Но я камень — холодный и твёрдый гранит

По мне ударяют железным прутом, Но я камень — холодный и твёрдый гранит, Я падаю, не разбиваясь, Потом мне не больно — я делаю вид.

Не каждый житель в Фонтейне понимает, что быть Верховным судьей нелегко. Любой обыватель, который хоть раз присутствовал на суде, не задумывался над тем, каково приходится Навиллету — судить знакомых, судить детей, судить родных твоих друзей и судить тех, у кого не было выбора. У Навиллета нет права на ошибку, Оратрис все равно вынесет приговор, согласно законам региона. Смотреть на рыдающих матерей, сходящих с ума мужчин в самом расцвете сил и смерть гордых непоколебимых воинов, захлебывающихся кровью после дуэли, его удел. За его спиной сотни и тысячи прожитых лет, невыносимо тяжелый багаж опыта и бремени, но каждый раз, снова и снова случается что-то, отчего сердце щемит. У каждого человека своя скорбь, свое отчаяние, своя боль, и Навиллет может это подтвердить, потому что видел лица множества людей, тонущих в своем горе. Оно откликалось в его душе непонятными чувствами, которые ему не удавалось идентифицировать, отчего вина опоясывала своими путами, не позволяющими свободно дышать. Порой чувства было невозможно сдерживать, отчего небо Фонтейна заволакивало грузными плотными тучами и начинался дождь. Долгий, плаксивый ливень, останавливающийся лишь к утру. Жители судачили, что это плачет дракон, и сочувствовали ему. Знали ли они, кто является этим драконом? Задумывались ли они о том, что он может быть где-то здесь, среди них? А если бы знали, продолжали бы сочувствовать? Увы, люди желали драмы и зрелищ, не воспринимая суд как что-то серьезное и тяжкое. Увы, Навиллет не был тем, кто винит людей, и не был тем, кто бы также со смехом смотрел на суд. После очередного вынесенного приговора он с тяжестью на сердце выходил из зала суда, открывал дверь наружу, спускался по лестнице и попадал в укрытие черного серьезного зонта, ровно такого же, как и его владелец. Обхватив рукоятку, Навиллет следовал за своим спутником в полной тишине. После криков, злости, смеха и злого торжества эта тишина успокаивала. Ризли всегда вел его в одно и то же место — дом. Он, ухаживая, пропускал Навиллета вперед, чтобы зайти вторым и запереть дверь. Отодвигал стул, приглашая Верховного судью отведать ужин, приготовленный специально для него, а на десерт выпить чай с печеньем «Мадлен» из кафе «Люцерна». После обязательно сушил волосы Навиллета, которые неизменно выглядывали из-под зонта от сильного ветра и намокали. Чаще всего все эти действия сопровождала музыка из граммофона, расслабляющая и убаюкивающая, но бывали и дни, когда Ризли развлекал его беседами. Они не были светскими, официальными или дежурными, которые затягивались петлей на шее Навиллета, они баловали его, радовали и веселили, заставляя желать большего. Ризли прожил гораздо и гораздо меньше, но за свои тридцать шесть он повидал много ужасов, будучи управляющим в крепости «Меропид». Он видел каждого кровожадного и сумасшедшего преступника, которых сопровождал конвой из десятка человек. Он провожал их до самой камеры и в каждый раз от поведения этих людей кровь стыла в его жилах. На Ризли отражалась профессия, тяготившая его взгляд: широкий шрам у глаза, толстые выразительные брови, морщинка между ними, которую Навиллет любил разглаживать пальцем. Вкупе эти особенности черт создавали пугающую ауру вокруг него, к которым добавлялись широкие плечи, крепкие как алмаз грудные и плечевые мышцы, сильные руки и огрубевшие ладони, явно привыкшие к тяжелой работе. Ими он задерживал правонарушителей, а после гладил Навиллета по волосам, делал массаж ступней и плеч, обхватывал пухлые щеки, осторожно сминая их. Навиллет поначалу всегда сморщивал нос, фыркая, а после расслаблялся и заглядывал в глаза Ризли, рассматривая холод в его радужке, расколотые льдинки и метель. Для него весь образ опасного и страшного человека рассыпался при каждом воспоминании или личной встрече. В конце концов, этот мужчина сделал многое для Навиллета, от чего он чувствовал только вину. Вину за редкие кошмары и тяжелый взгляд, за леденящую душу воспоминания и отсутствие спокойной жизни. Он сам принял решение назначить Ризли на должность управляющего крепостью, сам же и пожалел, поскольку простое доверие переросло в крепкую привязанность. Обычно в тяжкие дни после суда они не спали всю ночь. Молчали, разговаривали, занимались любовью, пили чай и обменивались нежными лепестками касаний. Набат в душе Навиллета сменялся доброй колыбельной, которую детям поют матери. Встретив рассвет, он отправлял Ризли спать и набираться сил перед сменой. Он отвечал за физподготовку и здоровый дух мужчины: следил за рационом и режимом питания, сном (Ризли не понимал, что делает Навиллет, чтобы он высыпался проспав пару часов) и моральным духом. Старался навещать его каждый день, передавал милые записки и любил часто целовать. — Не хочешь отдохнуть? — не в первый раз спрашивал его Ризли. — Я не устаю. Это мой долг. — беспрестанно повторял дракон. И пусть он не успевал ловить чужие эмоции, считывать чужие чувства, Навиллет знал, что его всегда подхватят. Ризли, будучи человеком совсем не черствым, как его видели остальные, а самым надежным, всегда распахивал для него свои руки, только желая поддерживать Навиллета. Хотел показать изменения, произошедшие в мире и не замеченные за несколько сотен лет неустанной работы. Мечтал проводить вместе отпуск, коего ни у кого из них не было, однажды съездить на медовый месяц. Навиллету оставалось только гадать, что происходит в голове у его возлюбленного, кидающего на него долгие протяжные взгляды, неизменно держащего его изящные руки цвета мрамора в своих. Ему предстояло пережить все эти моменты, о которых он даже не мечтал думать, ощутить любовь от другого человека с головы до пят, быть пронизанным и переполненным ею. Ризли являлся для Навиллета отдушиной и спасением, надежным работником и незаменимым другом, а еще единственной любовью. Глубокой, окрыляющей и вдохновляющей.