Бремя

Цзян Чэн присутствует при казни Вэнь Цин, потому что таков его долг. Так что это происходит на глазах у всех мало-мальски выдающихся представителей общества заклинателей (и чуть сверх того), на самом оживленном сборище года: он падает в обморок. В последний миг ему вспоминается старое, источенное жуками дерево за стенами Пристани Лотоса, о котором шептались все его сверстники, гадая, под каким ветром оно наконец рухнуло. Когда он приходит в себя, последние лучи солнца уже мягкими полосами ложатся поперек постели, и все дневные труды еще впереди. Язык царапает по зубам, как песок. Болят даже голени, о которых он редко сколько-нибудь задумывался. Разум тоже подвергся необычайному грабежу: исчезли повторяющиеся мотивы его сновидений — потеря Ядра или пальцы родителей, переплетенные на камнях. На их месте остался один-единственный образ: мальчишка, наполовину затопленный проливным дождем. По крайней мере, тут есть над чем поразмыслить, решает он. По крайней мере, он каким-то образом остался в постели, а не вывалился оттуда большей частью себя. Он натягивает халат, в котором смотрел, как умирает Вэнь Цин. Он усаживает себя за стол и разыгрывает главу Цзян наилучшим возможным образом. У него начинается головокружение — не раз и не два, хотя он уже сидит. Повод встревожиться; он всегда был достойным заклинателем, господином своих чувств, и духа, и тела, и так далее; закаленным крепко, как его меч. Даже в глубочайшем горе Саньду-шэншоу следует прямому пути. Никакого повода тревожиться. Разве он — как весь заклинательский мир — не прошел через потрясение? Долина смерти разверзлась перед Цзинь Цзысюанем. Перед… Он пробует грубовато подбодрить самого себя — в духе того, как мог бы подбадривать кого-нибудь из удрученных младших шиди, или чего хотел бы получить от отца; но его только трясет. Что-то в нем хочет вырваться. Он не может себе позволить никаких выплесков, иначе всё точно покатится в преисподнюю. Так что он работает; и он засыпает; и ему снова снится Вэнь Нин.

***

Три дня спустя он распростерт на главной площади Безночного города, и Цзян Яньли судорожно дышит в его руках. Его жизнь чудесна одним: когда он думает, что хуже и быть не может, ему всегда доказывают обратное. И еще это чувство, набухающее в нем: точно зверь, слишком дикий и исполинский для клетки его тела. Он уже чувствовал подобное раньше: как раз тогда, когда Вэнь Чжулю уничтожил его родное ядро. Руки, слишком много колотящих рук, чудовищно переполнили его плоть, а потом разлетелись на части — не ошметками внутренностей, уж лучше бы так, Низвержение славно притупило ему чувствительность, — но ничем. И сейчас он переполнен, внутри него точно есть что-то, и оно сформировалось достаточно, чтобы вырваться наружу. Он цеплялся за это чувство, тогда, и не смог предотвратить взрыв. Быть может, время попробовать… Это “что-то” захватывает его меридианы. Не как кошка, готовая сгрызть добычу. Так хватаются за веревку, брошенную утопающему. Каждый думал, что это за Призрачным Генералом стоит следить; после столь драматичного боя на ступенях, по которым поднимался и сам Цзян Чэн. Вэнь Цин, как думали, угаснет тихо. Вот так Цзян Чэн и понимает, что принял гостью внутри себя; что пытался совладать не просто с памятью о старом горе или предчувствием нового, но с личностью: он понимает, что это Вэнь Цин, когда она, пока недостаточно осознавая себя, чтобы использовать какую-то еще его часть, останавливает то, что стало бы смертью его сестры, осушая его новое ядро с такой же стремительностью, как если бы из фонтана с карпом вынули пробку.

***

Он любит Цзян Яньли. И всё же он никогда не рассказывал ей всего; они с Вэй Усянем с детства были в этом едины, хотя она, бывало, всё узнавала сама и тем не менее держала при себе: со свойственной только ей неодолимой мягкостью. Они покрывались потом и мучились осознанием, что она не станет спрашивать о чем-то, в чем они не были готовы признаться. Пока что сестра спит под судорожной охраной старшей госпожи Цзинь. Даже плач Цзинь Лина ее не будит. Цзян Чэн не смог бы заснуть, даже если бы не жил — не переживал — за двоих. У Цзян Чэна есть десять тысяч вопросов к Вэнь Цин. Одно из немногих, думает он, преимуществ такого шисюна, как Вэй Усянь — Вэй Усянь хорошо приучил его к невозможности добиться удовлетворительного ответа. — Ты ведь, — начинает он. Обрывает себя: в Башне Кои слишком много ушей. Его рот беззвучно раскрывается: “Да”. — Кто я, — пробует он, чтобы удостовериться: понимает ли она, что взяла на себя. Или во что оказалась втянута. “Глава Цзян”. — Как? Дух, похоже, готов сотрудничать. Но сноровки скорее недостаёт. — Ты останешься так? Тишина тянется — так мучитель выкручивает руку в суставе. Его язык покалывает. Слишком сложный вопрос, вдобавок? “Похоже на то”.

***

В ужасном недостроенном садике, центром которому служат гниющие лотосы, они узнают, что Вэнь Цин может говорить так долго, как пожелает, хотя и в странном ритме, но… Уши. Она упражняется в нанесении громадных штрихов грязной водой по опорной стене. “Я уйду, если ты того хочешь. Я не останусь с тобой насильно”. “Куда еще ты можешь пойти”, пишет он. Разобрать теперь труднее, и когда он понимает, что это шутка, то разбивает костяшки о ближайшую статую: “У тебя не найдется подходящих собак?”

***

— Вэнь Цин спасла меня и мою сестру, — говорит Цзян Чэн Цзинь Гуаншаню; благо, тому неоткуда узнать, насколько недавние события имеются на деле в виду. — И смертью она расплатилась за все прочие свои дела. Со всем уважением, глава Цзинь: не сохранилось ли у вас что-то, с ней связанное? Если я смогу похоронить что-то для нее, это избавит меня от долга перед ней. А вы сможете стребовать с меня цену позже — когда у Пристани Лотоса и в самом деле появится, чем платить. Разве могут сейчас какие-то подозрения прилипнуть к Цзян Чэну? Нельзя быть материально заинтересованным в клане, который уничтожили до последнего щенка. Не раз было доказано, что это не он — заблудший сын, что он не может воскрешать мертвых. Когда ему, наконец, отдают по локону волос — ее и Вэнь Нина, он даже проявляет уважение к Цзинь Гуаншаню и не упоминает, что это ему следовало бы запретить общаться со свахами. Он возвращается в отведенные ему комнаты. Расслабляет руки, позволяет им взяться за тушь и кисточку. Он, хотелось бы надеяться, читает теперь лучше, как Вэнь Цин лучше пишет. “Он по-прежнему видит на твоем лице печать утраты. Он думает взнуздать тебя ею, чтобы легче тобой управлять”. И больше выплескивается наружу: “Если ты выдашь меня, он может открыть тебе сундуки ордена Цзинь. Он всегда пытался выведать секреты самосовершенствования моего дяди. Даже сам факт такого моего существования — сродни монете. На твоем месте я бы так и сделала”. Он морщится. Это его собственная гримаса, думает он. Не выражение, какое он видел на лице у Вэнь Цин, пока она была отдельным существом. “Оставайся на моем месте. Мы не… обсуждали ничего подобного раньше”. Осторожно; не политика ли когда-то развела их, когда сидеть рядом с ней было легче, чем мечтать? “О чем еще мне было думать? О редисе? О том, как удержать твоего брата на ногах и хотя бы наполовину в здравом рассудке?” Слова накатывают, точно волна прилива; потребовались бы немалые усилия, чтобы остановить ее. “О том, как ты последний раз взглянул на меня — как на землю, отданную без боя?” Тогда он понимает, чего стоит Вэнь Цин быть с ним полностью честной. Чувство, что ей нечего терять, кроме него. Он чувствует щемящую боль в области сердца, усталость еще более глубокую, чем его собственная: потому что ей нет выхода. “О чудесах”, пишет он, и тянется к шкатулке, которую он получил от Цзинь Гуаншаня. Его глаза закрываются сами собой. Когда он снова открывает их, крышка уже распахнута, но содержимое не тронуто, и Вэнь Цин внутри него шевелится снова. Он и не думал на самом деле, что это сработает, но когда она спрашивает: “Где Вэй Усянь?”, первая его мысль — яростная, эгоистичная. От всего сердца делишься всем, чем можешь, и всё равно постоянно остаешься на втором месте. “Дело не в том, чего я хочу”, пишет она. “Я хотела тебя. Мы ничего не могли с этим поделать”. И следом: “Так где наш местный темный заклинатель?” “Бежал с помощью Лань Ванцзи”, отвечает он. В уголках глаз собираются морщинки, что это за… ах, да: она смеется, высокий звук звенит у Цзян Чэна во рту; сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз смеялся вот так? “Выходит, я всё-таки его освободила”, пишет она. “Мы с ним наконец квиты, хотя, похоже, у тебя я теперь снова в долгу”.

***

Без Цзинь Цзысюаня Цзян Яньли приходится стать ещё больше Цзинь, как будто взваливая на плечи долю, брошенную павлином. Цзян Чэну неохота хорошо отзываться о Цзинь Цзысюане — своей смертью он привел всё в настолько ужасающий хаос, как ни за что не смог бы при жизни; но именно так Цзян Чэн всегда понимал устройство брака, если не в исполнении его родителей: переплетение, обмен и снятие бремени, растворение двух обособленностей. Когда поток ее траурных обязанностей иссякает, чуть ли не первым делом младшая госпожа Цзинь говорит ему: — А-Чэн, тебе стоит отправиться домой и подождать. Ему не нужно говорить: кого. Они с Вэнь Цин заперты в Башне Кои, пока всё вдруг не кончается; пока их чуть ли не выпроваживают, услужливо хлопоча. Цзян Чэн слышал, что Цзэу-цзюнь вмешался и подсказал дать главе Цзян вернуться к восстановлению своего ордена. Цзян Чэн не уверен: зашифрованный ли это комментарий о том, из чьих средств они оба финансируют свои стройки, забота о материальном ущербе дому его названного брата, если Цзян Чэна станут задерживать дольше, или простая человеческая доброта. Теперь, когда он носит внутри Вэнь Цин, он глубже осознаёт, что может скрываться за улыбками и выражением лиц. Вэнь Цин поджимает их общие губы и шепчет: — Уж думаю. Он отправляется домой и ждет. Многие ждут. Или выслеживают — по существу, то же самое ожидание, только в нем больше формальностей и задержек. Неясно, жив ли Вэй Усянь, но Лань Ванцзи в этом, похоже, уверен: упоминания о нем то и дело всплывают во всеми позабытых концах цзянху. Цзян Чэн не уверен, если на то пошло, жив ли сам Лань Ванцзи; но представители ордена Лань, посланные усугубить его страдания из-за налога на шелковичных червей, или экспорта вина, или соглашений о вредных сорняках, сжимают губы таким образом, который подразумевает, что некогда их краса и гордость, Ханьгуан-цзюнь, сейчас не занят ровно ничем, достойным возвеличивания; а не таким образом, который подразумевал бы, будто тот мертв. Вэнь Цин в основном молчит, пока Цзян Чэн занимается своим главным делом — притворяется, что его орден Цзян тот же самый, как и при Цзян Фэнмяне. Прием учеников и изредка их изгнание, торговля, плотницкие работы, разрешение споров. “Это последнее не поручай никому другому” — единственный ее наказ. Подсчет свершений, подсчет имущества, подсчет человеческих потерь. Когда он пытается утешить нового ученика относительно этого последнего, он, по крайней мере, спрашивает ее совета — как они договорились прежде, пошевелив пальцами ног. Так приходит обескураживающее осознание: хотя она могла опекать — могла бы возглавить — орден, Вэнь Цин, в целом, любит людей еще меньше, чем Цзян Чэн. — Но у тебя хорошо получается с ними, — говорит она чуть позже ночью. — Это… вышло не сразу, не скоро. Но ты вселил в него немного надежды, и это главное. Он начинает думать, что если бы они с Вэнь Цин были женаты, он видел бы ее по три раза или по нескольку часов в день и был бы доволен. В нынешнем положении их единственный выбор — либо целиком проживать каждый шаг друг друга, либо полностью отказаться от сознания, подобно марионеткам. Цзян Чэн никак не может не бояться того, что означает пересечение двух крепостей в тайнике его головы. Но она тоже такая. Но есть и отдушины: несколько их. Например, он перестал пить что-то, кроме чая. Ему не кажется больше правильным чувствовать такую жалость к себе, что его тошнит прямо с моста, потому что нельзя же так уронить — даже не лицо, а состояние внутренних органов — перед медицински одаренной любовью всей его жизни. И хорошо, говорит он себе. Теперь, когда это также ее руки и ноги, у него появился повод относиться к своему телу более добродушно. Теперь, когда он — ее единственный мешочек-цянькунь. — Я всегда заботилась о себе сама, — говорит она. Такая искренность истощает их, словно боль; но вслед этому они открывают в себе больше пространства. Ее тело — пепел на ста ветрах. Она не может распространять никаких трактатов, которые пишет — или пишет за нее Цзян Чэн. Цзинь Гуаншань отправил сотни адептов, включая часть из ордена Цзян, чтобы найти и, хотя такого приказа нет ни на бумаге, ни на словах, убить его бывшего шисюна. Лотосовые пруды в Пристани Лотоса были разорены, а новые лотосы растут в них, как волосы на подбородке Цзян Чэна — то есть, в основном никак, — и Цзян Чэн никогда не был невосприимчив к символике. И всё же Вэнь Цин тоже здесь, и за ней, впервые по-настоящему в его жизни, можно ухаживать. Он не станет заставлять ее побуждать его проявлять заботу, так что ей не придется нести это бремя. — По временам мне хотелось запихнуть А-Нина себе под кожу, чтобы только уберечь его. — Не так уж много там места, — говорит он. Она моргает его ресницами и смеется. Цзыдянь, тотчас же, змеино скользит по руке, как это бывает, когда он отдает и забирает контроль чересчур быстро. Цзыдянь узнаёт владельца. Им овладевает странное желание ударить кнутом себя. Он не поддается. — Спасибо, — с легкой иронией произносит Вэнь Цин. Порой он также лежит в постели и трогает себя. Он делает это раз в неделю, как в свое время — с невыносимым спокойствием — рекомендовал отец. Вэнь Цин в это время, кажется, отстраняется от тела, или по меньшей мере от осознания, какие именно люди обитают в этом теле. Усталость врача от целого города — он может себе это вообразить. Хотя он надеется, что она не совсем бесстрастна; надеется, что это не то, как она думала о Вэнь Жохане. Сегодня Вэнь Цин говорит: — Можно мне? Она не всегда уверенно обращается с его руками, хотя с легкостью управляет его ядром. Насколько он помнит, клан Вэнь всегда славился работой над ядрами, а Вэнь Цин еще в Илине трудилась над его меридианами, и готовила снадобья, и ее иглы неизменно штопали запекшееся месиво, оставшееся от его тела после кнута для наказаний и потехи Вэней. Она размечала его меридианы для завершающего касания Баошань-санжэнь. Он говорит “да”, хотя это не выражает и малой толики его чувств. Она приютила его, когда он плакал и был хрупким, как яичная скорлупа, из которой высосали желток. Их руки очерчивают его шрамы. Крохотные возвышенности на коже, между которыми нет нетронутых широких равнин. Выступающий, точно дамба, след от хлыста на его груди — где ее двоюродный брат не отказывал себе в удовольствии. Были ли у нее раньше какие-то шрамы? — вдруг задумывается он с ужасающей неуверенностью. Он не сказал ничего, но их руки поднимаются и меняют угол, точно в поклоне. А. Она же слышит его. Проклятье, всё то, о чем он думал без доброты, или порядочности, или хотя бы без смелости не сожалеть… — Думай о Пристани Лотоса до того, как пришли Вэни, — предлагает она. Он ожидал бы, что Пурпурная Паучиха появится из-за угла и накричит на него. Ожидал бы сотню учеников, которых здесь больше нет. Он ни за что не ожидал бы Вэнь Цин. — Счастлив ли ты теперь, когда видишь это моими глазами? — Да, — говорит он. И добавляет, чтобы показать, что суть от него не ускользнула: — Для тебя эти перемены не обязательно означают провалы.

***

В другую ночь он предлагает ей всё свое тело целиком, так надолго, как она пожелает. Она идет к концу пирса — не к лодочному причалу на реке, а к одному из небольших озер, любимых его матерью. Он перестраивал пирс и прилегающий павильон исключительно по собственной инициативе. Строение отстоит чуть вдали от остальных, и он действительно подумывал о том, чтобы позволить озеру снова поглотить его, но еще он подумал, что кто-нибудь в Пристани Лотоса всегда будет искать место для уединенного отдыха. Никто не посмел бы сказать, что Цзян Чэн не чтит сам дух этого понятия, даже если фактическое состояние дел на редкость плачевно. Он пытается увидеть Вэнь Цин, как мог бы со стороны: Вэнь Цин, какой помнят ее сейчас все, кроме Цзян Чэна — вызывающе-прямая спина маленькой худощавой фигурки, почти что серой в освещении сзади — солнце было бы у нее за спиной. В действительности она сидит на деревяшке и болтает ногами в воде, как ребенок — хотя ей приходится управлять значительно более крупным весом. Ветер вздымает и перемешивает чистый ил у ее лодыжек. В конечном счете, лотосы снова заселят грязь; а пока им нужно подождать, и пусть семена спят и видят сны. — Я счастлива у тебя, — говорит она, как будто он спрашивал — и он спросил бы, не правда ли, если бы мог стоять на противоположном от нее крае пирса, сжав кулаки, как привык при мыслях о ней. — Я жду, — говорит она осторожно, — пока Вэй Усянь не вернется к нам. Может, для А-Нина тоже не всё потеряно, если он сможет вернуть мне то, чем я была. Но это третий или четвертый мой шанс, и я не хочу просто сидеть и ждать. Спросишь ли ты меня еще раз, Цзян Ваньинь? Проси о том, что я могу дать.