deal with death

Первое, что почувствовал Одасаку — ужасающее давление. Если бы он к тому моменту дышал, то точно отметил, что не может сделать и вдоха. Но он не дышал, ведь мёртвым не нужен воздух. А ещё мёртвые не могут чувствовать давление. И чувствовать в принципе. Но он почему-то чувствовал, хотя знал, что был мёртв. И мёртв не секунды, а годы, и то, что происходит сейчас, путало, настораживало. После давления пришёл жар, который нельзя было сравнить ни с чем, кроме, разве что, адского пламени. Но Одасаку мёртв слишком долго, чтобы верить в ад. А потом появляется голос: тихий, шипящий, слишком грубый, чтобы быть человеческим, и одновременно слишком человеческий, чтобы принадлежать тьме. Одасаку слушает его, но не слышит, слова сливаются в единый поток, и, по ощущениям, этот поток горит. Кажется, будто этот шёпот касается кожи, заставляя её воспаляться, и хоть это приносит боль, он рад. Потому что чувствовать хоть что-то — это уже подарок. После долгих лет в пустоте, где нет ничего: ни мыслей, ни чувств, ни тебя самого, — чувствовать жар прекрасно. Боль, приносящая радость. Вот, что имел в виду Дазай, когда описывал свои мотивы. Его имя и слова — первое, что действительно вспоминает Одасаку. Он знает странного мальчишку с пустым и страшным взглядом раньше, чем себя. И хоть память медленно возвращается, этого мало. Его зовут Ода Сакуноске, и он мёртв практически пять лет — всё, что он знает о себе в эту секунду. Вот только… мёртвые не дышат, а он только что сделал первый вздох.

>^•^<

Одасаку открывает глаза посреди оживлённой улицы. Люди куда-то идут, машины сигналят друг другу, а воздух пахнет солью и осенью. Название города — Йокогама — всплывает в голове совершенно внезапно. А следом за ним идут воспоминая — множество ярких, красочных и так же много мрачных, но не менее сильных. Одасаку удивлённо отмечает, что он в том самом городе, в котором когда-то родился, вырос и даже погиб. Почему-то, через пару минут это обстоятельство уже не удивляет. Где же ещё ему быть? Но как он тут оказался? Последнее, что он помнит — свою собственную смерть, а потом лишь темнота… и шёпот в темноте. И вот он стоит здесь, на улице, в вечно куда-то спешащей толпе. Одасаку быстро пробегается взглядом по своему отражению в зеркале, не понимая, как ему относиться к самому себе. Это его лицо, его тело, которые должны были давным-давно исчезнуть. Он уже сам разучился соотносить себя со своим именем, лицом. На нём какая-то странная одежда, судя по его воспоминаниям, даже не его. Но он не выделяется из толпы, и это, наверное, хорошо. Он не представляет, что ему делать. Он даже себя до конца не сложил, не понял кто он, что с ним произошло, и уж тем более он не знает, куда ему идти. Но идти куда-то нужно. Одасаку мысленно усмехается, понимая, что он уже чертовски долго просто не ходил. Ноги приводят его в парк, который кажется знакомым. Память услужливо подкидывает ему воспоминание о том, как он уже был в этом месте. Это хорошо — каждое крошечное воспоминание помогает ему складывать себя, проклеивать трещины в своём сознании скотчем. Скотч… Кажется, раньше он пил скотч. Одасаку всё ещё не помнит многое — не помнит даже где он жил, да и подозревает, что за пять лет у этого места появились новые хозяева. Но он помнит Дазая, и это даже странно. Он знает, что их было трое, но никак не может вспомнить третьего человека, зато знает всё о мальчике с повязками. Это всё ещё сбивает с толку, хоть и даёт некую надежду. Ведь в этом мире есть кто-то, о ком он беспокоился. Наверное, есть, ведь Одасаку может только надеяться, что мальчик ещё жив. Одасаку просто сидит на скамейке в парке, думая о том, кто он. К нему подходит бродячий кот, напоминая о баре, в котором самым серьёзным посетителем был пятнистый котик, шутливо прозванный сенсеем. Вместе с этим он вспоминает Анго — третьего. Его лицо, жесты и напускную серьёзность. Мимо Оды проходит мать с дочерью, и в его голове появляется улыбающаяся Сакура. Вместе с ней он вспоминает и других детей, а заодно и чувство боли. Не той, которую испытывает тело, с ней он уже давно свыкся, а то, как болит душа. Перед глазами ещё долго стоит горящий фургон. Он помнит удивительно много, но при этом так мало. Это разрывает голову, но Одасаку не жалуется. Непонимание, боль и усталость лучше забвения. Помнить тяжело, но не помнить ещё тяжелее. В какой-то момент он так глубоко уходит в себя, что когда всплывает со дна своих мыслей, солнце уже скрылось за горизонтом, и всё погрузилось в ночную темноту. Людей стало во много раз меньше, а желудок Оды напомнил, что живым людям свойственна потребность в пище. Он так отвык от этого. Завтра нужно будет заняться чем-то, найти хоть кого-то знакомого, хотя бы для начала. Ведь ему нужно с чего-то начать? Работать, как-то жить… Раз уж выпал второй шанс, он не собирается его упускать. Он знает, кем был раньше. Мафиози, который не убивает. Вот только это не совсем правда, ведь он знает, что убил кого-то, правда, не уверен, кого именно. Ода не до конца помнит, как он попал в мафию, да и свои дни в ней осознаёт весьма расплывчато, но думает о том, что возвращаться туда точно не хочет. Ему надо вспомнить себя и найти хоть кого-то. Дазая? Хотя бы выяснить, жив ли он. Последовал ли он тому совету, последним словам Одасаку, или остался в мафии? И если ушёл, как смог выжить? Теперь такая эгоистичная просьба кажется Одасаку слишком суровой, но тогда он просто надеялся спасти ребёнка, тонувшего в крови. Может быть, Анго? Он мало что помнит об Анго, особенно из того, что случилось в последние несколько дней перед его смертью. И вообще… Сейчас у Одасаку такое ощущение, будто он никогда особо много об Анго не знал. У него нет никого другого, кроме этих двоих. И не факт, что они сейчас вообще есть. Это делает его задачу — вернуться к жизни — немного труднее. Одасаку, впрочем, знает, что его навыки выживания позволят ему ожить (не как человеку, с этим он уже справился, а как личности) и в одиночестве. Другой вопрос: хочет ли он оставаться в одиночестве? Он пробыл никем без кого-либо рядом пять лет. И это не то, что он хочет повторить, став собой. — Извините, сэр, — прерывает его мысли тоненький голосок, и Одасаку видит перед собой девушку, ещё совсем юную, похожую на школьницу. — Не хотела вам помешать, но вы кажетесь хорошим человеком. Меня преследует компания мужчин, не могли бы вы помочь мне? Кажется хорошим человеком? Одасаку медленно кивает, краем глаза замечая троих мужчин в нескольких метрах от девушки. И он просто не может ей отказать. — Конечно, мисс. Вас нужно проводить? — это первые слова, которые он произносит за последние пять лет, но голос хорошо его слушается, и девушка благодарно кивает. — Спасибо вам большое, — с облегчением выдыхает девушка, хватаясь за предложенный им локоть. — Вы спасли меня! — Для меня только в радость, — кивает Одасаку, стараясь непринуждённо улыбнуться. — Вам не стоит гулять одной так поздно, это может быть опасно, мисс… — Наоми, — представляется девушка, а потом понимающе кивает. — Знаете, я не собиралась гулять одна. У нас в школе сегодня было выступление, и обычно после такого меня забирает братик, но он детектив и сегодня был занят, поэтому не смог вовремя прийти. Я должна была ждать его в школе, но оттуда пятнадцать минут пешком, решила сделать ему сюрприз. Она так мило щебечет, что Одасаку и сам непроизвольно улыбается. Наоми гораздо старше Сакуры, но так похожа на неё своей беззаботностью и мягкой улыбкой. — Сакуноске Ода, — Одасаку решает представиться в ответ, и девушка на это легко кивает. — Ваш брат детектив? И Наоми радостно подтверждает это, рассказывая, что её брат — одарённый, работающий в самом крутом детективном агентстве на свете. Это так занимательно, особенно учитывая то, что Одасаку никогда не слышал ни о каком детективном агентстве. Очевидно, оно появилось в последние пять лет. — Мы в агентстве в основном помогаем простым людям, но иногда участвуем в серьёзных конфликтах. В последнее время было тяжеловато, но сейчас всё снова тихо. Мой брат сегодня вытаскивал пропавшего ребёнка из того места, куда его спрятали похитители, — гордо заявляет Наоми, и Одасаку действительно рад, что у неё такой хороший брат. — Большая часть преступлений ведь шла от мафии, а после заключения мира мы, вроде как, стараемся соблюдать правила. Одасаку переваривает новую информацию, радуясь тому, что Наоми такая общительная. В его голове как-то не складываются воедино мафия и возможность заключить с ней мир, но он подозревает, что это может получиться только при наличии выгоды у обеих сторон. И какого-то компромата. В какой-то момент Наоми показывает на красное кирпичное здание, говоря, что её брат и друзья должны быть внизу, в кафе. Она предлагает угостить его кофе за спасение её жизни, но Одасаку отказывается. Девушку, впрочем, это не особо волнует, поэтому она всё равно тащит его внутрь. Похоже, это кафе какое-то особенное, поскольку на дверях ясно указано, что оно уже закрыто, но дверь открыта, а внутри довольно много людей. Одасаку догадывается, что все эти люди — сотрудники агентства. — Братик! — махает рукой Наоми рыжему мальчику, удивлённо переводящему взгляд с неё на Одасаку. — Добрый вечер всем! Знакомьтесь, это мой спаситель, он был так любезен, что проводил меня, а это наше агентство, о котором я вам рассказывала. Девочка поочерёдно представляет своих друзей, и Одасаку правда старается запомнить всех. Танизаки Джуничиро — её брат, рыжий мальчик, одарённый. Смутно похож на кого-то из прошлого. Куникида Доппо — парень в очках и строгом костюме, кажущийся немного раздражённым чем-то. Кенджи Миядзава — ребёнок в соломенной шляпе, восторженно шепчущий, что в его деревне не бывает таких высоких людей. Йосано Акико — женщина с заколкой в форме бабочки, с интересом рассматривающая его сверху-вниз, несмотря на то, что она сидит. Рампо Эдогава — невысокий парень в шляпе, который тоже кажется неуловимо знакомым. Но в его глазах не мелькает и тени узнавания, так что Одасаку отбрасывает эту мысль. Ацуши Накаджима — светлый мальчик с неровной чёлкой. Кёка Идзуми — маленькая девочка в кимоно. Что-то в её манере держаться не может не настораживать. Они кажутся такими яркими и беззаботными, что это подкупает. — Спасибо, что помогли Наоми, — благодарно кланяется Танидзаки, а потом немного колеблется. — Не хотите присоединится? Мы бы вас чем-нибудь угостили. — Нет, спасибо, — качает головой Одасаку, а Наоми рядом активно кивает за него. — Ладно, если вы настаиваете. — Тот, кто помог нашему другу — тоже становится нашим другом, — радостно заключает Ацуши, а потом как-то скашивает глаза в сторону официантки. Та мимолётно краснеет, но Одасаку решает не обращать на это внимание. — Вы садитесь, мы просто ждём ещё кое-кого, потому что без них нельзя ничего заказывать. Куникида на это скрипит зубами, и Одасаку догадывается, что скоро появится то что-то, что раздражает этого парня. — Как вас зовут? Или мы так и будем звать вас «спаситель Наоми»? — уточняет Йосано с лёгкой улыбкой на лице, и Кенджи с Рампо тихо смеются. Ода тоже улыбается. — Ода, меня зовут Ода, — девушка довольно улыбается, похлопывая по месту рядом с собой, и Одасаку ничего не остаётся, кроме как присоединиться. У мальчика с неровной чёлкой между бровей на секунду появляется складочка. Они все весело переругиваются, шутят, и Одасаку чувствует что-то тёплое под рёбрами. Он просто так давно не был в приятной компании. Это место радует. Дерзкая официантка Люси, которая постоянно подшучивает над Ацуши, или владелец кафе, от которого пахнет крепким кофе, кажутся такими замечательными, что Одасаку догадывается, какое кафе он будет называть своим любимым с этого самого момента. Главное, раздобыть деньги. — Расскажи о себе что-нибудь, — просит Наоми, сидя на коленях у брата и играя в ладушки с Рампо. — Ты местный? — Да, вообще-то, я просто не был здесь несколько лет, — Кенджи восторженно вздыхает, говоря, что, похоже, он один тут неместный. — Так вы все одарённые? — Ну, кроме меня, — пищит Наоми, а потом набирает побольше воздуха в лёгкие. — Кенджи — сильный, братик делает иллюзии, Йосано-сан может вылечить тебя от чего угодно, Куникида-сан создаёт предметы с помощью своего блокнота, Рампо-сан владеет сверх дедукцией, а Ацуши превращается в тигра! — Наоми, — шикает на неё Куникида. — Нельзя всем рассказывать о наших способностях, это подрывает имидж агентства, сколько можно повторять… — А ты одарённый? — сощуривается Ацуши, как будто сможет таким образом увидеть, есть ли у Одасаку дар или нет. — Да, — все удивлённо на него смотрят, ожидая продолжения. — Могу видеть будущее всего на несколько секунд вперёд, но только, чтобы защитить себя от смертельного удара. Иногда пяти секунд бывает недостаточно. Йосано понимающе кивает, рассказывая, что может исцелить только того человека, который находится на грани смерти, так что если ей, к примеру, нужно вылечить две сломанные кости у коллеги, придётся распиливать человека пополам. Одасаку шокировано улыбнулся, а затем заметил, какие лица сделали все детективы при упоминании распиливания. — О, да неужели? — недовольно выдохнул Куникида, посмотрев в окно. — Не прошло и часа! — Куникида-сан, вы слишком строги к ним, — пропищал Ацуши, говоря каждое слово всё тише и тише под тяжёлым взглядом Куникиды. Одасаку же не мог оторвать взгляд оттуда, куда недавно смотрел Куникида. Те, кого они ждали… были слишком знакомы ему. Когда дверь в кафе открывается, Одасаку не может не смотреть на них. Все трое выглядят такими знакомыми, но очень чужими. Акутагава, который был совсем ещё ребёнком в их прошлую встречу, вырос, и хоть выглядел всё также: бледный, в своём чёрном плаще и с неизменным хмурым лицом, — в нём всё равно что-то неуловимо изменилось. Он выглядел увереннее, свободнее. Дазай, прибавивший в росте ещё несколько сантиметров как минимум, перестал быть таким тощим и серьёзным, и теперь улыбался, чуть ли не сияя. Он никогда не был настолько светлым, и Одасаку сейчас даже не о кремовом пальто, сменившем чёрное, подаренное Мори. И Накахара, не сильно-то вытянувшийся, всё ещё слишком резкий и даже бешеный, но при этом ведёт себя как ручной. И Одасаку действительно не ожидает этого, но в какую-то секунду Дазай весело смеётся, а потом наклоняется и пару раз просто целует Чую, втихую стаскивая с него шляпу. Рюноске только закатывает глаза, не смотря ни на тех, с кем пришёл, ни на тех, к кому пришёл. Неизменно один. — Дазай! — рычит Куникида, и Осаму делает вид, будто ничего не слышит, улыбаясь Чуе в волосы. Одасаку рад видеть их такими… счастливыми? — Мы ждали вас полчаса! Где ты был полчаса? Куникида просто кипит, у него разве что дым из ушей не валит, а Дазаю, кажется, безумно это нравится. — Ах, Куникида-кун, ты даже не представляешь, — чуть ли не поёт Дазай, и Одасаку не впервые слышит такие интонации его голоса. Но раньше он говорил так только с Анго. — Мне на пути встретилась такой пре… — Прелестный фонарный столб, — скучающе перебивает Рюноске, заставая Дазая буквально пищать. Йосано хихикает, а Наоми пожимает плечами. — Он пытался вздёрнуться, пока Накахара-сан его не снял. Куникида ломает пустой стакан, который он до этого держал в руке, и Люси с нечитаемым выражением лица ставит перед ним другой. — А вот и нет! Я собирался сказать не про столб, а про самую очаровательную шляпную вешалку, — Чуя что-то бурчит, но краснеет, а Дазай медленно поворачивает голову в сторону Куникиды. Туда, где сидит Ода. — Впрочем, ты можешь лицезреть её тут, Куникида-кун, я забрал её с со… Одасаку? Дазай замирает, молча смотря на него так, будто увидел призрака. Впрочем, так оно и было. Чуя и Рюноске, машинально посмотревшие туда же, куда и Дазай, тоже застыли, но не столько шокировано, сколько изучающе. И настороженно. И Одасаку прекрасно знал, что в руке у Накахары уже был нож. И пяти секунд, чтобы увернуться от его удара, ему точно не хватит. Но он не атаковал, молча наблюдая. Как и Рюноске. От его удара тоже невозможно было бы увернуться, учитывая что последние пять лет мальчишка только и делал, что тренировался. — К-как, то есть… нет, это ведь не можешь быть ты, нет, — недоверчиво мотает головой Дазай, и Одасаку видит, насколько сильно его колотит. — Ты…ты ведь мёртв, пять лет, ты не можешь быть живым… Как ты можешь быть живым? Т-ты умер там, в том доме, с Андре, и Мимиком, и я не спас тебя… нет, нет, ты не… не можешь. — Эй, тихо, тихо, тихо, — пугается Накахара, осторожно дотрагиваясь до Дазая, потому что тот так испуган, что даже не дышит. Одасаку порывается встать и подойти, но Рюноске медленно качает головой, приставляя к его груди одно из своих щупалец. — Просто дыши, всё в порядке. Успокойся, у этого должно… должно быть объяснение. Дазай тяжело сглатывает, медленно качая головой, а потом старается выровнять дыхание. Чуя аккуратно придерживает его за спину, и Одасаку не может поверить, что Дазаю настолько тяжело далась его смерть, что он испытал паническую атаку только из-за того, что увидел его живым. Это сложно воспринять, но не невозможно, ведь Одасаку знал, какой Дазай человек. И знал гораздо дольше, чем сам Дазай. Дазай, кажется, успокаивается. Теперь он менее напуган, но серьёзен. Одасаку видит, что он весь напряжён, и подозревает, что рука в плаще уже сжимает пистолет. Напряжён не только Дазай — все молчат, тяжело смотря за происходящим. Вот только ни у кого из агентов нет такого понимания на лице, как у Чуи и Акутагавы. Их в подробности этой истории не посвятили. Беглый взгляд Ацуши показывает, что он знает что-то поверхностное. Возможно, теперь он узнаёт имя или что-то такое. Кажется, небольшой паузы Дазаю хватает, чтобы полностью взять свои чувства под контроль. Это всегда было пугающим зрелищем. — Если ты — всего лишь иллюзия, одного моего прикосновения хватит, чтобы ты исчез. И тогда я найду и убью того, кто решил, что это — хорошая шутка, — предупредил Дазай, становясь безумно похожим на себя прошлого — холодного и жестокого. Рюноске убирает свою способность, но Одасаку знает, что будет убит, если хоть что-то пойдёт не так. Но Одасаку уже видел его другим, так что знал, что тёмная эра прошла. — Я знаю, — спокойно ответил Одасаку, замечая, как Дазай дёргается из-за его голоса. — Вообще-то, я и сам не уверен, что не являюсь иллюзией. На самом деле, сейчас оказаться просто иллюзией — его самый большой страх. Потому что если Дазай коснётся его, то всё разрушится, и он вернётся обратно в пустоту. Снова разобьётся на сотни осколков, становясь никем, и останется во тьме навечно. Но он всё равно протягивает свою руку, показывая Дазаю, что его ладонь совершенно пустая, открытая. Готова к чему угодно. На кончиках пальцев Дазая можно увидеть сияние его способности — бледно-голубое, мерцающее. Дазай делает тяжёлый вздох, прежде чем коснуться Одасаку, но и для него самого это не менее сложно. Но ничего не происходит. Способность Дазая рассеивается, забирая «Безупречность» с собой. А Одасаку остаётся, удивляя этим даже себя. Дазай снова застывает, потому что это — совсем не то, чего он ожидал. Он уже готов был попрощаться кратким видением своего друга. Но в этот раз Одасаку знает, что ему делать. Он сам берёт руку Дазая, а затем тянет его на себя, заставляя его буквально упасть ему в объятия. Они практически одного роста, но Одасаку всё равно видит в нём ребёнка. Боже, да у них разница в возрасте была пять лет… Сейчас они ровесники. Дазай сначала дёргается, и Одасаку чувствует, как его колотит, но потом он расслабляется, обнимая его в ответ. Это первое объятие Одасаку за пять лет, и невозможно представить, чтобы оно могло быть лучше. — Знал бы ты, как я рад тебя видеть, мелкий, — улыбнулся Одасаку, а Дазай очень специфически шмыгнул носом. — Это были худшие пять лет. Дазай сдавленно засмеялся. — Добро пожаловать в мою жизнь, — фыркнул Осаму, отлипая и якобы незаметно вытирая глаза. — И с возвращением в мир живых. — Поздравляю, пять минут как в мире живых, а заставил моего парня расплакаться, — Чуя шокировано похлопал глазами, а потом хлопнул Оду по плечу, приветствуя. Рю, всё ещё стоящий в отдалении, просто кивнул. — Осаму, ты хоть замечаешь, как тебя пидорасит? Чётче слова и не подобрать: Дазая всё ещё мелко потряхивало, и он сам был бледным и всё ещё испуганным. — В прошлый раз, когда я тебя видел, ты называл его по-другому, — замечает Одасаку, и Чуя, вот чудо, краснеет. Но самое чудесное, пожалуй, то, какими глазами на него смотрит Дазай. Одасаку видит в них тепло и такую бесконечную нежность, что он мысленно поздравляет и Чую, ведь, очевидно, он ответственен за этот взгляд, и Дазая, потому что он смог. Вышел к свету. Ода не хочет показаться эгоистичным в этот момент, но, может быть, у него тоже получится? Дазай чуть ли не висит на нём, прижимаясь к боку Оды, держа свою руку у него не плечах. Одасаку не помнил, чтобы Дазай когда-либо был настолько тактильным, но он не против. Он понимает, с чем это связано. Не каждый день твой друг восстаёт из мёртвых. А Дазай, хоть на вид уже совсем взрослый, в душе остался маленьким потерявшимся мальчиком, которому нужен кто-то. И Одасаку рад, что Осаму нашёл этого «кого-то»: рыжего, смеющегося над Рюноске и слишком буйного. Такого же маленького и потерянного, как и он сам.