О невыразимом

Надежда открывает глаза. Пробегается взглядом по незнакомой обстановке. От не покинувшего сна соображается плохо: девушка вскакивает от испуга, но в памяти вовремя вспыхивают события вчерашнего дня. Свадьба. Это была её свадьба. Девушка проводит по лицу рукой, стирая остатки сна. Что-то неприятно царапает нос. Даже обручальное кольцо забыла на ночь снять. Надя пытается подняться, но ощущает непривычную тяжесть. Мужская рука, по-хозяйски устроившись на талии, не позволяет беспрепятственно совершить какое-либо действие. И судя по равномерному дыханию, просьбы были бесполезны. Аккуратно приподняв руку, путаясь в складках одеяла и мысленно чертыхаясь от каждого неосторожного шороха, Надежда наконец приняла привлекательное положение и покорно вернула руку на законное место. Впрочем, не заметив значительных изменений, преспокойно продолжил спать… Руневский. Её муж с некоторых пор. Надежда усмехнулась, покручивая кольцо на безымянном пальце. Как странно… После первого неудачного брака она не желала нового. Разумеется, нужно было как-то жить дальше. Всю жизнь бегать по свету в поисках лучшей доли было просто невозможно, да и время теперь не то. Но она не задумывалась о том, что вновь сможет подпустить кого-то к себе так близко, не задумывалась о том, что сможет почти безрассудно отдаться одному человеку. Но этот мужчина ловко перекроил её мир. Короткие волосинки прилипли ко лбу. Чуть касаясь ноготками кожи, она задумчиво отодвинула мужские волосы, спадавшие на прикрытые веки. Как необычно было видеть его таким. Обыкновенное его лицо живое, переполненное всевозможными движениями от надломанных в недоумении бровей до неизменной самодовольной ухмылки. А сейчас Руневский был таким умиротворённым, без единой эмоции на лице, казался таким открытым и беззащитным без всех этих мимических масок. И есть в этом что-то откровенное, настоящее. Надежда Максимовна ложится на подушку, чтобы их лица были на одном уровне. Девушка слегка подула на мужской лоб. Ей нравилось рассматривать Руневского, каждый раз она раскрывала для себя что-то новое в его внешности, мимике, повадках. Но чаще всего она наблюдала за ним незаметно для него, открыто не выказывая своего интереса. А сейчас ей представлялась такая соблазнительная возможность подробно изучить своего мужчину, рассмотреть каждую его чёрточку, закрепить его образ в своём сердце. Сейчас, именно в эту минуту, когда его неугомонные, внимательные глаза закрыты… Пальцы мелко подрагивают, когда она вновь подносит руку к его лицу. Осторожно дотрагивается тыльной стороной пальца до скулы, будто от любого прикосновения с ним может что-то случиться. Хотя это было ожидаемо. Одно неосторожное движение – Руневский обязательно проснётся. Будет не очень красиво. Но когда пальцы непослушно заскользили вдоль по щеке, она осознала, что остановиться не сможет. Глаза мечутся с одной черты на другую, воровато присматриваются, пытаясь уловить как можно больше, но только спутывают мозг. Она боялась повторить вчерашнюю ошибку, когда, увлёкшись новыми ощущениями их первой ночи, совсем позабыла его рассмотреть. Отчего у неё взялась эта навязчивая потребность Надежда никак не могла сообразить. Не раз их лица находились непозволительно близко для добрачного периода, не раз они позволяли себе немного больше, чем было предписано негласными правилами… Но если она не насмотрелась на него и прежде, то вполне насытится этим в недалёком будущем. Теперь она имеет на это полное и безоговорочное право. Главное, что б не зазнался хитрец. Пальцы скатываются на подбородок к самим губам. Надежда заворожённо наблюдает за движениями собственных пальцев и ощущает начало безмолвного монолога. Саша не скупился перед ней на комплименты и нежные нелепицы. Но на все эти прекрасные, полные искренних чувств признания она не могла найти ни словечка. Сложно ей было говорить о своих чувствах. Ответные слова казались глупыми и наигранными и совсем не шли на язык, а признаться в такой нелепости было стыдно. Оставался лишь язык тела, хотя для женщины этого было недостаточно. Но ей так было проще говорить. Правда, их брачная ночь казалась ей теперь самым лучшим диалогом между двумя влюблёнными. Боязливые ласки, пальцы, судорожно цеплявшиеся за всё что придётся, мурашки от осторожных, изучающих прикосновений, сбившееся от волнения дыхание, жалкий скулёж в его влажную шею, рассыпь поцелуев на его лице – всё это с лихвой компенсировало ей самые длинные и красочные признания. Но хватало ли этого Александру? Выходит, она умела лишь получать, но отдавать не могла? Но что же делать, если ей всё чаще казалось, что она жила в свое голове. Сколько мыслей, идей, искренних признаний и нежных слов было где-то далеко, на подкорке, так, что многие из них не были озвучены никогда и не будут. Это можно в какой-то степени понять, но отчего же тогда она не имеет смелости сказать ему хоть пару столь важных для них обоих слов? Всего три слова… Надежда мысленно благодарила небеса за то, что Руневский спал. Если бы муж бодрствовал, она бы определённо не решилась на такие откровения. Кончики пальцев, чуть подрагивая, обводят контур сомкнутых губ, отчего всё внутри уже знакомо и приятно сжимается. Тонкие губы чуть приоткрываются, выпуская неровное дыхание. Кадык мелко дёргается. Воздух в комнате сгущается, вбирая в себя пот и пыль, так, что становилось трудно дышать. Надежда дует себе на лоб, пытаясь сбросить прилипшие прядки. Мужские веки дёргаются. Не стерпев испытаний духоты, Надежда сползает с кровати, предварительно сбросив собственнические порывы супруга, и подходит к окну. – Ну хватит претворяться, коварная твоя душа. Ты сдал себя с головой. Тяжёлые рамы негромко брякнули, распахнулись, впуская в спальню освежающий, морозный ветерок. Надежда опирается на подоконник, подставляя лицо утренней свежести и потягиваясь всем телом. Был ещё апрель, холодный и серый, но солнце изо дня в день светило всё ярче и теплее. Блаженная прохлада волной обдала измученное тело, холодок пробрался под сорочку, отчего приятно затряслись поджилки. Значит, так выглядит настоящее первое утро молодожёнов… Кровать всё таки подаёт признаки жизни. Шевелится, шуршит простынями, хрустит залежавшимися суставами, охает, сонливо урчит... Надежда небрежно заглянула через плечо. Заложив руки за голову, Руневский смотрит холёным котом. Кажется, он вот-вот, жмурясь, разинет пасть, обнажит клыки, так что язык прогнётся как у зевающей собаки… Но он не позволяет себе подобного. Пока что. Не очень аристократично прикрывается кулаком, но сдерживается. И во всей его помятой от сна физиономии читается полнейшее довольство. И снова эта кошачья ухмылка. Вид он имеет такой сытый, что непременно хочется окатить его какой-нибудь колкостью. Но он оказывается проворнее. — Если просчитываешь план побега, окно не советую ставить в приоритет. Второй этаж. Лететь, конечно, недолго, но падение будет не из приятных. Я проверял. — Пожалуй, мне не стоит уточнять, с чем были связаны такого рода опыты, – Надежда с неохотой оставляет спасительное окно, — Однако причины моего «побега» остаются открытыми. Морщинки лучиками расходятся от его молодцевато блестящих глаз. На губах блуждает загадочная улыбка. Сейчас что-то выдаст… — Утро вечера мудренее. Ты, может, проснулась и осознала вдруг, за какого старика пятидесятилетнего замуж вышла. Да и побежала с горя… Он тихо рассмеялся, привычно обнажая прямые зубы в усмешке. Уголок губ непроизвольно дёрнулся в ответной улыбке. Как давно она перестала владеть собой? — Уймись, Руневский, я не в настроении с тобой воевать, — и снова она подле него, позволяя взглядом и прикосновениями блуждать по талии, волосам, лицу… А руки у него красивые. Выпирающие вены голубеют, огибая островки костяшек, сливаются воедино или раздваиваются на два независимых водоёма и убегают под рукав по предплечью. Длинные, ровные пальцы с маленькими рубцами. Такие пальцы свойственны музыкантам, тем, кто обязан их беречь. У него получается наоборот. Теперь в глаза отчётливо бросается кольцо на безымянном пальце. Кажется, именно его и не хватало для полного отражения хрупкой, скрытой мужской красоты… Но особенно его руки красивы в действии: держит ли он перо, бокал, книгу — не столь важно. Важно лишь то, как тонко и грациозно они выглядят в этот момент, как этим рукам «идёт» каждое движение… А теперь, кажется, он разглядывает её. Взгляд тёплых зелёных глаз обволакивает нежностью и некоторым восхищением. Взгляд неподдельный. Искренний. Взгляд того самого человека. И шёпот молитвенно-обожаемый над самым ухом: — Какая ты красивая сейчас… Слова, словно лезвием по груди. Кажется всего лишь слова, но так глубоко врезаются в голову, что до глупости быстро загораются щёки. Он смотрит прямо, почти не мигая. Он не ждёт ничего взамен, но отчего становится совершенно неловко. Его дыхание щекочет ей щёку. — Не смотри на меня так. — Почему? — У тебя глаза плотоядные. Голодные. Две тёплые искры на секунду прикрываются веками, зубы чуть оголяются в тихом, хрипловатом смехе. По спине от этого звука бегут мурашки. — Ах да. Я ведь забыл, что тебе куда приятнее было, когда я спал. Тогда я не смотрел. Так было не только приятнее. Так было проще. В голове что-то щёлкнуло и засадило мысль. И это поистине безумная мысль так не кстати пошла на язык: — А тебе понравилось? — голос показался ей чужим, отдалённым. Мужские брови слегка дёргаются вверх. — Допустим… В горле становится сухо. —Тогда закрой глаза. Саша с пару мгновений смотрит на неё, будто пытаясь прочесть в лице что-то. Уголок губ вздрагивает. Но он доверчиво закрывает глаза, откинув голову на подушки. Лёгкий ветерок колышет шторы, чуть задевает чёлку. Света в комнате теперь куда больше, но ей не удобно смотреть так снизу вверх. Она не видит его всего. Кровать поскрипывает. Надежда смотрит с одного бока, с другого, как придирчивый художник, пытаясь поймать лучший ракурс. С колен, кажется, видно лучше, но вот незадача: обзор боковой. Ресницы дрожат. Мужская грудь сотрясается в немом смехе. — Ты обещал, — выходит обиженно, по-детски капризно, а подлец смеётся одними глазами, но покорно закрывает, откидывая голову назад. Якобы всё, не буду больше. Может из желания маленькой мести, а может от всё ещё пульсирующей шалостью мысли, Надежда опирается рукой в районе его плеча и, перенеся вес тела, усаживается в районе живота, где, как она помнила, от пупка начиналась полоска тёмных волос. Ноздри широко раздуваются. Кадык дёргается. Но веки всё ещё плотно закрыты, только дрожат мелко. Её пальцы медленно идут по вискам, по переплетениям выпирающих венок, где тяжело стучит кровь. Ощупывают каждую змееподобную ниточку пульса, как по карте торговых путей, исследуя извилистую речку. По вискам пальцы тонут в тёмных спутанных от сна волосах, зарываются, будто пытаясь их расчесать, ходят туда-сюда от корней и до кончиков. От волос большие пальцы проходятся по бровям, приглаживают их, прощупывая выдающиеся бровные дуги, каждую начинавшуюся морщинку на лбу. В его формальном возрасте их можно было списать на излишнюю эмоциональность, а в фактическом им давно уже был срок. Надежда изучает каждый сантиметр его выразительного лица так, будто бы она слепа, будто может по-настоящему увидеть его только осязанием, только такими придирчивыми, тщательными прикосновениями. Подушечки пальцев горят от монотонных движений по впалым щекам, неровной коже. Но ни ранние морщины, ни редкие рубцы, ни даже бросающаяся в глаза бородавка на правой щеке – ничто его не портит. Она говорит ему об этом. Только не словами, а более красноречивым способом — своим собственным языком — в надежде, что он его поймёт. Исследование доходит до местечка над верхней губой, где ещё недавно росли усы. Верно, густые гусарские или офицерские усы ему не шли. Но аккуратные, тонкие усы смотрелись вполне прилично. Точно такие, с какими она увидела его первый раз в умиротворённой библиотеке загородного домика её семьи под Петербургом — меланхоличного столичного офицера с внимательными, острыми, как у неё самой, глазами… Памятуя об этой маленькой, но заметной детали образа мужа, Надежда с некоторым сожалением, наклонившись, прикрывает бритую кожу губами. Нужно будет сказать ему, чтобы он снова их отрастил как-нибудь. Руневский дёргается в ответ на прикосновения, касается губами её подбородка, всё ещё держа веки прикрытыми, но она мягко отталкивает его обратно. Девушка нависает над ним в каких-то жалких миллиметрах от губ и не может сдвинуться с места. Она не знает, что делать дальше. Не хочется ругать себя за начатое, но ни прекратить, ни продолжить нет сил. Только и остаётся бестолково дышать ему в губы. Руневский сглатывает, и это незатейливое движение подаёт нервный импульс по мужскому телу. Передаётся он и девушке. А стоило ли ей думать в этот момент? Надежда аккуратно касается краешка губ. Как просто. Так ли часто она делал что-то, совершенно отключив холодный рассудок? Отнюдь. И это внезапное понимание пробуждает что-то внутри. Быстрыми короткими поцелуями девушка опускается к основанию ещё гладкого подбородка и останавливается. Нет, так не годится. Уже медленнее она возвращается к подёргивающимся губам. Мягко прикусывает нижнюю губу, чуть пробуя кончиком языка. Александр сдавленно выдыхает. Верно, его волнует неопределенность происходящего, в особенности неопределённость его роли в этой игре. Надежда же, заметно распалившись, возвращается к подбородку, но теперь с большим чувством спускается ниже. Ей этого мало, она хочет попробовать больше. Не сдерживаясь более. Пальцы цепляются за волосы, скулы, ворот рубашки, а губы судорожно прихватывают нежную кожу на шее. Чуть мягче, ощущая солёный вкус. Чуть настойчивее, опускаясь к основанию, переходя на ключицы. Наощупь расстёгивая пуговицы, освобождая тёплую покрытую мурашками кожу и позволяя ощутить его полностью. Позабыв о стыде, приличии, да что уж там, позабыв саму себя, Надежда пробует его на вкус, мнёт руками напряжённые плечи, поглаживает вздымающуюся грудь, пересчитывая пальцами рёбра, прижимается всем телом, слыша щекой бешеное биение сердца. Тревожные мысли, мешавшие ей открыться, теперь не занимали её голову. Наоборот, разум её был чист, хотя и воспалён каким-то горячим чувством, желанием. В безвременье у неё оставалось только тело её мужчины, её Руневский, хриплые вздохи и потребность в ласках, прикосновениях. Ей жизненно необходимо было чувствовать его. Каждый вздох. Каждый сантиметр кожи. Каждый беспомощный шорох простыней от невозможности движений. Каждую ответную судорогу на её действия. Теперь она понимала: чувство было таким большим, необъятным, что словами его было не описать. Нет, слова попросту меркли перед тем, что она ощущала, глядя на этого мужчину. Что такое слова? Пустой звук. И больше ничего. Разгорячённые губы достигают солнечного сплетения, а пальцы, обводя контур пупка, спускаются к жёсткой полоске волос. Мужчина мечется на постели, мычит, а из горла вырывается недовольный животный рокот. Он совершенно бессилен. Он в её власти и признаёт это, но окончательно покориться не может. Не сейчас, когда так хочется ответных сладких мучений с её стороны. Надежда медлит — мысли всё таки овладевают головой. Нет, должно быть что-то ещё. Что-то, способное полностью отразить всё то, творившееся в душе. Ведь это так неправильно. Он должен узнать, увидеть как он ей дорог, как он ей нужен. Сказать, как он красив, как глубоко он поселился в её сердце, как далеко она запустила его в свою душу. Как она любит его. — Надя! Александр дышит сбивчиво. Ноздри взволнованно раздуваются. Глаза широко распахнуты. На скулах проступила краска. Как он очарователен… Руневский облизнул пересохшие губы. Хочется опустить взгляд, спрятать покрасневшие щёки. Но Надежда не поддаётся порывам ничтожного страха. Она смотрит прямо, пытаясь сохранить во взгляде нежность, вытесняемую настороженной решительностью. «Смотри на мою слабость, незащищённость. Ты ведь не посмеёшься надо мной?» - будто говорит её напряжённая поза. Пальцы мнут уже испорченную рубашку. Он протягивает онемевшую руку к девичьей щеке. Надя послушно укладывает лицо в его ладонь. К чёрту гордость! Пусть будет, что будет… — Какой у тебя взгляд сейчас… — шепчет он, — на меня так ещё никто не смотрел. — Прости, Шура. — За что? — Я так редко говорю тебе, как ты мне дорог. Непозволительно редко. Руневский чуть слышно рассмеялся. Как в зеркале, Надежда не смогла сдержать улыбки в ответ. Женские пальчики обхватывают мужскую кисть, медленно скользят вверх, туда, где обручальное кольцо греет щёку. — Глупенькая, разве это повод для извинений? Привыкну ещё. А так эти слова, пожалуй, ценнее будут. Кровать скрипнула. Надежда вновь склоняется над мужем. Сдвинув мешавшуюся чёлку, трепетно касается губами лба, того самого места, где продольная линия посередине в минуты смятения делит поверхность на две напряжённые части. Силы, кажется, покинули её. Губы соскальзывают. Благо она успевает прижаться к нему собственным лбом, иначе покатилась бы вслед за ними, поскольку тело её уже не слушалось. — Я люблю тебя. — Знаю. И такой тихой любви, я ещё не встречал. Прошу, не пытайся себя изменить из-за каких-то предрассудков. Я люблю тебя за то, что ты — это ты. Другой мне не нужно. Надежда хотела сказать что-то ещё, но слова не пошли на язык — его пальцы плавно скользнули в её тёмные волосы. Она не открывала глаза. Будто поменявшись с ним местами, ощущала прикосновения спиной, животом, грудью, чувствовала неторопливые поцелуи на местечке за ушком, на чувствительной шее, вздрагивающей от каждого прикосновения… Его руку уже не изучают, не исследуют. Они прохаживаются по изгибам привычно, уверенно, но не менее нежно. Она лишь покорно-сладко поддаётся этим рукам, выгибается ласкающейся кошкой. Прохлада улицы теперь не пугает разморенную кожу, даже ту её часть, что недавно была скрыта сорочкой… И неважно, который час, неважно, что позавтракают они сегодня лишь к обеду. Неважно сколько слабых мест будет оголено, неважно, как много наивных, сентиментальных слов будет сказано… Есть лишь его влажные волосы, тёплая покрасневшая кожа, вездесущие красивые руки, невыразимое, что так бьётся в груди, и кошачья ухмылка. Наглая, самодовольная, но такая любимая. И оттого будет приятно смазать её судорожным поцелуем, ведь она расцветёт на губах вновь.