. Слепой и жутко злой, вот так. — Знаешь, кто ты, Андрюх? — выдает вдруг Миха, когда они, наломав сухих веток, разводят хиленький, но все-таки костер. И умолкает, отчего-то глупо засмотревшись на отблески пламени, гуляющие по андрюхиному лицу. То подсвечивают алым пушистую челку, давно уже отросшую, то рисуют совсем хитрый прищур прижмуренным от яркого глазам. Так ваще классно — они будто разбойники, сидят друг напротив друга, между ними поигрывает разноцветными языками костер, не хватает вертела со спизженным поросенком. Миха лихо прикуривает от огня сигарету, чудом не спалив волосы, поглядывает на Андрея — типа зацени, а? Если заценит — значит, нарисует. Вот так, чтоб в образе, в каком-нибудь тряпье, с кинжалом и повязкой на глазу. Но тот смотрит почему-то не с восторгом, а с улыбчивым, подъебистым ожиданием, и Миха вспоминает, что не договорил. Тут же начинает торопиться, балаболить заплетающимся языком, яростно размахивая тлеющей сижкой и правда, как кинжалом: — А! Хозяин леса, во! Все тропинки тут знаешь, меня водишь, тебе типа зверье истории рассказывает, и на самом деле… Пламя рисует Андрею розовый румянец. Он, все также с неясным, но трогательным лицом, зовет, перебивая: — Мих, — манит кивком к себе, типа подползи. И Миха ползет, елозит жопой по ржавчине опавших иголок, пока не оказывается с Андреем лицом к лицу. Сердце отчего-то гулкое такое, быстрое — и было ведь уже так, да? Точно, было! Последний, а может и первый, раз, кажется, когда его, еще в школе, посадили за парту к первой красавице класса со сказочным, принцессным именем, будто шорох ветра по кронам деревьев — Олеся. Только она дура была, конечно. Ну, как все девчонки, будто нормальные среди них есть. Миха сидел рядышком и все мучался, старался не ерзать сильно по скамье, а то как бы ее ненароком локтем не ткнуть, ну или под партой не пнуть случайно — разноется же. Телки, блин, эти… Юбочку ей помял случайно, и все, враг народа до конца твоих дней. Дура, в общем. Зато вылитая принцесса из той сказки, что они с Шуркой катали в толстой, общей тетрадке, помятой и распухшей от воды. Это они в болото мертвецов ее уронили, было дело. Вопили друг на друга — ой, пиздец! — больше матом крыли на самом деле, чем выуживали труд своей жизни из подгнившего местного озерца. А когда спасли — долго еще ржали как черти, катались по пыльном пустырю, задыхаясь от хохота. Влетело потом за изгаженные шмотки — жесть. Сами тогда еще глупые были, не знали, что самые классные истории рождаются без романтики и без принцесс. Вон, как у Андрюхи — про трупаков или веселых троллей, про упырей и лесную нежить. Никаких тебе девчоночьих соплей! Короче. На Олеську-дуру Миха все пялился краем глаза, смотрел, как трепещут у нее светлые ресницы, когда она, прикусив язык, аккуратно выводила буковки, как завивается легкая золотистая прядка у виска, слишком коротенькая, чтобы попасть в косу, лежащую на плече. Смотрел, смотрел. И сердце иногда вот также, заходилось в горле непонятно отчего. У Андрюхи тоже ресницы светлые. А сейчас с правой стороны — рыжые, как опавшие иголки под жопой, это от костра так, все бликует, красиво очень. Щека — как янтарь подсвечена. И с ним зато —- про что угодно можно. Какая бы Олеська-принцесса стала бы спирт в толчке хлебать, а потом орать и гоготать на весь лес голосом Каркуши про гомосэков, хуи по переписке и медсестру Наталью. — Это, Мих, оберег твой, — Андрей вытягивает из нагрудного кармана своей голубой рубашки шнурок с каким-то темным камешком. — От мудаков. Чтоб реально работал типа. Пока носишь — точно к тебе никто не налипнет. Миха сглатывает — сам не зная чего, глупо хлопает глазами и открывает рот — запомнил ведь, значит, сука, слушал! В такие моменты, если они достаточно ужраты (бухлом или смехом — неважно), чтоб сцепиться в бессмысленной драке, Андрюха обычно пытается сунуть палец ему в эту дебильно раззявленную пасть, прям в дырку на месте выбитого зуба, а Миха, конечно, яростно отбивается, он, че, кот что ли, чтоб пальцы ему в рот пихать. Только сейчас драки не будет. Вместо нее сонная какая-то тишина, лишь потрескивают в огне ветки и шелестят сосны. Магическое таинство, шаманский ритуал индейцев. Луна подмигивает с чернильных небес. Миха на автомате нагибает голову к Андрею — чтоб тот шнурок этот ему на шею нацепил. А Андрей, не раскусив движение, сам тянется навстречу, и… — Блять! — они неловко, но зато очень звонко стукаются лбами и ржут (а любая телка обиделась бы, так-то вот!), потирая ушибленные бошки. — Давай нормально, — после паузы говорит Андрей, быстро накидывает на склонившегося Миху шнурок, убирает руки и улыбается, скромновато как-то для самого себя. А у Михи слова застревают в горле, как вчера — рыбий хвост. Водку-то они закусывали как полагается — селедкой из пластиковой банки. Миха хвалился, что сможет вот эту вот часть, рыбную жопу, заглотить целиком. Запрокинул голову, распахнул пошире рот, и давай пропихивать ее туда. Андрей, одобрительно завопив, предложил помочь, уже потянулся жирными от селедки пальцами к михиной пасти, чтоб протолкнуть торчащий хвост, и вот тут-то Миха и подавился. От души, блять. Так, что Андрюха под общий гогот и михин жуткий кашель еще долго колотил его кулаком между лопаток, пока Миха, безуспешно утирающий текущие по роже сопли, не схаркнул на землю селедочные ошметки. (“Вижу неделю пьянства”, — Андрей с лицом пророка, поковырял их палкой, типа как по птичьи останкам гадают или кофейной гуще. Михе даже пояснять не надо, сразу понял, че к чему. “А еще — конский хуй”, — с той же загадочной рожей завершил Андрей свое предсказание, и Миха зашелся в очередном приступе хохота.) Щас он тоже давится, уже реально так, не метафорически, на автомате стучит согнутыми пальцами себе по груди, ребра отзываются глухим звуком, потому что внутри там пусто, сердце трусливо ухнуло вниз. Давится то ли слюнями, то ли спасибом, то ли чем еще, чему нет на самом деле слов. Чем-то что царапает изнутри похлеще жестких плавников и острых костей, что не выблюешь так просто, сколько не выбивай из себя — не выйдет. — Селедка? — понимающе спрашивает Андрей, и Миху разбирает ржач, мощный, до слез. И от этого закашливается он только сильнее, лающе, на весь, блять, лес. Андрей сначала чего-то замирает, дергает ртом в улыбке, отражая михин смешок. И вдруг — охуел? — размахнувшись, с чувством заряжает Михе по подрагиваюшей спине, то ли первая помощь, то ли просто — к себе толкает. Миха от неожиданности валится на него всем своим костлявым весом, прижимает к земле и тут же вскакивает на колени, приподнимается на руках, готовый, если че, отстоять свою честь. Оберег болтается на шнурке, врезается Андрюхе в подбородок, и тот зачем-то (Миха не может отвести взгляд, сердце — давно уже провалившееся в пятки, теперь пробило дырку и упрыгало в кусты к березовым вурдалакам) ловит блестящий камешек ртом. Завершает ритуал что ли, отстраненно думает Миха, вздрогнув над ним как-то по-животному, все-таки маг воды, хозяин леса. Андрей открывает один хитрющий синий глаз, плюется камешком в сторону (тот так и болтается туда-сюда у Михи на шее как разбойник на виселице), а потом ловит Миху за уши — тот ойкает, снова потеряв равновесие — они с хрустом врезаются носом в нос. И в этот раз Андрей толкается в пропасть на месте зуба не пальцем, а горячим, пахнущим табаком языком. И вот какая девчонка смогла бы так?