The justice of her demise

      За окнами дворца бушевала битва: как обладатели глаз бога, так и гражданские лица сражались против орды солдат Фатуи, штурмующих театр Эпиклез, сражаясь за то, чтобы первыми добраться до Гидро Архонта.       Но маленькая девушка уже была найдена и сплёвывала кровь, что текла из её рта, носа и раны, оставленной лезвием, пронзённым ее грудь. Захлебываясь собственной кровью, Фурина уставилась на Арлекино. Валет не произнесла ни слова, а просто стояла над ней, держа рукоять меча, что всё ещё был в груди Фурины. — Э-это не имеет значения, — выдохнула Фурина, капля крови упала с ее подбородка на землю, когда она изо всех сил пыталась вдохнуть воздух в разорванные легкие. — Н… Нёвиллетт будет… будет…       Арлекино наклонила голову, наблюдая за Фуриной с равнодушным и бесстрастным выражением лица. Темный цвет ее рук, сжимающих меч, соответствовал темноте ее души; глаза, выцарапанные красными крестами, придавали тот же устрашающий вид. Насмешливый цвет отдаленно соответствовал жизненной силе Фурины, пролитой на пол.       Фурина закрыла глаза, не в силах больше держать их открытыми. На самом деле она полагала, что не имеет значения, умрет ли она здесь — Арлекино уже забрала гнозис в тщетной попытке спасти Фонтейн от его участи. Как будто Фурина не пробовала это на протяжении столетий, с тех пор, как эти слова были сказаны из изуродованных уст умирающего прошлого Архонта, стоявшего перед ней. Как будто вся власть Фурины над своим гнозисом, как будто вся власть Фурины над Селестией терпела неудачу снова и снова, поскольку она отчаянно боролась, чтобы найти способ спасти свой народ. Как будто изгнанная дворянка Фонтейна, чьё чувство справедливости так ужасно извращено, преуспеет в своих попытках.       Солдаты Фатуи, служившие под началом Валета, еще не вошли во дворец. Она предположила, что это было хорошо — будь то Клоринда, Навия или Путешественник, державший оборону, Фурина была почти утешена мыслью, что по крайней мере один из них все ещё жив, прежде чем Арлекино сделала шаг ближе к Фурине, оттолкнув Архонта ближе к рукояти своего клинка, когда богиня застонала от боли.       Не имело бы значения, если бы она умерла, потому что Невиллет мог бы отстоять справедливость своей нации и без неё. Оратрис была спроектирована так, чтобы функционировать без ее присутствия. Путешественник, Навия, Лини — все они найдут способ все исправить. Верно? Она слышала это из уст своего народа — она была не более чем знаменитостью, увлечением своего народа. Талисман Фонтейна. Ну, талисман можно легко заменить. Сколько стоили развлечения для вечеринки? Конечно, меньше, чем экстравагантный образ жизни, который вела Фурина.       …Мертва? Она еще не умерла, это точно. Если бы она была мертва, ей бы не было так больно. Она будет свободно плавать в море, не более чем капля, плывущая в радостных течениях, в вечном покое. То есть, если бы она когда-либо желала покоя. Будет ли ее швырять в яростных взмахах хвостов и когтей, когда океанские существа сразятся с ней? Будет ли драмы достаточно, чтобы соответствовать зрелищу в зале суда?       Это не имело значения. Фурина скоро узнает что все, чего она бесполезно. Это. Не будет. Иметь значение. В этот момент она много говорила об этом — время замедлялось, кровь хлынула по ее блузке, Арлекино позволял ей проживать свои последние минуты с драматическим монологом в голове, монологом, достойным процветающего дворца, но посвященным только ей самой. Как только девушка повернула лезвие в груди, ее плоть издала скрежет… а нет, тошнотворный хлюпающий звук.       Будет ли ее смерть такой бессмысленной? Она всегда представляла свою кончину как героическую: бороться за справедливость Фонтейна, жертвовать собой ради своего народа. Взяв на себя их грех и наказание за них, спасая их из лап пророчества. По крайней мере, если бы она умерла здесь, существовала вероятность того, что пророчество не могло бы сбыться? Фурина не могла остаться последней, не могла плакать на своем троне среди пустого тумана руин Фонтейна, если бы она погибла сейчас. Так была ли эта смерть, предложенная Арлекино, благом и милосердием?       Фурина открыла глаза и впервые взглянула на свою рану. Это было более грязно, чем она себе представляла — кровь пролилась на пол комками и брызгами в такт ее дыханию. Неужели в ее теле действительно было так много крови? Ее уже было так много во рту, носу, легких, что Фурина едва могла представить, что ее вены еще могут что-то дать. Меч Валета, теперь вертикальный после жестокого поворота, больше не сдерживал поток жидкости. Она чувствовала как сломанные ребра впивались в кожу. Возможно, то была милость — милость, что ее тело уже давно онемело, а боль легкая пульсация где-то в глубине ее сознания, когда она позволила своим мыслям блуждать. Сколько времени прошло с тех пор, как лезвие впервые вонзилось ей в грудь? Секунды? Минуты? Ей казалось что часы. Это действительно была милость, что она больше нечего не чувствует.       Милосердие. Милосердие. Проявлял ли я когда-нибудь милосердие? Тем заблудшим душам, на которых она смотрела со своего возвышенного трона, превращая их мелкие истории, в драматизированные истории, о горе и преступлениях, питая желания и стремления своего народа? Этим отчаявшимся душам, умоляющим ее представлять их интересы в суде, только для того, чтобы над ними насмехалась маска, которую Фурина носила, чтобы скрыть свои страдания, когда Оратрис объявила их виновными? Тем гордым душам, тем, кого она знала как невиновных, но которые настаивали на том, чтобы доказать свою честь на дуэли, на дуэли, в которой, как она знала, они не выживут? Если она никогда не проявляла милосердия, заслуживала ли она его в ответ?       Слишком много вопросов, Фурине не хватает времени на ответы. Стрелки часов тикали все ближе к полуночи, последние песчинки песочных часов стекали по стеклянным стенам, последние капли крови текли из сияющей раны. В глазах ее теперь потемнело — не из-за непроизвольного закрытия глаз, а из-за теней, мелькающих на краю ее зрения. Была ли это смерть, зовущая ее? Звала ее наконец присоединиться к массам тех, кого она обрекла на её холодные объятия? Нет. Больше никаких вопросов, никаких вопросов, которые могли бы исчезнуть без ответа в ее разуме, когда она потеряла сознание. Больше нет вопросов. Сегодня вечером она присоединится к смерти, будь то эта рана или другая.       За ее спиной раздался грохот, суматоха у дверей Эпиклеза. Были ли это Фатуи, сражающиеся за помощь своему извращенному командиру или ее собственный народ, тщетно пытавшийся спасти ее? Фурина покачала головой, если не физически, то мысленно. Нет. Больше никаких вопросов.       Ей хотелось что-то прошептать Арлекино, пробормотать последние слова, оставить след в этом мире. Даже если это были слова девушке, которая только сейчас оторвалась от Фурины, уставившись позади нее на двери Оперы. Губы Арлекино скривились от отвращения. По какой причине Фурина пока не могла сказать, но Валет выронил свой меч, и лезвие упало вместе с Фуриной, когда она упала на мокрый пол оперной сцены, легкая, как перышко, как капелька легчайшего дождя. Как уместно, что она умерла на сцене, где приговорила преступников к той же судьбе.       Арлекино ушел. По крайней мере, так предполагала Фурина. Теперь, когда она упала, она едва могла видеть, едва слышать и почти ничего не чувствовать. Была ли она вообще жива? Нет. Больше никаких вопросов.       Но у нее было, осталось, столько вопросов. Выживет ли кто-нибудь? Справится ли Фонтейн без нее? Справится ли Невиллет, быстро или медленно отойдет от ее смерти? Будет ли пророчество предотвращено? Что будет с Арлекино и её сердцем бога? Неужели никто не оплакивает ее… Нет. Больше нет вопросов.       Фурина смирилась с тем, что она уже мертва. Уже не имело значения, мертва ли она действительно, потому что она все равно скоро умрет. Те, кто вошли сюда и спугнули Арлекино, теперь были рядом с ней, и даже сквозь онемение она чувствовала резкое давление, которое они оказывали на ее рану. Странно — Фурина была уверена, что это Фатуи, которые пытаются ее убить, потому что кого будет волновать такой эгоистичная, заносчивая личность как она? (Больше вопросов нет.)       Однако кто бы это ни был, у них, должно быть, было сотрясение мозга или какая-то другая форма повреждения головы, потому что они явно заботились о ней, еще сильнее прижимаясь к ее животу и отчаянно взывая к чему-то. Звать о помощи, звать Фурину, кричать на Арлекино, что бы это ни было, Фурину это не волновало. Согласно ее предыдущему заявлению об отставке, она уже была мертва. Это не имело значения. Даже когда они дали ей пощечину — если бы она не была мертва, она могла бы обидеться и дать им ответную.       Ей хотелось смеяться. Кем бы ни была эта смутно знакомая особа, отчаянно пытающаяся удержать кровь в ее теле. Во мне ничего не осталось, глупый! Фурина мысленно рассмеялась. Ещё девушке хотелось посмеяться над Арлекино. Ты потерпишь неудачу, и тогда ты поймешь, что ты такой же расходный материал, как и я. Ха-ха. Ей хотелось посмеяться над океанидами, покинувшими Фонтейн, когда она впервые пришла к власти. Ты была права, — засмеялась Фурина, — я не могу управлять. Я не могу обеспечить безопасность Фонтейна. Ей хотелось смеяться над миром.       В любом случае, подумала она с тоном печали, je n'ai pas la Force de m'esclaffer une dernière fois. Она соскальзывала на свой старый язык. Хорошо или плохо. Это не вопрос, скорее утверждение. Она пообещала себе. Больше не надо. Вопросы. Только суждения. Истины, легко различимые, или же ответ сам на себя.       Глаза, распахнутые на долю секунды, какими бы слепыми они ни были, показали, что вокруг нее собрались более размытые фигуры — люди. Все они выглядели смутно знакомыми, но она словно забыла, кто они. Ей казалось, что она многое забыла за прошедшее — минуту, час, день, сколько бы времени она ни пробыла здесь.       Все силуэты повернулись к ней, и сквозь звон в ушах, она услышала приглушенные крики. Если бы ей разрешили задавать вопросы, она бы спросила, куда делось молчание. Ей нравилась тишина. Еще несколько фигур стояли на коленях рядом с ней, кажется, тряся ее. Еще один удар, на этот раз от маленькой парящей фигуры. Знакомой фигуры.       Затем она тонула под потоками воды. Ф… Как ее звали? Хм. Она не могла вспомнить свое имя. Только то, что она чувствовала, будто ее облили холодной водой. Была ли она в той загробной жизни, о которой думала раньше? Подождите, нет… слабый голос больше не задавал ей вопросов.       Но это выглядело глупо. Что не так с вопросами? Этот голос был глупым. Она была Богом Справедливости, а не Закона. Если бы она захотела, она могла бы нарушить правила. Ой. Она была Богом Справедливости? Фурина на мгновение забыла. Ее звали Фурина? Ее звали Фурина.       Подобно щелчку пальцев артиста, Фурина вернулась к реальности, когда кто-то смахнул воду с ее лица. Глаза Фурины распахнулись, ища лицо фигуры в попытке узнать. Невиллет, подумала она.       Этот маленький визг — это была Паймон.       Две тени, сдерживавшие солдат у двери, — это были Навия и Клоринда.       Сгорбленная фигура, размышляющая, стоит ли преследовать Валета, это был Путешественник.       Два одинаковых пятна, мечущихся в панике, были Лини и Линнет. Они… действительно все хотят, чтобы я жила? подумала Фурина, или… они просто ищут во мне гнозис?       Тихий голосок исчез. Означает ли это, что она может задавать вопросы? Что бы это ни значило, формы постепенно приобретали все большую и большую ясность, пока в ее ушах продолжало звенеть, прежде чем звук разразился повсюду вокруг нее. Возле театра раздавались крики. Фурина могла слышать голоса Навии и Клоринды, пробивавшихся сквозь последние войска Фатуи. Паймон звала Путешественника, пока он бежал по туннелю, в который ушла Арлекино, прежде чем полететь за ним. Близнецы спорили о верности «миссии», Лини кричал, что они должны прекратить это и найти «Отца», в то время как Линетт оплакивала свои переживания за своего брата Фремине и… за меня?       Невиллет… Невиллет наклонился рядом с Фуриной, завязывая оторванную ткань своего костюма вокруг ее живота и качая грудь. Это было похоже на сердечно-легочную реанимацию, но ее применяли только тогда, когда кто-то тонул или когда он не мог дышать. Она дышала?       Фурина открыла рот и задохнулась, звук был хриплый и влажный, когда она дышала сквозь кровь и запекшуюся кровь во рту и горле. Онемение проходило — скоро будет больно и плохо. Невиллет вздохнул с облегчением, окликнув остальных. Его щеки были испачканы грязью и кровью, сквозь которую образовались дорожки слез. Вот почему идет такой сильный дождь. Гидродракон, Гидродракон, не плачь.       Хотя она знала, что это плохая идея, Фурина собрала все силы своего тела и села, приложив руку к голове, когда ее охватила волна головокружения и тошноты. И снова она задалась вопросом, сколько времени прошло с тех пор, как Арлекино впервые разорвал ее на части, подобно порванным струнам. — Фурина, тебе не следует двигаться, ложись, — приказал Невиллет своим строгим, но заботливым голосом. Хорошо, она могла его слышать. — Я сделаю что хочу, — кашлянула Фурина. Голос звучал одновременно как ее собственный, так и словно голос замученного монстра из глубин океана.       Фурина вздохнула. Похоже, она ошиблась в своей ранней отставке. Она не собиралась умирать сегодня вечером — вмешательство ее маленького коллектива превратило тяжелые и смертельные раны в те, которые легко могут пережить такие боги, как она сама. Она неуверенно поднялась на ноги, последние влажные капли стекали с засохшей крови на ее одежде, когда она неуверенно поднялась из лужи своей крови.       Арлекино насиловала ее. Правосудие Фонтейна сломлено.       Но его Архонт не сдался без боя.