«А»

От подвальчика до набережной Сены было рукой подать. Жан шел в прекрасном настроении; эль и удачный розыгрыш его взбодрили. Инспектор, устав бросать на него гневные взгляды, сдался и шагал рядом с молчаливым вызовом. Время от времени он уделял внимание ногтю. — Сердишься на меня? — чуть усмехнулся Жан. — Нет. — Вижу я, как «нет». Запах реки был все сильнее; приятный, свежий, он вливался в вечер, растворяясь в нем, как облака — в спокойной водной глади. Выбрав уединенную скамью, Жан опустился на нее и по привычке выпрямил ноги. Жавер присел рядом, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. — Хороши же мы, два холостяка, — вновь усмехнулся Жан. — Сидим здесь вечером, обоим некуда идти… — Ты можешь прекратить? — Что? — Эти разговоры. Жавер поглядывал на него сквозь пальцы; ладонь лежала на лице. — Я просто не могу тебя понять. Положим, я, в бегах и вне закона… а ты что? Рука Жавера соскользнула вниз в бессилии. — Я похож на завидного жениха? — отрезал он. — Почему нет? Ты при хорошей должности. — Как я скажу ей, что сын шл… — Кому какое дело? — перебил его Жан. — Ты не мальчишка в гарнизоне — кто станет над тобой смеяться? Скажи, префект об этом часто вспоминает? — Я на нем не женюсь! — Ну, хорошо… — В полиции не служат аристократы, — со вздохом пояснил Жавер. — Главное, чтобы ты знал свое дело и не имел проблем с законом. Префекту наплевать, кто я, пока он видит во мне пользу. Не думаешь же ты, что ко мне так отнесется любой другой? — Ты сам-то как относишься к себе? — У меня нет с собой проблем. — Да неужели? А твой прыжок в Сену — что это было, мираж? Лицо инспектора немного побледнело. — Я… не хотел бы говорить об этом, — сознался он. — Нет уж, давай начистоту. Иначе я не отпущу тебя сегодня одного. Вздрогнув, — представить Жана у себя он бы не смог, — Жавер обхватил локоть и долго подбирал слова. Наконец он резко выдохнул, сознавшись: — Я был не в себе. Подвели нервы. — От нервов не бегут топиться, — возразил Жан. — Может, я ошибаюсь, но ты не смог простить мне, что я отпустил тебя на баррикадах. — Нет. Помедлив еще немного, инспектор пояснил: — Ты раздражал меня. Но я тебя не ненавидел. Ты был преступником, я — полицейским. У меня нет — и не может быть никаких личных счетов с теми, кого я арестовываю. — Но, — не поверил Жан, — ты же преследовал меня все эти годы… — Не смеши! Кроме тебя на мне была и есть тысяча дел. Конечно, я бы никогда не закрыл твое, пока ты не попался бы — или не умер. Все остальное — твои параноидальные фантазии. Жан потер лоб, вспоминая свои собственные мысли на этот счет. Жавер всегда казался ему неумолимым роком; стоило осесть, вздохнуть свободно, как инспектор будто бы являлся из земли. Сейчас же он до боли ясно понимал, что его «злой рок» — всего лишь человек, который не так часто о нем и думал. — Давай начнем сначала, — предложил Жавер. — Итак, я связываю Мариуса и жду твою дочурку. Она может быть его сообщницей — но может и не быть. Все, что я знаю, — она скрывает тебя от полиции. На всякий случай я вооружен; женщин, особенно влюбленных, нельзя недооценивать. Думаю, она изложила тебе все о нашем разговоре… — Да. — Я угрожал ей как твоей подельнице. Если бы Мариус стал угрожать ей, я бы защитил ее. Она лгала мне, но не под присягой, и оснований для ареста — пока — не было. Да, я сказал ей все о матери, и не в тех выражениях, которые ты бы одобрил. Оперативная работа — не место для словесных изысков. Я думал, ты используешь ее и врешь, что ты ее отец. Это необходимо было прояснить — иначе мы бы препирались до утра, и я бы не добился ничего. Потом чертов юнец сбил меня с ног, и я провел ночь у столба… Вздохнув, Жавер прощупал переносицу. — Я сидел там, среди этих кретинов, слушая, что они несут. Веревки были не тугими, но рядом вечно кто-то ошивался. Потом явился ты и милостиво отвел меня за угол. Я, в общем-то, смирился, что уйду от руки каторжника в подворотне. Нервы, правда, пришлось прикрутить — не дал бы я тебе такого удовольствия. Но ты решил быть рыцарем — ты отпустил меня, хотя и знал, что я не отступлюсь… Инспектор медленно сжал пальцы. — Пойми, мне было наплевать, убьешь ты меня или нет. Если не ты, так следующий «беглый»; если не сейчас, так завтра. К несчастью, я себя переоценил. Когда ты всадил дуло мне в подбородок, я вспомнил Анс-Маго… — Что это? — спросил Жан. — Бухта в окрестностях Тулона. Денег у меня не было, в городе никто не ждал, и я часами сидел на берегу, смотря на море. Черт знает, почему я вспомнил именно о ней — но мне вдруг стало отчаянно жаль, что я никогда больше это не увижу… Жан кивнул, невольно отводя свой взгляд. В худшие дни он вспоминал яблоневый сад, куда брал его с собой отец. — Этот сентиментальный приступ, кажется, стоил мне слез. — Да. Я их видел. — Ты выстрелил в воздух и ушел. Я долго выбирался через баррикады и едва не был застрелен гвардейцем. К счастью для меня, он знал пароль. Я сел на лошадь и помчал в управление. Животное было не из конюшен гвардии и боялось залпов; мне повезло, что я не оказался сброшен. Прибыв, я быстро донес обстановку, переоделся и вернулся. Все было кончено; ты успел смыться с Понмерси. Лезть в стоки мне чертовски не хотелось, и я предпочел встретить тебя у выхода. — Разумный ход, — невесело заметил Жан. — До этого я ни о чем не думал, кроме твоей поимки. Ты вылез из… дерьма, я задержал тебя. Все бы решилось миром, не вступись ты за мальчишку. Я… понял, что ты просишь его жизнь в обмен на сохранение моей. Жавер умолк, смотря в затянутое облаками небо. Наконец он продолжил: — Я не надеюсь, что ты меня поймешь. Тебе всегда было плевать на закон, на правила. То, о чем ты просил меня, выглядело так: я, побывав на баррикадах, вдруг позволяю лидеру бунтовщиков отправиться домой. Вместе с тобой. При нескольких свидетелях. Да, из этого еще можно было вывернуться — при желании. Случаи, когда безнадежных отпускали, действительно имели место быть. Я мог бы с… — здесь он запнулся, — соврать, что он был слишком плох. Но я знал, что этим все не кончится. Жавер чуть дернул головой, словно пытаясь отогнать лишние мысли. — Я знал, что мне придется отпустить тебя. И это было катастрофой. На тебе висел десяток дел, от незаконного пребывания во власти до побега от правосудия. Я чувствовал какой-то стылый ужас, как безумный перед приступом. Все, для чего я жил, рассыпалось в труху. Я сел, схватился за блокнот и написал письмо префекту. Это не помогло. Я покрывал опасного преступника. Я больше не мог быть полицейским. Я… был мертв. — Почему же ты отпустил меня? — тихо спросил Жан. — Что я еще мог сделать! В глазах Жавера сверкнул гнев, смешанный с отчаянием. — Я был солдатом! Помнишь?.. Я спасал, меня спасли! Как еще я мог поступить?.. Их разговор прервался. Жан не решился продолжать, видя, как подрагивают пальцы инспектора. Наконец он набрался смелости и задал свой вопрос: — Ты хотел смерти — но, кажется, пришел в себя после того, как я тебя спас… вытащил. Что изменилось? Ты все равно же преступил закон. — Я… — инспектор глухо кашлянул в кулак. — Я нашел для себя выход. Все оказалось не так плохо. — Какой еще выход? — с подозрением спросил Жан. — Я мог бы сказать, что ты угрожал мне. Приставил к шее пистолет. Это не было бы ложью: я указал бы сегодняшнюю дату, но не время. В любом случае, с тобой все уже было решено. — Я правда это слышу?.. — не поверил Жан. — Что? — покосился на него Жавер. — Ты, главный радетель закона… искал способ его обойти? Образ инспектора, созданный Жаном, рушился на глазах. Он считал того слепцом, не видящим ничего дальше уголовного кодекса. Мысль о том, что такой человек никогда не стал бы заместителем префекта, к нему не приходила. — Я этого не говорил, — сухо исправил его Жавер. — Я искал выход для себя в рамках закона. Полицейские отчеты не требуют точного времени всех событий. — Но ты ведь совершил проступок? — Да. — Помню, в Монрейле ты донес до меня целую теорию… О том, что человек либо праведник, либо преступник, и, оступившись раз, уже не может считаться честным. — Это не моя теория, — пояснил Жавер. — Она и правда существует, хотя, конечно, все довольно упрощает. Ты забываешь, что моей целью было посеять в тебе страх и панику. Я хотел, чтобы ты знал: никакие блага для Монрейля не отменят того, что ты, по сути, беглый каторжник. Ведь с точки зрения полиции все так и есть: преступник, даже понесший наказание, — всегда бывший преступник. Проблема таких теорий в том, что они принижают ту часть закона, которая отвечает за приговор и справедливый суд. Выходит, что человека можно справедливо осудить лишь раз, а после он все равно виновен, даже если полностью отбыл свой срок. В этом есть некое противоречие. — То есть, — подхватил его мысль Жан, — первый же срок становится пожизненным? — Вот именно. Мы не могли бы закрыть глаза на то, что отпускаем безнадежного, который рано или поздно нанесет обществу новый вред. Кроме того, подобные идеи отрицают еще один важный аспект нашей пенитенциарной системы, а именно: исправление и перевоспитание. Тюрьма — не только место для изоляции преступника, но и инструмент, который может перебороть в нем зло. — Да неужели? — с горечью съязвил Жан. — Скажи еще, Тулон с карьером нас перевоспитывали… — Тулон был выгребной ямой, — бросил инспектор с жесткой прямотой. — Комендант крал; офицеры крали; все крали, кроме заключенных, которые в худшие годы просто дохли с голоду. Здесь была виновата не система, а откровенный произвол. — Как тебе-то удалось в нем выжить? — Очень просто: я сказал им «нет». — Да брось! Они тебя бы выгнали в два счета… — Ты ошибаешься. Честных людей боятся — я видел это сотню тысяч раз. Я не брал деньги — и не мешал им брать свои. Предупреждая твой вопрос: я не был в положении это как-либо менять. Я был никем; комендант был родственником мэра; мэр же имел большие связи здесь, в Париже. Мне было достаточно того, что я честно и прилежно исполнял свои инструкции. — Ты закрывал на все глаза. Люди страдали и умирали под твоим носом. — Люди страдают и умирают везде и каждый день. Мой долг, профессия — защищать общество от преступности. Тулон был несовершенен, но подумай, скольких он оградил от убийц, насильников и сдвинутых ублюдков. Скажи, многих из твоих приятелей по каторге ты бы хотел спасти от голодной смерти? — Я… — Давай, будь честен. — Я, — выговорил Жан, почти беззвучно, — сам мечтал, чтобы они скорее сдохли… — В отличие от революционных юношей, — продолжил Жавер, — я не надеялся «сломать систему» и поднять бунт против коменданта и его клики. Я не крал деньги; они уходили на хлеб для заключенных, и, возможно, это кого-нибудь спасло. Да, я был жесток и не жалел плетей и палок, но вспомни, что бывало с надзирателями, которые попадали в лапы каторжан. Жан медленно кивнул, вспомнив донельзя изувеченные трупы. — Ты прав, — заметил он. — Я не любил тебя, но не было и случая, чтобы ты отколотил меня просто так или со скуки. И все же девятнадцать лет произвола и коррупции — это ужасно… — Став заместителем главы бюро, — вздохнул Жавер, — я обратил внимание на многолетние нарушения в этой тюрьме. Туда направили инспекцию, и, кажется, дело сдвинулось с мертвой точки. Мне приходилось задерживать «бывших» оттуда — они не ненавидели это место так же сильно, как и ты. Некоторые даже говорили, что там можно получить профессию — под ней я не имею в виду каменоломню. — Не могу взять в толк, как ты смог ни разу не нарушить правила — и при этом столько их нарушить… Жавер скользнул рукой по волосам, отбросив их со лба. Жан вспомнил, что так же поступал худой темноволосый юноша, в полдень, на отчаянной южной жаре. Видавший виды мундир заливало потом; в отличие от заключенных, он не мог раздеться до исподнего — разве что взять в руки кивер. Вся нелепость его поста, запрещавшего скрыться в тени, вводила Жана в бешенство. Юнец был первым — и последним, что мешало ему бросить камни, растянуться на песке — и ничего не делать, ничего… Спустя годы, уже в Монрейле, Жан случайно узнал, что камни, которые он так ненавидел, шли на строительство в соседних городках. Один из них был так хорош на почтовой карточке, что месье мэр закрылся в своей комнате и рухнул на кровать, едва не задыхаясь от рыданий… — Вальжан? Жан дернул головой, слегка нелепо уставившись на инспектора. — Все в порядке? — уточнил Жавер. Он делал это сухо, но Жан впервые слышал от него эти слова. — Да, просто… вспоминал тебя в карьере. Жавер чуть усмехнулся, поправив ворот сюртука. — О, это была сущая топка, — подтвердил он. — Тогда я был молод и крепок… — Тебе всего лишь сорок семь, — вступился за него Жан. — Я этого не чувствую. Пожав плечом, Жавер отвел взгляд на носки своих сапог. Прошло немного времени; краски вокруг смягчались, предвещая еще не скорые, но сумерки. — Ты спрашивал меня о правилах, — подал голос Жавер. — Да. Ты нарушал — и все же не нарушал их. Как тебе это удалось? Снова отбросив волосы, Жавер поднес к губам сжатый кулак. — Служба в полиции, — сказал он, — линия работы, где у тебя должно быть слепое пятно. Ты должен знать, когда и на что обращать его. И в этом — то, чего ты стоишь перед законом и собой. Тулон не стал бы лучше, не будь я слеп тогда — не стал бы, будь я слеп сегодня. Служить закону — это выбор, бесконечный, как река. В твоих руках выйти на берег — или пойти на дно. Жан медленно кивнул. Слова Жавера откликнулись в нем неожиданным образом. Он спас Козетту — и потерял Монрейль, спас Мариуса — и потерял Козетту. Он делал то, что должен был в момент беды — и не задумываясь. Жавер был, кажется, его обратной стороной: он видел общую картину, делая то, что спустя год, пять, девятнадцать лет привело бы к нужным результатам. — Ты мог бы «не заметить» меня в Монрейле. Никто тебе не верил — в чем был смысл? — Ты был особый случай. Преступник, каторжник при власти — угроза национальной безопасности. Обычно я не имею дело с таким уровнем, но было ясно, что кроме меня никто не сможет тебя вычислить. Ради этого я был готов подставить свою шею — или лоб… — Когда же ты меня разоблачил? — Да сразу. Я прекрасно тебя помнил. Меня смущало то, что ты был при деньгах и уважаем всеми. Это попахивало крупной преступной схемой — и я ждал. Ты совершал глупость за глупостью; я не спешил, пытаясь выяснить, стоят ли за тобой другие силы. В конце концов, я убедился, что ты действуешь один — хотя как действуешь, ты жил в рамках закона. Тогда я подловил тебя на переписи, и ты сдуру вручил мне те бумаги… Жавер невольно усмехнулся, бросив на Жана красноречивый взгляд. — Ты был у меня в руках — ты и твои липовые документы. И вот — в Аррасе начинается этот нелепый суд. Я знал, что они взяли постороннего, — и знал, что это мой последний шанс поймать тебя с поличным. Но как сказать, что «Вальжан» схвачен, не признавшись, что я подозревал тебя? Обронить имя в случайном разговоре? Любой другой бы просто смылся, и я остался бы ни с чем. Я видел в тебе некую тягу к справедливости; пожалуй, ты был добр, хотя и каторжник. Вот почему я и решил поставить тебя перед выбором: либо ты сам доносишь на себя — либо в тюрьму отправится невинный человек. — Но ты просил арестовать тебя. Как это помогло бы? Я мог бы сказать «да» — и смыться, а ты сидел бы за решеткой… — Я должен был сознаться в клевете, хотя она и не была публичной. Мой план состоял в том, что будь ты просто трусом, и схватился бы за этот шанс. Одно дело — исчезнуть без вести в сомнительный момент. Другое — перед этим посадить инспектора полиции, еще и по надуманному поводу. Тогда я смог бы раскрутить твое дело — и убедить парижское начальство, что ты и правда Жан Вальжан, сбежавший от Жавера. Потом была Фантина… ты стал просить меня о некоей отсрочке… и я вспылил. Дальше ты знаешь. — У меня не было шансов, — заметил Жан, не сдержав улыбку. — И все же: почему закон и правила для тебя так важны? Ты ведь прекрасно знаешь, что они несовершенны. Жавер долго молчал, смотря перед собой. Лицо его немного побледнело; Жан успел пожалеть о своей настойчивости, когда инспектор подал голос: — Тогда, в тулонском борделе, одна из девушек вцепилась в меня, умоляя не задерживать. С ней были деньги, и она совала мне их в карманы, руки… Я сделал то, что должен был, и прибыл в управление полиции. Пальцы Жавера дрогнули; он снова сжал их в кулак. — Со мной был один тип из гарнизона. Конченый подлец. Он не любил меня — я отказался переделать под него отчет. Явившись первым в управление, он оболгал меня. Сказал, что я взял деньги, обещав девице открыть дверь камеры и отвернуться. Меня схватили под руки — и обыскали. Я был уверен, что убрал все чертовы банкноты, но одна осталась у меня за воротом… Резко вдохнув, Жавер прижал ладонь к бедру; казалось, ему не хватало воздуха. — Я… оказался за решеткой, — продолжил он. — Взятка, еще и от… падшей девицы… Я понимал, что это мой конец. Арест и суд, какой-то срок… Да хоть неделя — что бы это значило! Я был бы заклеймен — преступник, нарушитель! Закон был моим первым и последним шансом на жизнь. В полицию не берут бывших заключенных… И все ради чего — проклятого отчета?.. Которые писались от фонаря и на коленке?.. Я ненавидел себя, свой глупый формализм, желание всегда… держаться… правил… — Жавер… — взволнованно проговорил Жан. — Все хорошо… — выдохнул тот. — Я просто… должен рассказать… Я был в отчаянии… думал… не повеситься ли на решетке… когда… явился сам префект… Немного отдышавшись, Жавер продолжил в более связном духе: — Префект был бледен, словно мел. Он пригласил меня к себе; налил вина, заставил выпить, долго смотрел в увесистую папку… Потом он попросил меня пройтись по моему отчету. Отчет касался того самого доносчика и его ухода в самоволку на прошлой инспекции. Я записал, что он отсутствовал в такое-то время и в таком-то районе города. Как оказалось, подлец схватил и обесчестил дочь префекта — девушка возвращалась от подруги, вечером, пешком… Его выдали несколько словечек на диалекте, которые она запомнила. Префект, услышав его лично, тут же связал концы с концами. Преступник был наказан, я — оправдан и награжден премией. Словом, я был на волосок от гибели — но меня спасли правила, которые я не нарушил. — Теперь я понимаю, — заметил Жан. — На что же ты потратил деньги? — На одну вещь. Скользнув в карман, инспектор вынул табакерку и предложил ее Жану. — Будешь? Мне нужно успокоиться… — Нет, я не нюхаю табак. — Как скажешь. Жавер откинулся назад и с наслаждением позволил себе две щепотки. — Скажи хоть, что такое это «А»… — «Алекс», — откликнулся инспектор, не поведя и бровью. — И кто это? — Не твое дело.