Мир номер ноль

За спиной тяжело закрывается дверь парадной: хлопает замок, надёжно отрезая его от внешнего мира, какое-то время мерцает лампочка, пытаясь выдать из себя хоть что-то, но закономерно угасает после пары тусклых искр. Фёдор удовлетворённо кивает: всё как прежде. Он дома. Он проверяет почтовый ящик, забирает ворох счетов и бесконечных рекламных листовок, прячет их в карман тёплой зимней куртки — и отправляется по лестнице наверх. Достоевский живёт на третьем этаже стандартной питерской многоэтажки. Слишком старой для того, чтобы хорошо отапливаться. Слишком родной для того, чтобы куда-то съезжать. Слишком «его» для того, чтобы в неё хотелось возвращаться даже из Японии. Хотя в последнее время — и в связи с последними событиями его тянуло сюда куда сильнее, чем прежде. Живёт, в общем-то, как все: опаздывает со счетами, здоровается с соседями, проходит, ссутулившись, мимо старушек на скамейках, здоровается, в глубине души — с самого детства — опасается их, опасается даже теперь, оставаясь одним из сильнейших эсперов человечества. Фёдор поднимается на свой этаж, открывает дверь, впускает внутрь местного бездомного кота, наконец оказывается в собственном пространстве — полностью безопасном, полностью изолированном. И можно расслабиться, можно немного отдохнуть. Гоголь считает, что он мёртв. Осаму, с вероятностью в семьдесят процентов — тоже. Сигма знал о его плане, но больше никому ничего не скажет. Конечно, пришлось повозиться с собственной смертью, избавиться от вертолёта, найти руку, которую можно было бы скормить им как косвенное доказательство его смерти, но в итоге это стоило того. Достоевский разувается, аккуратно вешает куртку — и отправляется прямым путём в сторону кухни, включает газовую плиту, набирает в старый закопчённый чайник воды. Кот ластится к его ногам, мурчит, но Фёдору совершенно нечего ему предложить: после таких долгих отлучек еды в квартире не водится, хорошо хоть отопление отключить не успели — видимо, Гоголь всё же внял его поручениям и платил исправно. Чайник закипает. Чай наконец заваривается — Достоевский опускается за старый деревянный стол, согревает замёрзшие ладони о чашку, и чувствует, как отпускает наконец происходящее, за пеленой усталости скрываются проблемы и произошедшее в тюрьме, тает в крови адреналин, забывается дурман кофейных глаз, в которые он смотрел так долго, а значит — наконец возвращается ясность. И её ему хочется сохранить. Теперь можно — хотя бы на время — забыть об этом. Очистить сознание, вспомнить о том, что реальность может быть адекватной, выдохнуть, переломы залечить, дать себе месяц-другой передышки, позволить хоть немного прежней спокойной жизни, окунуться в привычный и родной безрадостный омут. И придумать новый план. Кот запрыгивает на стол, и Фёдор протягивает тонкую ладонь, зарывается задумчиво в мягкую шерсть, касается пальцами выступающей линии позвоночника. Что ж… Он позволит себе эту крупицу отдыха — а потом вернётся, чтобы закончить все свои дела. Но теперь, в этот короткий момент, пока в чашке концентрированный чёрный чай, пока кот мурчит и трётся мордой о его пальцы, он не хочет думать ни о каких делах.