afterthought

— Сугуру-у, — глаза Годжо, кажется, совсем в тумане, но тактильность настолько острая, что сейчас он сможет сказать, что красный цвет наощупь шершавый, поэтому он хватает лицо друга с мыслью, что синестезия поможет написать портрет наиболее точно. — Твоя кожа... Ты как девчонка. Твой пирсинг и эти волосы... — Почему? — Ну, знаешь, — он щипает щеки и щурится. — Как будто ты вшил в лицо шёлк. Приятно трогать. Мм... Волосы. Как сухой снег. Легко падают через пальцы. Для парня ты слишком красивый, меня это бесит. Но чёлка все еще идиотская, выглядишь ужасно. Понятно? Ещё и уши изуродовал этими тоннелями. — Понятно, — хотя щёки покраснели от бесконечного сжимания, флегматичное лицо практически не меняется, но насмешливо улыбается. — Скрыть «бесконечность» ради этого было ужасно по-гейски. — Ничего тупее в жизни не слышал, — Годжо заметно злится и цокает, убирая руки и скрещивая их на груди. — Хватит с тебя комплиментов. — Жаль... От тебя не так часто похвалу услышишь, — Гето наигранно вздыхает и собирает волосы обратно в резинку, пока Сатору с заворожением проводит взглядом каждое движение. Годжо понятия не имеет о родословной Сугуру, но он может поклясться, что наверняка это самые изящные люди, жившие и продолжающие жить в Японии. Лицо его друга тонкое и стройное, и это читается во всем: глаза, скулы, нос, даже губы. Гето перелистывает страницы книг с такой неподдельной филигранностью, что Годжо иногда ловит себя на мысли о желании моментом оказаться томом очередного невероятно скучного нон-фикшена из библиотеки его друга. Сугуру размешивает сахар в чае без лишнего звука, его футболка никогда не пачкается в зубной пасте и он желает всего доброго незнакомым людям в магазине. Тысяча и одна мысль в голове Сатору в эту минуту крутятся вокруг Гето Сугуру, и он не может понять, то ли его тошнит от количества фантазий об этой фигуре, то ли от перепитого сакэ. Напиток, честно признаться, отвратный и тяжёлый для первого в жизни алкоголя, и Годжо даёт себе обещание больше никогда не прикасаться к этой мерзости. Он может чувствовать, как к голове приливает жар, но что бесит его больше этого — сердце тоже предательски горячее. Почему-то он хочет разговаривать больше обычного. Почему-то грустно, что ему не сделали комплиментов в ответ. — У меня голова болит, — делится между прочим, пока набирается наглости, чтобы пролезть между ног Сугуру и лечь спиной на чужую грудь, раскинув руки на его поджатые колени. Он успел узнать, как Гето ценит личное пространство, но почему-то уверен, что именно ему всё позволено. — Почему на тебя вообще не действует алкоголь? — Действует, — под влиянием градуса он совсем податливый, поэтому и реакции на нахальство не следует. В любое другое время он бы наверняка ударил его. — Жутко хочу спать. Нам на задание завтра, ты помнишь? — А... Не помню! — юноша недовольно стонет и закрывает лицо руками, как бы стараясь спрятаться от неизбежного. — Мне абсолютно всё равно, что за проклятие кошмарит очередных не-магов. Пускай сами разбираются. — Яга убил бы тебя, если бы слышал, — он вздыхает как-то разочарованно и наблюдает сверху, как парень от досады вжимает ладони в лицо всё сильнее, отчего этот жест хочется остановить как можно быстрее. — Мы должны защищать тех, кто не может защитить себя. Зачем ты выбрал эту жизнь, если не хочешь её? — Как будто я выбирал. Они не так давно знают друг друга, и Гето ещё не успел понять философию феномена под громким именем Годжо Сатору, и что-то в этой фразе отдалось покалыванием в кончиках пальцев. Он не уверен, что чувствует сейчас, но брови невольно вскинулись, и воздух застыл в горле, не дав бросить очередную колкость. Ведь точно, Годжо Сатору — единственный в великом клане, единственный в стране и в мире маг с такой пугающей силой. Тяжело понять, стали ли шесть глаз для его друга благословением или проклятием. Сугуру опускает ладони на удивительно светлую макушку, расположившуюся на его груди и прикладывает силу к пальцам — как бы невзначай и запоздало массирует в ответ на жалобу о головной боли. Добавляет ненавязчиво: — Расскажешь мне? — Что тебе рассказать? — он возвращает руки на прежнее место и шумно выдыхает, страшно уставший от одних только мыслей. Сатору играет в бесконечные гляделки с разводами на заветшалом потолке в ожидании, пока не позволит своему языку развязаться: — Меня расстраивает, когда все в один голос нарекают меня "сильнейшим". Разве сейчас я настолько опытен, чтобы звать меня таковым? Мне нужно оправдать это звание. И мне так стыдно признать, что на самом деле мне нравится... Быть вот так, как сейчас. Правда ведь хорошо лежать, пить дрянь и просто болтать, да? Ведь все подростки так делают? Считают дни до каникул, разрешают узнать себе остроту жизни и не так уж и часто думают о последствиях, — Гето тихо соглашается на каждый тезис собеседника и наблюдает за активной жестикуляцией в пространстве. — Пока что я не столкнулся с чем-нибудь, о чём рассказывает Яга, но ведь это произойдет в один день... И мне очень-очень страшно. Это значит, что я трус? Я бы хотел любить кого-то ужасно крепко, но я не делаю этого, потому что не хочу жить с осознанием, что в любой день лишусь всего, а изменить это будет больше не в моих силах. Я могу умереть, знаешь? Сёко, Яга могут погибнуть. И ты тоже можешь не вернуться, Сугуру. Тело сильнейшего содрогается в хрупком моменте, и Гето понимает, что это откровение соткано из всех слёз, которые Сатору с усилием учился проглатывать. Вряд ли в промежутках между упражнениями его обучали говорить о том, что на сердце, ведь единственное, что должен делать маг подобного уровня, — работать. Над выносливостью, над силой, над техникой и созданием новых, над чистотой мыслей, над реставрацией личности, пускай ты всего лишь подросток. Пускай ты ребёнок, лишившийся детства. Руки Сугуру уходят вниз — так, чтобы он смог обнять его единственного. Прижать к сердцу, уберечь от возможного сумасшествия. Утешить, любить, любить, любить. — Я много думаю о тебе, знаешь? Не понимаю, с чем это связано, — он чувствует руки на себе и на пару секунд зависает. Странный жест со стороны юноши, но будет нелепым сказать, что Годжо против. — Ты весь такой правильный, пожертвуешь жизнью ради каких-то мелких не-магов, которые даже имени твоего не вспомнят и, клянусь, такой поехавший альтруист, как ты, будет улыбаться в момент последнего вздоха. Меня выворачивает только от одной мысли об этом. Я просто представил это лицо и уже разозлился! В порыве Сатору выпрямляется и разворачивает корпус к собеседнику, и будь проклят день, в который они познакомились. Лицо Годжо хмурое и обозлённое на собственные мысли и страхи, в то время как его друг выглядит все таким же умиротворенным. Его губы как и всегда натянуты в ужасно нежной улыбке, и от этого вида глаза мага блестят под светом прикроватной лампы. — Не умирай, пожалуйста. Я так боюсь, когда ты уходишь на одиночные задания. Я ведь... Я ведь даже не смогу защитить тебя, и... — Сатору. Казалось бы, куда мягче, но каждый раз голос Гето особенно аккуратный, когда он бросает драгоценное имя в воздух между ними. Мастер проклятий искусно управляет всеми душами, что оказались в его владении, но если это — результат изнурительных тренировок, то безумие сильнейшего он сдерживает, даже не стараясь. Только смотрит прямо и мягко собирает слабость Сатору с лица. Для мага с шестью глазами слёзы — это невообразимая привилегия, и знание об этом Сугуру хранит как самую редкую для человечества реликвию. — Устал держать небо на своих плечах, м? — Гето гладит чужие волосы, пока чувствует, как ткань на плече намокает. — Это тяжело. И со временем вряд ли станет легче, ведь чем могущественней твоя сила, тем страшнее становится ответственность, и я восхищаюсь тем, как смело ты движешься вперед. — Ты не помогаешь совершенно, — бубнит еле разборчиво. — Но я рядом. Ты не обязан справляться в одиночестве. Мы сильнейшие, в конце концов. Сатору млеет. Млеет от мысли, что Гето здесь, и делает он всё в точности наоборот, чем заверяли надоедливые тараканы в голове. Годжо считал, что его откажутся даже слушать, но сейчас он отчаянно жмётся в подаренное тепло, носом вдыхает чистоту одежды и запах тела, ради которого самовольно отказался бы от собственного рассудка. Он мямлит в плечо что-то вроде: "Я слабый", "Боюсь не оправдать", "Дерьмо" и "Хочу ударить тебя". Последнее вырвалось неспециально, но его правда хочется упрекнуть как минимум за то, что Годжо бесит понимание: "На мне нет техники". По выпирающему позвоночнику пробегают пальцы и пересчитывают каждую косточку, вызывая за собой крупную дрожь, и Сатору признает поражение. Гето целует висок и водит носом до острого подбородка, чтобы оставить след от губ и там, продолжая сохранять в сокровенном шёпоте столь громкое имя. В его руках лежит мессия, и он чувствует себя грешником. Человечество тысячелетиями грезит о спасении; умирает в возведении храмов и в ожидании той силы, которая освободит людские души от грехопадения в то время, пока это самое божество жалостливо хнычет в губы Сугуру и снимает ужасно лишнюю сейчас резинку со смольных волос, чтобы стянуть ладонью загривок. Гето задерживает дыхание, когда ловит себя на мысли о том, не будь Годжо Сатору человеком, он бы без задней мысли сделал его своим одним и единственным проклятием. Когда юношеское тело оказывается полностью вдавлено в изголовье кровати, а Сатору уже нашёл расположение на чужих бёдрах, второй внезапно уводит лицо, чтобы вытаращиться на сидящего перед ним. Длинные ладони лежат на крепкой груди, пока яркие глаза бегают по лицу, телу, волосам, и Сугуру почти уверен, что в радужке этого парня есть какое-то содержание неона, потому что кажется, будто лазурь в этом взгляде светится. Губы Годжо красные и мятые, покусанные чувствами Сугуру, и он не может отвести взгляд. — Что я... — Целуешь лучшего друга, я так подозреваю, — он продолжает мысль, пока губы расплываются в наглой улыбке, а смех разносится мажорной пентатоникой по стенам крошечной общажной комнаты. – Может это ты целуешь лучшего друга, а? — он фыркает и надменно вскидывает голову, одаривая Сугуру взглядом сверху вниз. — Мудак. Как только совести хватило. — Тебе показалось, — Гето держит зрительный контакт до тех пор, пока тело сверху не решает снизойти, устраивая голову прямо рядом с предательски стучащим в любовной истерике сердцем. — Всё, молчи. Я буду спать. Пульс тоже угомони, ты как будто кросс пробежал. Сугуру послушно сохраняет тишину, прижимая Сатору ближе. Он никогда прежде не задумывался о том, чтобы когда-нибудь уснуть с кем-нибудь в обнимку, но сложившаяся сейчас ситуация совершенно полностью устраивает обоих. Гето прячет нос в цвета звезды волосах и невесомо целует макушку. Волосы пахнут дорогим кондиционером, и он довольно хмыкает этой мысли. — Прости, что испортил футболку, — он вырисовывает пальцем узоры на солёном пятне, не успевшем высохнуть за эти некоторые минуты. — Ничего. Мне это нравится.