Последний день в школе

«DENN!!! DU BIST!!! WAS!!! DU ISST!!! MEIN TEIL!!! NEIN!!! DAS IST MEIN TEIL!!!..» — жуткие хриплые вопли, эхом отражаясь от дрожащих стен, разносятся по квартире. В комнате Игоря гудел и мерцал экраном невыключенный компьютер, слегка колыхались от дуновения ветра занавески. — Вставай! Встал, блядь, кому сказала! ВСТАЛ, НАХУЙ!!! — прорезается через звуковой заслон мерзкий, дребезжащий голос матери. — Да как выключить эту хуйню?! — Мать, — Игорь вяло отпихивает её от себя, не открывая глаз. — Ты чё, ёбу дала? — Встал! — Татьяна встряхивает его за плечи. — Отъебись, — он закрывает лицо ладонями и отворачивается, пытаясь защитить глаза от бьющего в них света. — Встал, я сказала! — она с глухим стуком бьёт его кулаком в лоб. — Да ты чё, совсем охуела?! — он, подскочив, пытается пнуть мать ногой, но та ловко уворачивается. — ДА! Да, я охуела! А ты какого хуя компьютер не выключаешь? Тварь ебучая, ты почему не выключил компьютер?! Щас за электричество намотает, кто платить будет?! Ты?! — И ты из-за этого припёрлась? — он кривится, потирая красные от недосыпа глаза. — Нет, — не сбавляя обороты, продолжает Татьяна. — Какого ёбаного хуя ко мне припёрлась с утра какая-то манда из твоей школы и говорит, что ты там уже три недели не появляешься, что на тебя, блядь, заяву пишут, что на тебя опять жалуются… Не слишком ли много новостей для одного утра? — Да не визжи ты. И так голова болит, — Игорь встаёт с дивана, продолжая тереть глаза. — От вопроса не уходи, блядь! — Почему тебе не похуй? — он не глядя шарил ладонью по дивану в поисках штанов. — Компьютер этот ебучий выключил, блядь! — рявкнула Татьяна. — Чё ты приебалась к моему компьютеру? — он зевнул. — ТВОЕМУ? Нихуя себе новости. Ты сам себе на компьютер заработай — и вот держи его включённым хоть сутками, а пока это мой компьютер и моя квартира, понятно тебе?! Всё моё! А твоя тут только грязь на шее! Понятно?! — Да, — кисло отозвался Игорь, подошёл к системному блоку и большим пальцем ноги нажал на кнопку отключения питания. — Да ты, блядь… — только успела гневно начать Татьяна, как Игорь уже вышел из комнаты. — А эта манда что, ещё здесь? — послышался его удивлённый возглас из коридора. Застывшая в дверях испуганная учительница пересеклась с Игорем взглядом и растерялась ещё больше, не зная, стоит ли после такого с ним здороваться. Теперь она понимала, и почему никто не хотел связываться с семьёй Гнатюков, и почему отправили на эту суицидальную миссию именно её, — как человека нового и не знавшего, с чем ему предстоит столкнуться, — но было поздно. Нельзя же просто сорваться и уйти? — Здравствуй, Игорь, — её губы дрогнули в подобии улыбки. Игорь на приветствие никак не отреагировал. Привалившись плечом к стене, он разглядывал девушку отстранённо, будто неодушевлённый предмет, и лицо его не выражало абсолютно никаких эмоций. — Так что вы говорите? — вновь обратила на себя внимание Татьяна. — Три недели его не было? — Да, — учительница невольно раз за разом возвращалась взглядом к Игорю, который с тех пор, как вышел из комнаты, практически ни разу не пошевелился и не переменился в лице, безэмоциональном и жутком, как посмертная маска. — И… родители его одноклассника обратились в полицию. Он в больнице. Сергиенко его фамилия, понимаешь, о чём речь, Игорь? — Отвечай, когда спрашивают, — шипит Татьяна. — Да, был такой, — в его прозрачных, как стекляшки, глазах всё так же не отражается ни единой эмоции. — И… ты помнишь, что ты сделал? — осторожно обратилась к нему учительница. — Ничего, — равнодушно отозвался Игорь. — Вот видите, — Татьяна улыбнулась, но глаза её оставались такими же, как у сына: невыразительными, холодными и страшными. — Наверное, вы его с кем-то перепутали. А в школу он сейчас пойдёт. Соберётся и пойдёт. — Но… понимаете… на теле мальчика чёткие отпечатки зубов вашего сына. — Чего? — Татьяна вскинула бровь и перевела брезгливый взгляд на сына. — Ты не только ёбнутый на голову, так ещё и тупой совсем, что ли? Тот безразлично пожал плечами. — Ну и как они собрались это доказывать? — со скепсисом поинтересовалась Татьяна. — По стоматологической карте, — голос учительницы становился всё более тихим и робким. — Ну и… свидетелей много. — М-м… Даже так? — Татьяна цокнула языком. — Какой ужас, ой, что же делать… — лишённым интонации голосом проговорил Игорь и пальцами потянул уголки рта вниз. — В школу пиздуй, блядь! — прикрикнула на него мать. — А мы поговорим. *** Косые лучи, проходя сквозь прорехи в ободранных жалюзи, неровными линиями падали на крышку парты. Игорь с тоской перевёл взгляд на круглые часы в бледно-розовой кайме, теряющиеся на фоне такой же бледно-розовой бугристой стены. — Бля, еще полчаса сидеть… в этом говне… — Молодой человек, вы что-то сказали? — до его слуха донёсся старческий дребезжащий голос. — Тетрадь ваша где? Игорю страшно захотелось ответить: «В пизде», но он почему-то промолчал. Из горла вырвался только короткий вздох сожаления. — Я вот привыкла к вам, знаете, снисходительно относиться. Ну, что поделать, не получается у Гнатюка с математикой. Хорошо. Не получается у него с литературой. Тоже бывает. С химией, с физикой, с географией. Вы вообще понимаете, что аттестат просто так не дадут? Он молча смотрел мимо неё, укоряя себя за то, что своевременно не ответил фразой «в пизде». Если он скажет это сейчас, будет уже не в тему. — Ну, что молчите? — она поправила очки. — Сейчас весь класс, если вы не заметили, пишет самостоятельную работу. А вы что собираетесь делать? Сидеть и смотреть в окно? Вы в школу зачем вообще ходите? — Не знаю, — он безразлично повел плечами. — Доставай листок и ручку, если у тебя нет тетради. — Вероника Степановна, ну, я могу ему дать. Виктор обернулся к нему, стараясь не пересекаться с ним взглядом, и положил на край парты ручку и двойной лист в клетку. «А я тебя просил, что ли?» — тоскливо подумал Игорь. — Что у тебя за красный след тут? — Аня, соседка по парте, вдруг бесцеремонно положила ладонь Виктору на шею. — А, это от рюкзака. — Экий ты нежный, — она хихикнула. Игорь сжал пальцами стержень ручки и вывел поперёк листа крупными, дрожащими буквами: «Готовься к смерти». Его снова охватила злость. Снаружи бесконечной чередой проносятся машины, цветут вишни, птицы щебечут, идут по своим делам прохожие, которым повезло чуть больше, чем ему, потому что он вынужден сейчас сидеть здесь. Подперев подбородок рукой, он молча разглядывал невозмутимые спины Ани и Виктора. «Ненавижу». Их весёлые, шепчущие голоса шелестели едва слышно, но ему казалось, что они пульсирующей болью впиваются в мозг, отдаваясь многоголосым эхом. «Я тебя ненавижу, понимаешь? Я бы тебя удушил нахуй, грыз бы, как голодная собака кость, вытряс бы из тебя всю душу…» Он протягивает руку и гладит её по колену, немного задирая юбку. Её мерзкая, костлявая, короткопалая ладонь тоже у него на бедре. Их лица не меняют выражения. Наверное, кроме Игоря этого никто и не может видеть, поскольку он сидит прямо за ними. «Сдохни. Сдохни. Сдохни». Игорь нарисовал надгробную плиту с крестом, написав на ней едва вместившееся «Сайко В.Н.». Несколько раз пнув мыском ботинка спинку стула, он наконец обратил на себя внимание Виктора и молча протянул ему листок. Тот посмотрел на него, пошевелил губами, что-то черкнул карандашом и через несколько секунд вернул его обратно. «В.Н.» исправлено на «В.И». Точно. Он же Игоревич. Тихо, сквозь звуки дыхания, шуршания, смешливых перешептываний, за окнами шелестит тополиными кронами тёплый майский день. Он попытался нарисовать штандарт НСДАП. Получилось криво. Злость текла по венам вместо крови. Подавляемая ярость кипела в самой глубине сердца. Рука надавила ручкой на лист так сильно, что порвала тонкую бумагу. Игорь закрыл глаза, отключаясь от нудного голоса учительницы, от этого душного класса, где с прошлого века не проветривали и не делали ремонта, где вечно воняет какой-то затхлостью и плесенью, а мел скрипит по доске так, словно водят ножом по тарелке. — Молодой человек, вы почему не пишете? — А вы диктуете быстро. Я не успел. — Может, мне ещё записывать вместо вас? Вы, молодёжь, лучше меня разбираетесь в этой всякой, технике, так сказать. Если ручки слабенькие и не поспевают, запишите всё на диктофон — я разрешаю. В классе послышались смешки. — Смешно, блядь, просто не ебу как, — бормочет себе под нос Игорь. — Ну, может вы скажете, что вызвало у вас затруднения? — не отставала Вероника Степановна, пройдя к нему, лавируя между парт. — Здесь нужно найти косинус угла между боковой гранью и площадью основания правильной треугольной пирамиды… Вы не знаете, как найти площадь основания? — Он, может, и площадь треугольника не знает, — очень тихо, но так, чтобы все слышали, говорит Марина Лагутенко. — Как найти площадь треугольника? — оборачивается к нему Таня Мазур. — Зачем ты влезаешь, Тань? — огрызается за него Виктор. Он не скажет. И не напишет. Даже не потому, что не знает, как найти площадь треугольника или косинус угла между площадью основания и ребром пирамиды. А потому, что они того не стоят. Он им такого одолжения не сделает. Он их так бесконечно презирает, что, обратись его презрение в материальную форму — испепелило бы их всех к чёртовой матери. С детства он ощущал брезгливость к людям, воспринимая их как помеху для реализации собственных дел. С возрастом эта брезгливость переросла в тихую холодную злобу. — И правда, как найти площадь треугольника? Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет… — к нему склонилось лицо Вероники Степановны, лоснящееся и морщинистое, напоминающее печёное яблоко, которое поваляли в песке и забыли в тёмном сыром месте на недельку. У неё изо рта тянуло кислым. — Мне надоело биться с тобой, Игорь, с твоим хамством и ленью. Тебе место в коррекционной школе, Гнатюк, а не среди нормальных детей. Ему показалось, что он падает вниз в бездну злобного безумия. Глаза рвались вон из глазниц, словно трескающийся лёд, а сердце его бешено колотилось, будто пытаясь пробить себе выход через грудную клетку. Похожее состояние у него было, когда он давно, ещё в детские годы, запер в подвале соседского полудурка Алёшу. Алёша был не то чтобы умственно отсталый… А может, и был? Как ещё назовешь мягкотелое существо, неспособное за себя постоять, дать сдачи, ответить на грубость грубостью? Безусловная доверчивость и чрезмерная добросердечность не котируются в прожжённых заводской копотью провинциях восточной Украины. Он был не таким, как надо, и этим вынес себе смертный приговор. В тот день он таскался за компанией Игоря, задавал идиотские вопросы, и отказывался отвалить, чем всех страшно разозлил. Унижать его не было смысла, — на всё он отвечал лишь глупой улыбкой. Игорь тогда, как негласный лидер компании, предложил заманить его в подвал пятиэтажной малосемейки на Коробова, где, по слухам, ютились цыгане-колдуны и кто-то надрывно выл по ночам. Они все знали, что ключи дворник прячет в нычке под черепичной поверхностью навеса над дверью. Они оставили Алёшу там, и Игорь благополучно забыл о нем, когда все разошлись по домам. А когда вспомнили, было уже поздно. Тот то ли покалечился там, то ли крыша у него поехала, — что-то ужасное с ним произошло. Но Игорь точно был ни при чём. Он просто запер этого придурка там и всё. Больше ничего. Во всяком случае, он так помнит. Разве он забыл бы, если бы что-то сделал? Он не мог забыть. Он же не умственно отсталый, в отличие от Лёши (ха-ха). Неважно. Скандал был ужасный, матери огромного труда стоило его замять. Она домой пришла в состоянии какой-то животной ярости, зажимала ему рот ладонью, царапая длинными ногтями щёки, и хлестала ремнём по заднице и ногам, заглядывая в глаза и монотонно задавая одни и те же вопросы: почему он такой тупой, почему он такой дегенерат, почему он не додумался сделать это (он так и не понял, о чём речь) где-нибудь в лесу или за гаражами, чтобы никто не видел, почему он опять подставляет свою мать, за что он её так ненавидит, и будет ли он ещё в дальнейшем так себя вести (последний вопрос был задан раз десять минимум)? Он потом долго лежал в постели, потому что всё болело, и тело, непослушное, подламываясь и дёргаясь, не давало подняться, и думал, что подохнет. А ещё подумал, что если не подохнет, то обязательно «ещё будет». Много-много раз. Потому что он ненавидит их всех. Он бы их всех тут поубивал или перекалечил так, чтобы они провели остаток дней в горести и телесных муках. И Витя такой же, паршивый предатель. Переметнулся в ряды серых воротничков, клеймёных овец с покорными глазами, серых рож, невыразительных, как сырые оладьи, которые сейчас заткнулись и пялятся со всех сторон, как неграмотные крестьяне петровского времени на оленёнка с двумя головами, законсервированного в формалине. Аккуратненький такой, чистенький, все учебники в обложках, тетради идеально заполнены, без грязи, помарок и ошибок. И соседка такая же, шалава ёбаная. Игорю хотелось прямо здесь завалить его на стол и избить до полусмерти, переломать ему все рёбра, разодрать одежду в клочья, насиловать его, как можно более жестоко и больно, рожей в грязь! Он подумал, что какую-то долю его отношения к ним они всё же прочувствовали на собственной шкуре. Колю Парчука он бил ребром ладони по роже и по шее, Мишу Стольгиченко — и ногами, и руками, и сверху кулаком по голове, и ещё портфелем, всякое бывало; Серёжу Николаева душил сзади, поднимал под мышки и пинал коленом под зад. Остальных вообще чем угодно, в том числе футбольным мячом, камнями, палками, скамейкой, учебниками, линейками и указкой, и задубевшей дохлой крысой, которую держал за хвост. Бил локтями в нос и пинал в живот. А Никиту Смирнова он вообще однажды схватил за волосы и тёр рожей о набелённую стену кабинета украинского языка и литературы, на которой остались потом кровавые разводы от Никитиных соплей, а рожа самого Никиты сделалась белой, как у клоуна. А Крупко-то раньше любил пообзываться, а Игорь его — р-раз! — цапнет за волосы и ткнёт рожей об угол. Тот губы разобьёт и потом обзываться уже не может. Шепелявит только и слюни свои глотает кровавые. — Я тридцать пять лет работаю в школе, и такого я ещё не видела, — голос Вероники Степановны громоподобно звучал в классе, где воцарилась мёртвая тишина. — Тебе не на второй, тебе на третий год надо оставаться. Может, тебе перейти в особенную школу для тупых, Гнатюк? Виктор покраснел до корней волос и опустил глаза, его губы поджимаются и подёргиваются. — Ты чего? — испуганно спрашивает Аня. Игорь огляделся и понял, что стоит посреди класса, сжав побелевшими пальцами ручку, которую секунду назад собирался до основания вонзить в глазницу Веронике Степановне. — Игорь! — Настя, рыжая, тощая и с кривым ртом, обернулась к нему. — Там это… тебя к директору вызывают. Он кивнул. — Тебя к директору… — кто-то ещё тронул его за плечо. — Я понял уже, — он перевел немигающий взгляд на Веронику Степановну. — Какое вам дело? Всё равно ведь скоро помрёте. Старая, больная, еле ходите, еле дышите, еле… — Пошёл вон отсюда, — глаза Вероники Степановны потемнели. — Помрёте скоро, — повторил Игорь. — Скорей бы уже. «Ещё чего, блядь, базарить с этой тупой мандой. Она меня ненавидит, и это взаимно. И вообще, какого хуя она "директор"? Она недостойна зваться директором. Ей очень хорошо подходит слово "директриса". И с "крысой" рифмуется». Минут пятнадцать-двадцать он провёл на четвёртом этаже, где практически всегда никого не было. Это и хорошо, и плохо. Хорошо — потому, что никто не доебётся до него. А плохо потому, что ему не до кого доебаться. Он сидит на полу, привалившись спиной к облезлой стене и блуждая по закрытым дверям классов немигающим взглядом. Когда одна из них открывается, в дверном проёме мелькает лицо какого-то паренька. Тот видит Игоря и мгновенно прячется обратно. Видимо, он с ним уже знаком. Ну, или хотя бы наслышан. «Математика уже должна кончиться», — скучающе подумал Игорь. — «Подловлю-ка я кого-нибудь в коридоре». Он снова спустился на второй этаж и оказался в кишкообразном коридоре, соединявшем два крыла здания школы. Звук шагов гулким эхом отражался от стен. «Да ладно?» — пронеслось в голове прежде, чем он успел обдумать свои действия. — «Ты?» Едва завидев Виктора, он метнулся к нему, с наслаждением успев заметить мелькнувший в его глазах страх. Прежде чем тот успел что-то сказать, Игорь коротко, не размахиваясь, ударил его сначала в лицо, а потом в грудь. Он хотел ещё схватить его за волосы и ударить головой о стену, но не стал. Закрыв голову перекрещёнными руками, Виктор вжался спиной в холодную, бугристую стену, выкрашенную всё той же грязно-розовой краской. Но его, судя по всему, никто больше трогать не собирался. Послышались удаляющиеся шаги. Выудив из портфеля тетрадь, Виктор молча выдрал из неё лист и приложил его к кровоточащему уголку рта. С таким видом, будто его всё заебало.

***

— Ну нет, ну вот Заводной апельсин — это отдельная тема. Я его, конечно, в пух и прах раскритиковала… — открыв дверь класса, Игорь услышал ноющий тенор учительницы МХК, Анны Сергеевны, коротко стриженной низкорослой женщины с некрасивым рябым лицом. — Без заключительной главы, не отражённой в фильме, произведение теряет свой изначальный посыл и превращается в оду бессмысленному насилию… — Но ведь насилие — часть человеческой жизни, его не может не быть, — прошепелявила тощая дылда Настя. — Оно было всегда, и без него, как бы, невозможно… «Я б тебе устроил насилие, блядь. Овца», — подумал Игорь. — Кто это у нас здесь? Опоздавший? Гнатюк что-то хочет сказать по теме урока? Не стесняйся, Игорь, — ехидно начала Анна Сергеевна. — Да, я хочу, — он прервал её. — Хочу сказать, что в Третьем Рейхе такие дегенераты, как ты, целенаправленно истреблялись. Пошла нахуй, лесбиянка ебучая. Она точно не промолчала, что-то ответила, но ему было уже наплевать. Он спустился на первый этаж, и, не обращая внимания на возмущённое бухтение вахтерши, вышел на залитое солнечным светом крыльцо, под которым облезлая тощая кошка доедала остатки голубя. Его уже ждали верные Федоряк и Хмельницкий, которые замерли по правую и левую стороны от него, как телохранители в дешёвом фильме категории Б, из числа тех, что ночью крутят по телику. — Ну, ты чего это… — робко начал Федоряк. — Ничего. — Она сказала, что ты трусость проявляешь, если уходишь от диалога… — Мне неинтересно, — Игорь прислонился затылком к шершавой кирпичной стене с занозами зелёной краски. — Надоело это ебланство. Последний раз я вообще сюда прихожу. Пусть стучат сколько хотят. Покурить есть? Хмельницкий кивает и достаёт пачку сигарет из наружного кармана замызганного рюкзака. — Честерфилд Ред? — Игорь морщится. — Других нет. — Ладно. Почепиздили отсюда. Они выбрались через пролом в заборе, нырнув в прохладную темень липовой аллеи. А Витька, мудак, блядь, пусть там контрольную пишет. Хуй с ним.

***

— Отстань! — девушка озирается и пятится назад, прижав сумочку к груди. Федоряк в прыжке бьёт её ногой в бок. Она вскрикивает и падает. — Помогите! — Я тебе сейчас, нахуй, помогу, — ухмыляется Хмельницкий и тащит её за волосы в сторону подъезда. Мальчик лет двенадцати, явно торопясь, пытается прошмыгнуть мимо них. — Эй, парень! Выпить хочешь? — кричит ему, смеясь, Игорь. Тот вжимает голову в плечи. — Да не ссы, иди сюда! — он показывает недопитую бутылку Черниговского. — Да зачем он тебе? — с подозрением спрашивает Федоряк. — Мы и сами можем допить. — Ты, это самое, серьёзно? — недоверчиво спросил мальчик. Игорь протягивает ему бутылку. Тот, морщась, выпивает несколько глотков. Капли пива стекают по его подбородку и падают на куртку, оставляя грязные потёки. — Мама с папой твои где? — В кино пошли. — А хочешь потрогать вот её? — Игорь указал подбородком на девушку, которую держал Федоряк. — Ну… — Да чё ты, давай. Ну? Он протягивает руку и трогает грудь девушки через майку. — Ну кто так трогает? — Игорь хватает его за запястье и суёт его ладонь девушке под юбку. Мальчик резко отдёргивает руку. — Ладно, можешь идти. До свидания. Мальчик поворачивается и делает несколько шагов. Игорь бьёт его ногой в спину. Тот падает у двери подъезда, ударившись подбородком о ребро ступеньки и тут же лишившись сознания. Игорь несколько раз наступает ему на голову, глядя на него тем же взглядом, каким смотрит на извивающихся червей, когда он топчет их ногами и раздирает на части. — В мире ничего никогда не делается просто так. Запомни это, — назидательно сказал Игорь, выливая на него остатки пива. — За любое удовольствие надо платить. — Скоты ёбаные!.. — девушка вырвалась, отвесив Феде оплеуху, и, переступив через лежащего на ступеньках мальчика, метнулась в подъезд. Они продолжили веселиться. Сидевшему возле ларька подвыпившему мужчине в костюме-тройке они изрезали руки, которыми тот пытался защитить лицо, до кровавого месива. В тринадцатом подъезде сидела «Красная шапочка» — пенсионерка, даже в летнюю жару не снимавшая красного шерстяного берета. Она в очередной раз назвала их малолетними отморозками и пригрозила обратиться в милицию. Игорь подбежал к ней и пнул её мыском ботинка в подбородок, повалив на землю, после чего с силой топнул всей ступней по её лицу. Со звуком «шмяк!» из её лица брызнул фонтанчик крови. — Ну ты изверг, — восхитился Федоряк. — Пиздец Шапочке, — констатировал Хмельницкий. Когда они проходили мимо рощи, к ним прицепился пьяный мужик, который нёс какую-то чушь. Они долго пинали его ногами, потом, обхаркав с ног до головы, бросили в овраг, возле ободранного двора со сломанными качелями, дырявого забора и проржавевших до основания отопительных труб, покрытых сгнившими тряпками. Когда опомнились и вернулись, чтобы украсть у него телефон, его уже не было. Ушёл. А они почему-то были уверены, что его убили. Чёрт знает, почему.

***

С этим гондоном получилось странно. С одной стороны, Игорь бесконечно укорял себя за неосторожность, за то, что отпустил шестёрок раньше времени и не взял их с собой, за то, что нанёс первый удар не со спины, за то, что не додумался нанести первый удар ножом… Ну да какая уж теперь разница. А с другой — жертва, способная оказать сопротивление, вызывает невыразимо больший интерес. На диком пляже, у поросшего осокой и рогозом берега реки, Игорь сидел рядом с распростёртым на песке телом, задумчиво глядя вдаль. Под затхлым дыханием близкой ночи всё вокруг казалась неприветливым и холодным. — Нихуёво ты мне навалял, конечно, — он улыбнулся, потрогал наливающийся лиловым синяк на скуле и утёр тыльной стороной ладони сначала выступивший на лбу пот, а потом льющуюся из носа кровь. — Но так приятно было осознать, что я всё-таки сильнее тебя. Оно того стоило. Он порылся в рюкзаке жертвы, вытащил mp3-плеер и жёлтый контейнер для игрушки из Киндер-сюрприза, положил их рядом. Не найдя больше ничего интересного, отшвырнул рюкзак в сторону. — Немного даже страшно было, ты же меня знаешь, блин. А это значит, что если ты выживешь, то… Парень вдруг издал мычаще-хрипящий звук, на его губах появились мелкие кровавые пузыри. Его руки, безвольно раскинутые в стороны, мелко задрожали. Игорь только сейчас заметил, что некоторые пальцы жертвы были разрезаны до костей, некоторые и вовсе отсутствовали. Задравшаяся бежевая куртка, казавшаяся теперь чёрной, обнажала покрытый многочисленными ранами живот. — Блядь, ты не сдох, что ли? — раздражённый тем, что его прервали на полуслове, Игорь закатил глаза. — Сука, да подыхай ты уже, живучий ты мудак! Он несколько раз остервенело всадил лезвие ножа парню в грудь, и тот затих. Его глаза медленно начали стекленеть. — Правда, немного даже страшно было, — поделился он, ложась рядом с мертвецом. — Если бы я не убил тебя… ну, и если ты бы не убил меня в таком случае, то ты бы точно настучал. И что бы я тогда делал? Игорь улыбается и дружелюбно похлопывает покойника по липкой от крови и песка щеке. — Вот так как-то получше будет. Он опирается затылком на плечо мёртвого парня и сквозь полуразомкнутые веки разглядывает остатки разрушенного моста, торчащего из мутной воды, как хребет мёртвого кита. — Как тебя там… Андрей? Есть же негласное правило: не убивать тех, кого знаешь. Не потому, что потом жалко будет, а потому, что если что-то не получится, то всё, пиздец. Но мне очень сильно захотелось тебя убить. Он приблизился лицом к лицу Андрея, на котором навечно застыла гримаса злости и удивления, и щёлкнул его по сломанному носу. Его рука скользнула вниз, к карманам куртки, пропитанной кровью. — Ты долго боролся за жизнь, и это даже вызывает уважение… Так, блядь… Это что, всё? — он разочарованно выдохнул, мусоля пальцами ставшую красной десятигривенную бумажку. — Нет, серьёзно? Игорь на миг останавливается и заливается хохотом. — Пиздец: барыга, у которого нет денег. Не переставая смеяться, он разрезает одежду на уже остывающем и начинающем коченеть теле и обшаривает каждую складку ткани, в которой можно было в теории что-то спрятать. — Блядь… Смех смехом, а пизда кверху мехом. И правда ни копейки больше. Ты как знал, мудила, — разозлившись, Игорь несколько раз ударил мертвеца кулаком в живот, превращённый в кровавое месиво. Он вдруг поднёс окровавленный кулак ко рту и слизнул кровь, после чего удовлетворённо улыбнулся. — Я раньше никогда так не делал, — признался он покойнику, рассекая лезвием ножа его брюшную полость. — Но я про такое читал. Давно хотелось попробовать. Спустя десять минут ковыряний в кровавой каше он достал что-то, визуально напоминающее сердце. Тем не менее в анатомии он был не силён, потому не мог быть уверен, что это именно оно. Вкус был железистый, как у крови, но с непривычными сладковатыми нотками. Игорь снова погрузил руку в ещё тёплые внутренности Андрея и вытащил печень. Ну, или что-то на неё похожее. И впился в неё зубами. На вкус — как курица. Пересоленная курица, в которую пролили сахарный сироп. — Больше с тебя ничего и не взять, наверное. Ну да ладно. Лучше синица в руках, чем хуй в жопе, — Игорь поднял маленький жёлтый контейнер, вытащил из него крошечный пакетик с белым порошком, высыпал небольшую дорожку на красную от крови ладонь и втянул её ноздрёй. Спрятав пакетик обратно в контейнер, он положил его в карман штанов вместе с плеером. Поднявшись на ноги, он потёр ушибленную коленку и, стянув через голову пропитанную кровью и потом футболку, положил её на рюкзак Андрея. Щелчок зажигалки — и пламя начало пожирать их. Тело Андрея, тоже порядком обгоревшее, вскоре оказалось в реке. Камни, заменившие ему внутренности, быстро потянули его ко дну. Когда Игорь, слегка прихрамывая, вышел с территории дикого пляжа, его вырвало. — Хуйня какая-то, — огорчился он, разглядывая смесь кровавых ошмётков и желудочного сока, растекающуюся по асфальту. — В следующий раз надо будет попробовать хотя бы пожарить. Он достал из кармана свой новый плеер и вставил наушники в уши. «Half past twelve And I'm watching the late show in my flat all alone How I hate to spend the evening on my own Autumn winds Blowing outside the window as I look around the room And it makes me so depressed to see the gloom» Напряжённо вслушиваясь в звучащую в наушниках музыку с ничего не выражающим лицом, он сделал вывод: «Нихуя не понятно. Но звучит, как что-то весёлое». И пошёл дальше. «Gimme, gimme, gimme a man after midnight Won't somebody help me chase the shadows away? Gimme, gimme, gimme a man after midnight Take me through the darkness to the break of the day»

***

Дома было подозрительно тихо, и тишина эта казалась противоестественной. Больше всего удивляло то, что его появление и внешний вид проигнорировала мать, о которой он ещё лет в 13 сочинил стишок: «Вечно орущая манда Не заткнётся никогда И день и ночь она орёт Даже если сдохнет блядь Не успокоится она И с того света доебёт» Ничего не сказала ни про утреннюю историю, ни про беспорядок в комнате, ни про плохую успеваемость, ни про ещё миллион вещей, на которые ей на самом деле плевать, когда это не повод закатить скандал на ровном месте. Тем не менее, увидев его в дверном проёме кухни, она оживилась. — И что же надо моему дорогому сыночку? Опять денег, да? — мать издевательски присюсюкивала, словно общается с умственно-отсталым. — А как смотрит… Что у него за глаза-то такие, блядь? Взглянет — как петлю на шею накинет. Пиздец какой-то. Стоит и пялится на меня, блядь. Денег я тебе не дам, ясно? Игорь уже успел умыться и переодеться: натянуть на себя тренировочные штаны и футболку, на которой навечно застыло пятно от пива, которое никогда не удавалось отстирать. Когда он выдвинул табуретку из-под стола, её металлические ножки с таким отвратительным визжащим скрипом проехались по линолеуму, что он сам невольно поморщился. — Ты чё здесь сидишь-то, случилось что? — игнорируя выпад матери, спросил Игорь. — Я имею в виду, что-то новое. Определённо случилось. Это ощущалось очень явственно. Как будто он смотрит фильм с выключенным звуком или в обратной перемотке. — Не твоего ума дело. Спать иди. Денег не дам. — Я, может, с тобой просто поговорить хочу. — Хоти. И денег я тебе не дам. — Поговори со мной, — с упрямой наглостью потребовал он. — Нам надо поговорить. — Нам? Мне вот не надо. Татьяна села на диван, ударившись локтями в расставленные колени, и бессильно уронила голову. — Тогда я гулять пойду. Она только рукой махнула: делай, мол, что хочешь. Едва он потянулся к её сумке, висевшей на дверной ручке, Татьяна вдруг подскочила и больно шлёпнула его по руке. — Ах ты шлюха! — его пальцы мазнули по воздуху в тщетной попытке схватить мать за волосы. Он пытается ударить её кулаком в лицо, но едва задевает, потому что она опять успевает увернуться. — Бьёшь так же херово, как твой мудак-папаша, — презрительно выплёвывает Татьяна. — Сука! — в ярости шипит Игорь, предпринимая вторую попытку разбить ей нос, но она снова уворачивается, пнув его пяткой прямо в больное колено. — Ещё? — спрашивает она, глядя, как он еле слышно матерится, сидя на полу и потирая коленку. Она слегка запыхалась, но голос у неё ровный и спокойный. — Пошла нахуй, — огрызается Игорь. — Так ты ещё хочешь? — она широко улыбнулась, из её левой ноздри вниз упала капелька крови (всё-таки задел её). — Да? — Пизда, — огрызнулся Игорь, поднимаясь на ноги. — Ненавижу тебя. — Я знаю, — бросила ему вслед Татьяна, вытирая кровь с лица. — Скажи спасибо, что по яйцам не врезала. — Пошла нахуй, — повторил он, пинком захлопывая дверь в квартиру. — Блядина. — Щенок ёбаный, блядь, взрослый сильно стал? — неслось за ним ещё пару этажей. — Ты, блядь, научись компьютер нормально выключать, а не в спящий режим отправлять, когда из дома уходишь, животное ты ебучее! Ты знаешь, какие счета за электричество приходят?!

***

Девочка вынырнула откуда-то из густой тьмы арки, раздвинув руками ветки кустов. Он увидел её случайно, пока шатался по району. На ней было синее с белым платье и босоножки с божьей коровкой. Ноги голые, на них видны синяки, пятна мазута и расчёсы от комариных укусов. И смуглая, как Витька, — это почему-то отбивало желание делать с ней что-то сильно плохое. — Живёшь здесь? — спросил он у девочки. — Нет, я далеко живу, — она улыбнулась, её зубы забелели в темноте. — А хули ты здесь забыла в такое время, манда мелкая? — зловеще начал Игорь. — Скучно живётся? — Нет, — она замолчала, посмотрев на него всей широтой своих огромных карих глаз. Волосы на её голове расходились пробором, просвечивая голую кожу головы,казавшейся прозрачной, как воск. — Ты что здесь забыла, шалава ёбаная? Девочка попятилась. Он пнул её в живот, она захрипела и присела, потом упала с корточек голыми коленками на асфальт и заревела. — Заткнись, блядина! — рявкнул Игорь. Он схватил её за волосы, зажав в кулаке длинную чёрную прядь и накручивая её на пальцы. — Не надо! — он ударил её кулаком в лицо. Она коротко тявкнула, с вскинутого вверх носа посыпались багровые капли. Он оттащил её в кусты и пнул ногой в живот. Она согнулась пополам и квакающе плакала, нелепо разевая рот. — Зачем ты сюда пришла? Зачем ты сюда пришла, блядь? — Игорь достал из кармана складной нож и доведённым до автоматизма движением раскрыл его пальцем. Девочка укусила его за руку и попыталась убежать. Он нагнал её прыжками и швырнул в стену с глухими закрытыми окнами и расплывшимся грязно-жёлтым словом «Убежище». — Ну не надо, у меня нет денег… — на одной ноте канючила девочка, тычась в стороны, как слепой котёнок. Подтянув её к себе за воротник платья, Игорь распорол его на спине. Показались выпирающие острые позвонки и треугольные лопатки. Она завизжала и принялась дёргать тощими ногами. — Да знаю я. Откуда у тебя, блядь, деньги? Мне от тебя не деньги нужны. Ты же шлюха, скажи, что ты шлюха, признайся, зачем ты так поздно гуляешь одна? Так только шлюхи делают. Знаешь, как со шлюхами поступают? А? — он ударил её кулаком под рёбра. Девочка помотала головой и заскулила от боли. — Их ебут, блядь. Ебут и режут, тварь мелкая. Она с пищанием дёргалась на земле, задыхаясь от слёз и соплей из разбитого носа. Её ляжки были мокрыми и блестящими от потёков мочи. Игорю неожиданно стало скучно; он совершенно не представлял, что с ней дальше можно сделать. Точнее, когда можно сделать всё, возникает желание сделать это «всё» одновременно, и это приводит в бессилие именно потому, что хочется всего и сразу. Злость, душившая после разговора с матерью, вдруг схлынула, как морская волна во время отлива, оставив пустой и безжизненный берег. — Ещё и обоссалась, — уже беззлобно укорил её он. — Не стыдно? Здоровая кобыла, ебать-не переебать, а всё под себя ссытся. Девочка встала на четвереньки, всё ещё подвывая и дёргаясь. Игорь одним резким движением содрал с неё мокрые трусы и вытер ими потёки кровянистых соплей с её зарёванного лица, после чего обтёр собственную ладонь подолом её платья. — Иди домой, — коротко сказал он, заправляя ей за уши растрёпанные пряди волос. — Уходи. Она стояла на подгибающихся ногах и силилась что-то сказать, беззвучно шевеля губами, её пальцы дёргались, как раздавленные дождевые черви. — Пошла, сказал, пока я не передумал! — прикрикнул он на неё. Она пошла, потом побежала, дробно топая подошвами босоножек по остывшему за ночь щербатому асфальту. — Ненавижу женщин, — тихо и безэмоционально произнёс в пустоту Игорь.