Не зазнавайся

      В нем не было ничего мягкого, ни одного плавного изгиба, но Тасянь-Цзюнь все равно наряжал его в полупрозрачное и обтягивающее. Выглядело хорошо: тонкие бретели на широких плечах, крепкая грудь и сильный пресс под шелком платья.              Не было в нем ничего нежного, только острые локти и колени, которыми тот бил больно и отчаянно, да птичьи угловатые лопатки. Ключицы пусть изящные, но мужские — ни за что не перепутаешь.              Тасянь-Цзюнь лепил из него женщину и все думал, может хоть откровенный наряд добавит притягательности. Но тот бил все сильнее и приходилось связывать, а потом без разговоров задирать повыше платье.               Чу Ваньнин и обездвиженный не спешил подчиняться, но Тасянь-Цзюнь знал заветные слова.              Однажды, ради развлечения, он заплатил кому надо, и в Единой Системе Учета Граждан Чу Ваньнину изменили пол. В каждом документе, в каждом драгоценном его дипломе, наградном листе, везде тот стал женщиной. А потом Тасянь-Цзюнь потащил его «регистрировать отношения», чтобы совершенно точно закрепить новый статус своего бывшего наставника. В отделе бракосочетания проверили их кровь на наркотики и сличили записи голосов с теми, что хранились в межсистемной базе. На то, что «невеста» выглядит слишком по-мужски, глупые роботы не обратили внимания.              Чу Ваньнин все пытался вырвать свою ладонь из хватки Тасянь-Цзюня, но достаточно было шепнуть, что Сюэ Мэн все еще у него в руках, как он дергаться перестал. Но даже у робота в голосе было больше эмоций, чем у Чу Ваньнина, когда тот говорил «да».              Тасянь-Цзюнь не просто так делал его женщиной — только женщины были с ним мягкими и добрыми, только они улыбались и охотно раздвигали под ним ноги. Они восхищались им, они ему отвечали, и Тасянь-Цзюнь думал, что сделай он женщину из Чу Ваньнина, и тот посмотрит на него так же мягко, а сам он вспомнит хоть что-то хорошее из прошлого — не только розги в Академии. И приговор: «К службе непригоден».              Чу Ваньнин.              И ему не дал стать нормальным человеком, и сам ушел, бросив генерала Наньгуна самого разбираться с проблемами. Ушел, выбросив Тасянь-Цзюня, нет, Мо Жаня, на свалку.               Мо Жань выпуска ждать не стал. Ушел искать место пригодное для такого, как он, а этого ублюдка чистенького и беленького оставил позади. Позади оставил своего наставника, который учил его пользоваться переговорником и цифровой библиотекой, потому что Мо Жань был дикарем с отстающей планеты — так ему говорили в Академии, — на которой и технологий таких не было.              Мо Жань когда робота-уборщика первый раз увидел, то поклонился ему испуганно, а Чу Ваньнин с покрасневшими ушами, сам еще мальчишка, это сейчас ему ясно, взял Мо Жаня за руку и отвел в свою каюту, а потом и научил всему. Но все это он сделал, чтобы другие кадеты не смеялись. Как же, идеальному Чу Ваньнину неуч достался в подопечные.               Мо Жань старался как мог, все делал, ночами не спал только бы услышать это его «приемлемо», а сердце от этого вердикта стучало быстро-быстро, словно ему поставили высший балл. Учителя-то ставили, а Мо Жань мельком на оценки смотрел, потому что у него самое это важное «приемлемо» уже в мозгу отпечаталось, а большего и не нужно.              Но в конце концов Чу Ваньнин сказал: «Непригоден».              Мо Жань и до этого боялся, что на развитых планетах ему места нет, но Чу Ваньнин вроде как о нем заботился по-своему: не прогонял, на вопросы отвечал. А потом вот это вот сказал комиссии, наверняка из-за того, что Мо Жань все время был не таким, как остальные кадеты: не такого роста, не такого ума, не с такими реакциями. Не такой, не такой.              И когда Мо Жань, свободный и злой, встретил на задворках Галактики Хуа Биньаня, он сказал ему: «Ты меня сделай таким, нормальным, как все остальные». Он тогда еще верил, что Чу Ваньнин передумает и скажет, что он ошибся, и Мо Жань еще как пригоден. К чему угодно. А он, Чу Ваньнин, ему и дальше будет помогать, потому что теперь не стыдно быть наставником такого, как он.               Этот Хуа Биньань, он тот еще инженер, только по людям. Умел из запчастей их собирать, как роботов. И Мо Жаню он тогда сказал: «Ты не хуже, ты лучше других. Давай сделаю так, что тебе станет плевать на то, что остальные о тебе думают. Ты все будешь делать, как тебе нравится, а чужое мнение тревожить перестанет».              И он сделал. Все как обещал. Мо Жань ему за это потом целую планету отвоевал, а себе забрал только Чу Ваньнина. Зачем ему эти каменюки, в космосе летающие?               У Мо Жаня, нет, Тасянь-Цзюня, был собственный корабль и Чу Ваньнин на нем. Куча роботов, которым он, конечно, больше не кланялся, и никто с корабля Чу Ваньнина забрать не мог. Для Тасянь-Цзюня — настоящий дом, который никто не посмеет отнять, а для Чу Ваньнина — тюрьма, так тому и надо. Вздумал службу бросить и спрятался от него, колонизировал там что-то с дядей, тетей и придурком Сюэ Мэном. Не повезло им всем, что затеяли это они на той самой планете, на которую Хуа Биньань запал.              Чу Ваньнин пленником был, а на Тасянь-Цзюня все равно свысока смотрел, даже стоя на коленях с членом во рту. Все равно, как на грязь!              И он в отместку не давал тому одежду, на цепь пристегнул к кровати, и Чу Ваньнин сидел, ноги скрестив и волосами прикрывшись. Что ты! Попранная добродетель. Знаем мы таких святош, которые нос задирают, а ноги все равно раздвигают. Скольким ты дал, Чу Ваньнин? Отвечай!              Но тот звал его ублюдком, а имен не выдавал, и Тасянь-Цзюнь злился до невозможности и тогда-то решил, что Чу Ваньнин такой злой, потому что мужчина, и ложиться под другого ему вроде как не по должности, он же целый полковник, пусть и в отставке.              И вот тогда Тасянь-Цзюнь ему сказал, что ты теперь, дорогой наставник, больше не Чу Ваньнин, ты моя наложница. Чу Фэй.              Как же они тогда подрались, и цепь ему не помешала разбить Тасянь-Цзюню нос, Чу Ваньнин этой цепью его чуть не придушил, и дрались они так сладко, с такой страстью, что Тасянь-Цзюнь ему немножечко воли дал, но потом скрутил, утер свой разбитый нос и трахнул с небывалым воодушевлением.              А после начал воплощать свой план. Потому что Чу Фэй ему нравился… нравилась гораздо больше Чу Ваньнина. Ах, тот как обращение это слышал, так глаза у него и полыхали, а Тасянь-Цзюню этого и надо. Хоть этого.               И как только он с ним заканчивал, Чу Ваньнин вырывался из хватки, стаскивал с себя то, что оставалось от тонких платьев, быстро ладонью проводил по губам, перепачканным красным — помада вперемешку с кровью. Смотрел зло и с вызовом, совсем не мягко, не с лю... нежностью. И Тасянь-Цзюнь опрокидывал его такого вот, голого и ощетинившегося, уже без этих женских приблуд, и трахал снова, никогда не мягко или нежно. И взгляды у Чу Ваньнина становились все острее, и слова жалили:              — Убирайся.              — Не трогай меня.              — Я не буду!              Но Тасянь-Цзюнь оставался, трогал и делал все, что только получалось вообразить.               А в один из дней Чу Ваньнин сломался, но совсем не так, как ожидал Тасянь-Цзюнь. Утром тот не встал с постели, отказался есть, только пил и не отвечал на вопросы, а когда Тасянь-Цзюнь со злостью его встряхнул, то Чу Ваньнин застонал. Впервые в жизни. И он немного испугался, потому что его пленник не стонал, даже когда Тасянь-Цзюнь от злости трахал его безо всякой смазки.              Чу Ваньнин тяжело дышал, горел и стонал. Тасянь-Цзюнь вызвал доктора, а потом сам же его прогнал, потому что тот сказал, что надо в клинику, что больному требуется профессиональный уход и лечение.              Додумался!               Какая больница, если Чу Ваньнин сбежит сразу же и не посмотрит, что он вообще-то жена… Супруг. Что его дом теперь тут, на корабле. Он убежит к своему ненаглядному Сюэ Мэну, совершенно точно.              Тасянь-Цзюнь при этом умудрился забыть, что Чу Ваньнин никуда не побежит, потому что лег под него добровольно. Ну, после небольшого шантажа. Он ему тогда велел: встань на колени и как следует оближи мой член, иначе Сюэ Мэн отправится вслед за родителями.               И что вы думаете?               Встал и отсосал неумело, а позже и ноги раздвинул. Хмурился, плевался ядом, глаза потом зажмурил, но отдался. И Тасянь-Цзюнь решил, что раз Чу Ваньнин не против, он его себе навсегда оставит. Раз тот сам, чего с Тасянь-Цзюня спрашивать?               А теперь Чу Ваньнин лежал в горячке, а Тасянь-Цзюнь колол ему то, что доктор прописал, и менял охлаждающие пластыри, приговаривая:              — Все ты мне делаешь назло. Как был мерзавцем, так и остался.              Только ни уколы, ни компрессы не помогали, и Чу Ваньнин даже пить перестал, только облизывал потрескавшиеся губы и с трудом глотал.              Он ничего не говорил, не просил отвезти его в больницу. Лежал себе и даже не огрызался, когда Тасянь-Цзюнь его раздел и кинул в ванную с холодной водой, только с трудом обнял себя и зубами застучал.              Потом Чу Ваньнин заснул и никак не просыпался. Стонал иногда, а глаза не открывал. И Тасянь-Цзюнь испугался, уже сильно, так, что руки дрожали, пока он натягивал на Чу Ваньнина одежду — свою, потому что его теперь была такая, что в ней в приличное место выходить было нельзя.              Он с врачом давешним связался, и тот примчался сразу же — а кто бы не примчался за такую плату? — Чу Ваньнина в медицинскую капсулу погрузил и потащил за собой. Ну, Тасянь-Цзюнь не отставал, но в больнице его от Чу Ваньнина отодвинули, и давай трубки к тому подсоединять.               Врачи говорили между собой непонятно, но становилось только страшнее, и Тасянь-Цзюнь смотрел на своего учителя в черной бесформенной одежде и думал: «Наверное, он в неволе не умеет жить».              Мучить его — это одно, это все заслуженно, а убивать он никогда не хотел. Если убьет, то кто еще будет знать, что у Тасянь-Цзюня есть имя?              Кто будет без страха выплевывать: «Убирайся, Мо Жань».              Чу Ваньнин на цепи сидел, а все равно командовал. И бретельки эти проклятые с его плеч вечно сползали, а Тасянь-Цзюнь им помогал, конечно. Тянул вниз и ставил отметки там, где ткань скользила по белой коже. Но Чу Ваньнин лишний раз даже не дергался, словно он робот какой-то. Ни вздоха, ни стона. Не обнимал, не отвечал на поцелуи. Ему плохо жилось у Тасянь-Цзюня. Всегда. Но Мо Жань отдавать его не хотел.               И теперь торчал у палаты и караулил, чтобы тот не сбежал. День сидел, два, спал иногда, но так чутко, что каждый раз просыпался, когда в палату очередной врач заходил. Докторишки одаривали Мо Жаня тяжелыми взглядами, перешептывались и говорить отказывались.               По базе они пробили, что Мо Жань, конечно, муж и вправе в больнице под дверью палаты сидеть, только Чу Ваньнин ему по документам жена. И по телу у того синяки, а на лодыжке не зажили еще раны от цепи, потому что Чу Ваньнин как заболел, так организм его лечиться и перестал.              Потом пришел хлыщ в форме, вопросы дурацкие задавал, а Мо Жань огрызался вместо ответов.              — Мы у него спросим, — угрожающе сказал полицейский.              Тасянь-Цзюнь бы его быстро на место поставил, но он впервые был вот так, не на корабле, без отряда роботов, без оружия.              Поэтому промолчал.               Если он сейчас задушит этого говнюка, то вся больница сбежится, и Чу Ваньнина не долечат, ведь придется пуститься в бега. Потом он эту больницу, конечно, сожжет дотла, но пока приходилось терпеть.              Когда Чу Ваньнин открыл глаза, Мо Жаня к нему не пустили, а копа этого пустили, и оставалось только прилипнуть к небольшому оконцу в двери. Чу Ваньнин оглядывался так, будто решил, что умер и попал в ад.              Полицейский с ним говорил и в планшете что-то помечал.              Чу Ваньнин сидел бледный, но все равно взгляд его был острым, и приятно было посмотреть, что тот им режет кого-то другого, не Мо Жаня. Он говорил, кивал, потом мотал головой, а полицейский ему что-то втолковывал, но Чу Ваньнин будто перешел в режим отрицания и только мотал, мотал бесконечно головой. А потом лег на постель и отвернулся к стене.              — Вот это игры у вас, господин Мо, — сказал Мо Жаню полицейский, когда вышел из палаты. — И да, я подам запрос в Отдел Проверки Системы, чтобы исправили закравшуюся ошибку. А то странно, что по базе господин Чу проходит как женщина.               Он немного помолчал, глядя на Мо Жаня. Мо Жань глядел в ответ.              — Не мне к вам в койку лезть, но если ваш партнер таких игрищ не вынесет, вы сядете и надолго.              Мо Жань угроз не испугался, нисколечко. Сколько ему грозили? Часто, но недолго. Только он не мог взять в толк, почему его сейчас не попытались арестовать, он-то уже готов был схватить оклемавшегося Чу Ваньнина и позорно бежать.              Но полицейский договорил и ушел.              Мо Жань вошел в палату, Чу Ваньнин не повернулся. Он лежал тихий, слабый, но все равно не мягкий — лопатки стали только острее и позвонки все видно. Он сел рядом и провел ладонью по этим самым позвонкам. И спросил:              — Ты как? Можем ехать домой?              Чу Ваньнин только тогда перевернулся, лицом к нему, и так посмотрел, что Мо Жань себя почувствовал курсантом, который опять напортачил в домашнем задании и никакого «приемлемо» от Чу-лаоши не получит.              — У меня больше нет дома.              Говорить с ним расхотелось и гладить тоже.              Мо Жань вытребовал у врачей все, что нужно, и закинул Чу Ваньнина в медкапсулу, как тот ни сопротивлялся, говоря, что сам дойдет, что он не инвалид.              — Ты почему соврал? — спросил-таки Мо Жань уже на корабле. — Такой шанс сбежать.              — Ты знаешь почему.               Ах, как ему захотелось услышать: «Потому что я хочу остаться». Но Тасянь-Цзюнь настолько дураком не был.              Чу Ваньнин вдруг сам заговорил. Он лежал в своей кровати и смотрел ему в глаза.              — Если я умру, ты не тронешь Сюэ Мэна?              Тасянь-Цзюнь разозлился прямо до невозможности. Кричал что-то и конечно же сказал, что если Чу Ваньнин посмеет умереть, он всех, блядь, вырежет до одного. И Е Ванси найдет, и Цзян Си, ублюдка этого, а Сюэ Мэна оставит на сладкое.              — Так что мы с тобой надолго вместе, — сказал он.              И ушел.               А потом напился, все запасы распотрошил, бутылки по каюте раскидал, а потом еще об стену их побил и отрубился. Проснулся почему-то в кровати Чу Ваньнина. Тасянь-Цзюнь никогда не спал с ним, это ведь как будто он влюбился и хочет с ним всю ночь обниматься, а не трахнуть как следует и бросить использованного Чу Фэя шипеть и плеваться в одиночестве на запачканной постели.               Трахают кого угодно, а обнимают только тех, кто нравится.              Но вот поди же ты. Лежал и обнимал, а Чу Ваньнин спал спокойно и дышал без хрипов этих кошмарных, и рука его покоилась на руке Мо Жаня.              Пах тот немного больницей, но больше чем-то сладким, словно у Чу Ваньнина внутри не черная злоба, а конфеты.              — Ты мне совсем не нравишься, не думай, — сказал он так, чтобы не разбудить его, и носом потерся о спутанные волосы.              Чу Ваньнин лежал к нему спиной и спал, так что Мо Жань добавил:              — Ты меня никогда не любил, а мне все равно. Я тебя тоже не люблю. Просто ты мой, не зазнавайся.