Suspended state

По скромному мнению Чуи все студенческие общежития объединяет ряд качеств в них живущих — хаотичность, отчаяние, усталость и совершенно необъяснимое упорство в желании выжить-пережить-перебороть. Здесь всё поломанное и починенное , как получилось. Склеенное и переклеенное заново, потому что ебали они все тратить средства на починку казённого имущества. Балконы, несмотря на регламентированный запрет, прокурены тёмными сессионными ночами так, что табачный шлейф чудом не учуяли коменданты. А холодные коридоры выскрипывают половицами уставшие вымученные трели. Здесь всё на всё похоже и жители небольших квартирок-ящичков такие же уставшие, прокуренные и поломанные, но продолжают держаться на божьем слове и неоспоримой вере в то, что в будущем будет лучше: «Вот отучусь, выпущусь, найду хорошую работу и заживём, дела в гору пойдут». И всё равно, что пока дела идут только по тонкому льду социального лифта, где один шаг — и ты либо сторчался, либо спился, либо, прости Господи, в петле болтаешься. На прошлой неделе в соседнем корпусе С2 какой-то чувак с окна сбросился. Чуя на эту новость сочувственно покачал головой и метнул укоризненный взгляд в сторону заинтересованно вскинувшего брови Дазая. Но не всё так трагично. Общий траур по ушедшей детской лёгкости разбавляет постоянная занятость, существование особенно жизнерадостных индивидуумов и, вероятно, всё та же хаотичность. Пока ты грузишься учёбой и игнорируешь мысли о шаткости своего психического равновесия, жить немного легче, а те самые живчики, как показывает практика, зачастую те, кто пережил некоторое дерьмо, и происходящее сейчас для них — не так уж и плохо. В вечном танце фантасмагорических событий, когда от безысходности, скуки, голода и других прелестей студенческой жизни мозг толкает совершать поступки весьма неординарные, живётся довольно интересно. Это некий общажный закон — у всех на душе лежит что-то тяжёлое. Поэтому вы все сгущаетесь в одного большого депрессивного студента с долгами и дырой там, где должен быть бюджет, и крепко держитесь друг за друга и за возможность вершить дела фантастически абсурдные просто потому что так веселее. Веселее, а вы молоды и абсолютно не обременены возведенным в абсолют страхом последствий. И вместе действительно легче. Сегодня они ночуют не дома. На днях после очередного своего внезапного исчезновения Дазай вернулся шумно и взбалмошно. Влетел в их общую комнату, открыв дверь ногой, пыхтя сбросил на кровать пакет, в котором что-то звякнуло, и уставился на Чую совсем пустыми в полутьме глазами, но с лукавой улыбкой. Его не особо живой вид и углубившиеся синяки под глазами Чуя решил тактично не комментировать. Он вопросительно кивнул на пакет. — Завтра идем бесплатно пить и пиздить чужую еду. — запыхавшись, на выдохе сказал Дазай и упал на кровать. Чуя развернулся на своем кресле с колёсиками и поджал под себя ноги. — А это чо? — Презент имениннику. Чуя подкатился поближе и заглянул за полиэтилен. В пакете звенела бутылка какого-то дорогого виски. — Какой же бесплатно, если ты уже потратился? — Ой, умоляю, мой кошелек не опустел ни на йену, это подгон от знакомых. — отмахнулся Дазай и устало прикрылся рукой, растирая веки с такой силой, что даже у Чуи при взгляде на это перед глазами заплясали звёзды. — А кто празднует? Какой-нибудь твой очередной кореш, которого я не знаю? — Скажем так, он считает, что мы друзья, — отмахнулся он и перелёг на бок, подпирая голову рукой, — Это не столь важно, такие личности были есть и будут, главное их предназначение в жизнях наших это периодически организовывать такие вот сборища "друзей", — Дазай показал кавычки пальцами. — Давай останемся там на ночь? Жильё у него приличное и я не хочу находиться в общаге. — Я заметил, что ты не хочешь. — съязвил Чуя, ссылаясь на его исчезновение на три дня, на что получил вымученный взгляд в духе «ты же понимаешь, что мы оба знаем настоящую причину». — А мне обязательно там ночевать? Звучит как-то сомнительно, я даже не знаю этого чувака, меня, по сути, туда и не звали. — Ты нужен мне там. — вкрадчиво пояснил Дазай по словам, а потом кашлянул в кулак и продолжил, как будто не пытался только что придать своим словам значимость. — Просто хочу сходить куда-нибудь вместе. Да и он сказал, что я могу приводить кого угодно. На том и порешили. За время жизни вместе, Чуя понял, что к Дазаю стоит почаще прислушиваться, вдумываться в его слова и искать скрытую подоплёку. Моменты, когда он щедр на честные ответы и объясняет что-то в лоб, редки, поэтому невероятно ценны. Обычно он говорит прямо о том, про что думает и чего на самом деле хочет, только в моменты дохождения до пика отчаяния, когда его состояние подходит к отметке «еще капля и в окно», а ресурсы на выдумывание достаточно острого замечания кончились. Потому что на следующей стадии он просто замолчит, не будет разговаривать ни с кем неделями, полностью погрузившись в мысли не самого радужного содержания, и пропадёт без объяснения причины. А там уже понятно, что может последовать, если это игнорировать. Вопреки всей двойственности его характера и отгороженности от даже самой идеи сближения с кем-либо, игнорирование для Дазая губительно. И если уж он выбрал тебя как лицо, достойное его доверия, то за это стоит держаться железной хваткой, потому что малейшая оплошность может это доверие подорвать и больше ты добиться его, вероятно, уже не сможешь. И терять его доверие не хотелось. Думая о своём отношении к Дазаю, Чуя всякий раз так и не мог прийти ни к одной конкретной причине своей к нему привязанности. Назвать Дазая человеком сложным равносильно тому, чтобы ничего о нём не сказать. С ним сложно уживаться, сложно контактировать, сложно понимать. Любить его тоже сложно. Он — аллегория кода Да Винчи в обличье человека, метафора загадок метафизических пространств, тайна перевала Дятлова и теория об инопланетянах, обретшая форму и разум. Ебучий сборник психиатрических диагнозов, оформленный в кроссвордах. Но самое смешное в том, что каждый раз, обрывая вольный ход мыслей и приходя к выводу, что ни Чуе, ни кому-либо ещё, не суждено понять Дазая чисто физически, он каждый раз на интуитивном уровне делает правильный выбор и развивает нужное направление мыслей. А потом задаётся вопросом, как так вышло, потому что нарочно такое сделать не получается. Понимать его сложно, но Чуя очень пытается. И, наверное, факт того, что Дазай всё ещё с ним, можно расценивать как знак, что выходит вполне неплохо. На дворе конец марта, небо противно хнычет мелким дождём. Чуя возмущённо рыкает в воротник пальто, когда очередной порыв холодного ветра чуть не срывает с головы любимую шляпу, а Дазай звенит бутылкой, мотыляя пакетом при ходьбе. Хоть Чуе и казалось, что за полтора года учёбы он обходил Йокогаму вдоль и поперёк, этот район не знакомый. Уже стемнело и придорожные бары бросают на мокрый асфальт лоскутное одеяло из разноцветного света. Несмотря на внезапную подлянку от погоды, улица всё ещё остаётся довольно привлекательной, дыша сыростью под прерывистым потоком. Чуя делает несколько прыгающих шагов и нагоняет Дазая — с их разницей в росте ходить в ногу зачастую достаточно сложно, — на что тот как всегда снисходительно усмехается. Чуя заглядывает ему в лицо, но надолго взглядом не задерживается. Дазай устал. Очень сильно устал, но, как это обычно бывает, когда он устаёт не столько физически, сколько морально, виду не подаёт и машинально тянет свою кривоватую улыбку, поломанную где-то в районе правого уголка губ. Как будто его никто никогда не учил улыбаться. Остаток пути они так и прошли, молча и одаривая друг друга аккуратными короткими взглядами, просто, чтобы удостовериться. Дом, к которому они подошли, уже за двадцать метров до входной двери освещал улицу яркими красными вспышками из окон второго этажа и гремел низкими басами. Дазай по-хозяйски раскрыл дверь калитки, будучи полностью уверенным в том, что она не заперта, вошёл без стука и у самого порога беспардонно скинул драные кеды в кучу разнокалиберной обуви. Зашуршал пакетом над дверным ковриком. Чуе эта куча доверия не вселяла, поэтому он предпочёл оставить кроссовки в основании ступеней. — О, всё-таки пришёл! — из ближайшего ко входу дверного проёма выглянула растрёпанная голова и пьяно заулыбалась, глядя на них. Шея обладателя шваброобразного причесона была усыпана бардовыми массивными синяками. — Я уже и не надеялся. А это кто? Дазай по-лисьи прищурился, натягивая на лицо притворную доброжелательную улыбку. — Знакомьтесь, Чуя, это Мэзэо, Мэзэо, это Чуя. На этом, я думаю, можно закончить. Ты все равно напьёшься и его имя позднее тебе ни о чем не скажет. Держи, с днём рождения! — протараторил он, протянув звенящий пакет, и Мэзэо, выпутываясь из чьих-то рук, наконец вышагнул к ним. — Обижаешь. — Мэзэо заглянул в пакет и восторженно присвистнул. — У меня, между прочим, отличная память на лица! Имени, может, и правда не вспомню, но узнать-узнаю! — Не зарекайся. — усмехнулся Дазай, по-видимому, действительно надеясь, что их присутствие сегодня в голове именинника не отметится. Наблюдая за их обменом любезностями Чуя подметил для себя несколько вещей: первое, Дазай этому парню явно не доверяет и принял приглашение исключительно из желания нажиться на расщедрившемся знакомом; второе, знакомы они давненько, но назвать их хотя бы сколько-то друзьями можно с огромной натяжкой; третье, Мэзэо на вид был личностью достаточно поверхностной и, возможно, ушлой, хотя явно осознавал, что никто из присутствующих не пришёл на празднование, потому что действительно хотел его видеть. И его это, походу, вполне себе устраивало. Хозяин хаты по-панибратски протянул Чуе руку для рукопожатия, предварительно вытерев ладонь о штанину. Чуя не без недоверия к тому, от чего он её оттирал, пожал. — А вы, типа, встречаетесь? Или просто корешите? — фамильярно поинтересовался Мэзэо. Чуя шумно втянул носом воздух, собираясь ответить что-то в духе «тебя ебать не должно», но Дазай отреагировал расторопнее: — К чему интересуешься? Мэзэо на плечо упала голова девушки, чьи руки до этого по-хозяйски разгуливали по его груди, он растянулся в улыбке и отмахнулся. — Да так, просто. Подумал, может, ты покинул ряды обольстителей, — фыркнул он с видом всезнающего. Изрядно поддатая девушка тем временем не упустила лишней возможности, и, приподнявшись на носки, вцепилась губами куда-то в районе его кадыка. Мэзэо, заинтересованный в ней явно больше, чем в разговоре, уверенно шагнул в обратно в комнату. — Кухня где знаешь, если чо, компаньона своего проконсультируешь. «Обольстителей?» — пронеслось в голове Чуи и он посмотрел на Дазая в немой просьбе пояснить услышанное. Но Дазай, судя по всему, в объяснения вдаваться не собирался, поэтому бегло осмотрев помещение, указал куда-то вглубь коридора и широкими шагами туда и направился. Чуя поспешно опомнился и проследовал за ним, без энтузиазма рассматривая дом. Обольститель. То есть, какое-то время Дазай носил именно такой титул в здешних кругах? И как давно это было? Был ли это способ заглушить мысли и временно отключить голову, чтобы отвлечься от своего состояния, или это очередной факт из его биографии, о котором Чуя даже не догадывался? Скорее всего, первое, но на все остальные вопросы это не отвечало. Чуя внутренне дал себе оплеуху за столь несвоевременный приступ ревности. Перевод темы на вопросах о том, кем они друг другу приходятся, тоже звучал достаточно странно и тревожил, увеличивая неприятные скребущие крохи тревоги до размеров полноценных хлебных шариков. Такие совочком уже не соберёшь. Самым давящим и болезненным во всём этом было то, что Чуя и сам в душе не ебал, кем они друг для друга являются. Свои отношения они не афишировали и не обсуждали, безоговорочно веря друг другу и подкрепляя эту веру действиями, но каких-либо ярлыков на себя не навешивали. Да и фраза «я люблю тебя» никогда, кроме как в ироническом ключе, не озвучивалась. Поэтому сказать, что они встречаются, тоже было бы не совсем корректно. Дазай резво взбежал по деревянной винтовой лестнице с широкими щелями между ступеней и махнул рукой, указывая следовать за ним. Чуя, старательно огибая раскиданные бутылки, широкими шагами поднялся следом. Высший пилотаж преодоления препятствий, профессиональное избегание лишних движений за раз. Наступать на каждую ступеньку для лохов. Сразу возле лестницы находилась небольшая кухонька с рябящей в глазах чёрно-белой шахматной плиткой. Занятное дизайнерское решение. В углу стоял просто фантастически засранный пеплом, окурками и пятнами от жидкостей сомнительного содержания столик, на подоконнике старый дутый телевизор транслировал белый шум. Дазай беззастенчиво начал рыться в холодильнике и с громким бряком водрузил на столешницу бутылки. Виски и что-то с сорванной этикеткой, отдаленно напоминающее вино. — Там ещё ром есть, — вкинул он, жадно прикладываясь к горлышку угловатой бутылки. Чуя с недоверием осмотрел всученное ему пойло, но всё-таки пригубил несколько глотков из горла. Сносно, спустя пол тары можно будет даже сказать, что вкусно. Он запрыгнул на столешницу и начал болтать ногами, ладонями чувствуя проходящую по дереву вибрацию от громкой музыки. В соседних комнатах во всю веселились. Однако, Дазай при всём при этом выглядел не сильно воодушевлённым. Хоть изначально идея "сходить развеяться" ему и принадлежала, он выглядел так, будто ничего из происходящего не даёт ему надежду отвлечься от мыслей, кроме как перспектива напиться. Глубокие, как две вязких болотных лужи, глаза безразлично скользили по помещению и изредка заходящим на кухню людям. Иногда они заговаривали с ним и Дазай лениво выдавливал из себя стандартные комплименты и прочие любезности — «хорошо выглядишь», «давно не виделись», «как-нибудь обязательно выпьем вместе» и тому подобное. Чуя наблюдал за ним и, в целом, это было его единственным развлечением, потому что музыка была хоть и вполне неплохой, но недостаточно завлекающей, чтобы в нынешней кондиции оторвать его задницу от столешницы и утащить танцевать куда-нибудь в более людные комнаты, здешний сброд интересовал мало, а каких-то развлекаловок явно не намечалось. Зародившаяся ещё в начале их нахождения тут мысль о том, что их отношения нельзя никак конкретно охарактеризовать, не давала покоя. С каждой выпитой каплей, вытекающей в долгие продолжительные минуты молчания, Чуя погружался в обдумывание этого всё глубже и глубже, пока из размышлений его не вывело мягкое касание Дазая к плечу. — Чего нос расквасил? Прошло уже часа два и ты ни слова не сказал. Сидишь хмуришься, как дед старый, — он невесело усмехнулся и Чуя нахмурился сильнее. «А сам-то?», — думает Чуя, но вслух не говорит и только молча прикладывается в бутылке снова, запрокинув голову. От этого действия его чутка ведёт и он выставляет руку, чтобы не завалиться назад. Дазай предусмотрительно кладёт руку ему на спину, за что непременно по ней получает. — Нормально всё, — сердито выплёвывает Чуя на эту несвоевременную заботу. — Ты, по-моему, борщишь. — Да нихуя. Я знаю свою меру и мне вполне ок ещё. — Это ты ещё не вставал, — хмыкает Дазай и залпом допивает виски. — Ты уже сколько времени только и делаешь, что молча сидишь пьешь, я-то хоть рот открываю и немного прерываюсь. Вот сходи покури и подумай, нормально тебе или стоит притормозить. Чуя зыркнул на него исподлобья и демонстративно хлебнул ещё. — Слушай, я вполне нормально соображаю, достаточный аргумент, чтобы ты нахуй сходил? Дазай лукаво ухмыльнулся. — Ну-ну, а растяфкался так, будто уже ужранный. — Блять, вот сидел не возникал и аж дышать без тебя легче было. Сделай милость, захлопни ебальник. Дазай лениво погладил рукой воздух, взмахивая ею в знак «будь на то твоя воля», пожал плечами и действительно заткнулся, снова проплыв в низы холодильника за тем самым ранее упомянутым ромом. Чуя так и не понял, считать ли это своей персональной победой или лишним поводом для укора совести, но решил об этом не думать. Потому что большую часть времени, чтобы заткнуть Дазая, его нужно как минимум убить, как максимум, уложить спать. И, честно говоря, первый вариант осуществить легче. Чуя резким движением спрыгнул со столешницы и в попытках удержать равновесие в дрогнувшим пространстве краем глаза уловил насмешливый взгляд Дазая из-за дверцы морозилки. «Вот сука, — подумал Чуя, в резком развороте огибая взглядом помещение. — Ну и сиди тут один тогда, умный дохуя.» На самом деле, кристально ясно, что в данном случае Дазай — раздражитель в большей степени косвенный. Из себя выводил не столько он сам, сколько то, что с ним происходит, а Чуя даже примерно не представляет, как он мог бы на это повлиять. Огибая заходящих на кухню людей, Чуя вывалился в коридор и, потеряв ориентацию, чуть не влепился лицом в следом идущего. Парень громилообразной внешности дружелюбно (очевидно, под шафе) ему улыбнулся, пробормотал что-то в духе «привет, малыш» и вплыл на кухню, громко поздоровавшись с Дазаем. Чуя, даже из коридора уловивший начало зарождающегося диалога, раздражённо фыркнул и свернул к лестнице. Ладно. Ладно. Ему не интересно. Если уж Дазай тут личность видная и знаменитая, то пусть развлекается пока без него, раз уж говорить им, видимо, не о чем. Коридоры пестрили незнакомыми лицами. Где-то над ухом прожужжал чей-то бесформенный невнятный диалог о недавних новостях. С высоты лестницы было видно, как пара отчаянных и особо развеселившихся ребят услужливо решили сделать имениннику "подарок" и дружно переставляли хозяйскую мебель. Один из них очень громко уронил край небольшого серого диванчика себе на ногу, второй, держащий другой край дивана, шумно расхохотался, пока его товарищ шикал от боли. Душно. Хочется на улицу. Миновав ступени несколькими широкими шагами и звучно поскользнувшись на последней, Чуя, шатаясь, проследовал по известному пути к выходу, параллельно заглядывая в комнаты. В одной из них, к сожалению, увидел то, что видеть не хотел, и постарался ретироваться быстрее. От громкой музыки, трясущихся полов и громких бессмысленных разговоров гудела и без того тяжёлая голова. Возможно он правда перепил. Похоже Дазай был прав. Опять. Чуя громко хлопнул входной дверью и вывалился в уличную сырость. На улице людей было значительно меньше, но, честно, Чуя надеялся не увидеть их вовсе. За небольшим столиком в окружении флотилии из пустых бутылок образовалась этакая тайная ве́черя: девушка с крашеной длинной челкой, шмыгая носом, утирала слезы и тихо всхлипывала в компании группы моральной поддержки из своих подружек, которые поочерёдно доливали в её рюмку саке и в один голос периодически хмыкали что-то оскорбительное в адрес какого-то Момомото. Очередное весьма буквально споливое расставание. Душно. Чуе здесь не нравится. Он потоптался босыми ногами по пыльному коврику у дверей, зашуршал пачкой сигарет и зубами выудил одну. Щёлкнул зажигалкой. Зябко. На самом деле, Чуя с самого начала был не в восторге от этой затеи. Ему нравилось иногда бывать на общажных междусобойничках, пить на квартирниках в окружении относительно знакомых лиц, на пару с Дазаем приватизировать хозяйскую колонку и исполнять роли самопровозглашенных диджеев, стрелять сигареты на заполненных балконах в середине праздников жизни или, расхрабрившись, забываться и утаскивать Дазая куда-нибудь целоваться. Это нравилось. Но не то, что происходит тут. Сомнительная арава молодых и пьяных возбужденных авантюристов, которым, в общем-то, безразличны как окружающие, так и окружение. Сомнительное пойло и не менее сомнительный хозяин. Сомнительный дом в сомнительном районе. Чуя даже не знал, как отсюда уехать. А тут ещё и вот эти непонятные мысли по поводу статуса их непонятных эфемерных "отношений". Его резко толкнули в спину и тлеющая сигарета чуть не выпала на заполненные обувью ступени. — Эй, аккуратн- Не успел Чуя и фразу договорить, как вывалившаяся на улицу девушка споткнулась и начала стремительно падать с высокого порога на ступени. Испугавшись, он машинально выставил руку, чтобы поймать её. Ухватился за блузку со спины. Послышался треск. Блять. Несколько несчастных пуговиц, как пули, пролетели над ухом и звякнули где-то в районе бутылочной флотилии у стола. Несчастная девушка с грохотом упала в заполненные обувью ступени и… начала рыдать. «Да Господи Боже, блять!», — мысленно ругнулся Чуя, оперативно спускаясь к ней и пытаясь помочь ей подняться. — «Сегодня хоть что-нибудь может идти нормально или, блять, обязательно через жопу надо?» Девушка, с каждой секундой завывая всё громче, игнорировала его руки ровно так же, как и прилипшие к мокрым щекам растрепавшиеся волосы, и противно шмыгала носом, ладонями растирая по лицу ядерную смесь из слёз, соплей и пыли с порога. Чуя с усталым вздохом постарался приподнять её, подхватив под мышками, чтобы оттащить в сторону, и та безвольной ослабшей куклой повисла на его руках, не собираясь затыкаться. — Ну почему? Почему я такая тупая?! — замычала она, когда Чуя усадил её на лавку возле женской компании за столом. Хнычущая там до нее дамочка неловко замолчала и Чуя был ей даже в какой-то степени благодарен. Теперь та несчастная и ее группа поддержки заинтересованно следили за этой рёвой-коровой, — Какая же ебанашка! Ну почему каждый раз одно и то же?! — шмыгнула она в этот раз, очевидно, обращаясь уже к Чуе. — Дурная что ли? Не надо так говорить. — Чуя требовательно протянул руку сидящим за столом в немой просьбе подать лежащие возле рюмок салфетки и девочки суетливо сунули пачку ему в руку. Он приставил бумажку к её носу и бедняга высморкалась. Поправил расходящиеся из-за отсутствия пуговиц края блузки, чтобы прикрыть бюстгальтер. — Не тупая и не ебанашка, со всеми случается. Ну упала и упала, хуй с ним. Сейчас водички попьешь, полежишь и домой потопаешь, отоспишься. Нормально всё. Девушка щенячьими мокрыми глазами просяще посмотрела на него и возобновила рыдания, падая вперёд ему на грудь. Чуя тактично отодвинул её, усаживая ровно. — Ну чо ты? — А он? — спросила девушка, мутным взглядом смотря куда-то сквозь него. Чуя беспомощно хлопнул ресницами. — Кто он? — Ну этот… Ну… Пока она пыталась сообразить, как бы правильнее объяснить, из её глаз полилась новая партия солёных водопадов и без того сумбурный монолог прервался на рыдания. — Ну кто он? Тебя кто-то обидел? Она энергично закивала и стала плакать ещё громче. Чуя нахмурился. — Что он тебе сделал? Девушка смазанно пощупала себя где-то на уровне талии, груди и бедёр и откровенно закричала, потому что на плачь это походило с каждым разом всё меньше. Одна из девочек за столом спустилась с насиженного места и села перед ней на корточки рядом с Чуей, заботливо вкладывая ее руку в свои ладони. — Он тебя трогал? Девушка кивнула. У Чуи в голове щёлкнул тумблер. — Как его зовут? — резко выпалил он, от чего подошедшая девушка испуганно дёрнулась. — Иши…Иш..Ишикава Р..рю. — задыхаясь, между вслхипами выдохнула девочка и, зарыдав с новой силой, упала в открытые объятия сидящей перед ней. Ну всё блять. Чуя хрустнул шеей. Этот дом окончательно его заебал. Он рывком поднялся, легонько хлопнул утешающую девушку по плечу и агрессивно зашагал в сторону входа в дом. Взбежав по покрытым пеплом ступеням двумя широкими шагами, он переступил порог с убийственным настроем либо забрать Дазая и уйти отсюда как можно скорее, либо найти этого ебучего Ишикаву и как следует разукрасить ему пиздак. Чуя не знал ни эту девушку, ни этого мудака, но рассуждать о собственных желаниях и решениях сейчас ему хотелось меньше всего, а вот почесать кулаки об чью-нибудь морду — очень даже. Дазай бы сказал что Чуя просто перебрал. Чуя считает, что у него просто обострённое чувство справедливости. Преодолев кольцевую лестницу гораздо быстрее, чем до этого, Чуя рявкнул на шатающегося и чуть не упавшего на него парня, и тот спешно качнулся в сторону, приговаривая что-то в духе «Эй, алё-алё, полегче, чувак!». Если Чуе не отказывает память, незадолго до этого данный индивидуум занимался тут перестановкой дивана. Чуя поднялся на верхний этаж и снова встретился лицом к лицу с этим дизайнерским высером — шахматная плитка рябила в глазах уже сильнее, и малость дезориентировала. Дазай так и продолжил лениво опираться поясницей о столешницу, вежливо и безучастно улыбаясь тому громиле, который назвал Чую "малышом". Увидев его, Дазай на секунду блеснул зрачками, но в остальном никак не поменялся. Чуя плотно нахмулирся, подошёл ближе, грубо вырвал из его рук бутылку рома и жадно отхлебнул. Дазай безразлично оглядел его вздымающийся кадык и тихо присвиснул. — Когда я предлагал тебе сходить покурить, я не имел ввиду "сходи протрезвей, чтобы выпить больше". — укорительно прокомментировал он и потянулся, чтобы забрать у Чуи бутыль. Чуя хлопнул его по руке. — Дазай, мы уходим. — Уже? — невинно вскинул брови он не сильно расстроенный, — Ну, тогда пока, Ишикава. Был рад пообщаться. — он тактично улыбнулся, отодвигаясь от столешницы. До Чуи не сразу дошёл смысл сказанного. Он резко повернулся в сторону этого громилы, мир в глазах малость пошатнулся. Отставил бутылку обратно на столешницу. Парень — Ишикава, — недоумевающие на него вылупился. — Ты Ишикава Рю? Тот вопросительно приподнял одну бровь и игриво хмыкнул. — Ну да, малыш. А что такое? Малыш, блять. М А Л Ы Ш. Ну всё, пизда тебе, Ишикава Рю. Чуя положил руку ему на плечо и дружелюбно улыбнулся. — Да не, ничего. — хмыкнул он. — Только я тебе, блять, не малыш. И в следующую же секунду в живот Ишикаве врезалась острая коленка. Когда он, шикнув от боли, сложился пополам, Чуя схватил его за ворот футболки, занёс руку и быстрым чётким ударом проехался кулаком по челюсти. Пользуясь моментом, ударил по коленям, взял стремительно нагибающуюся тушу за грудки и кинул на пол, садясь на грудь сверху. — Блять, чувак! — плевался Ишикава. — Да чо я тебе сделал?! Я тебя даже не знаю! Чуя обхватил его голову руками и безжалостно стукнул об это шахматное убожество. — Мне? Ой, да ничего! — удар в бровь. — А вот девочка снизу рыдает и задыхается уже минут двадцать из-за того, что ты не можешь держать свой хуй в штанах! Ишикава мерзко хохотнул. — А нечего было сиськами трясти. Сама напросилась. Сплюнув кровь, он вскинул руку, но она была оперативно прижата к полу, а голова повторно, но с бо́льшей силой, отбита о чёрно-белую плитку. В челюсть ему прилетел ещё один удар. Судя по тому, с каким самодовольством Ишикава отзывался о той дамочке, он ни капли не раскаивается. Чуя рассудил, что бьёт за дело. Что это оправданное насилие, форма вершения правосудия, ни больше, ни меньше, а поэтому — его прямая обязанность, как будущего следователя. Самосуд никогда не был правомерен и верным решением никогда не выглядел, но сейчас было уже так астрально похер. Чай и такой вид справедливости пойдёт ему плюсиком в карму. Кто, если не он? Чередуя удары по лицу, Чуя не заметил, когда тело под ним перестало активно дрыгаться, а со стороны начал раздаваться поддерживающий гогот. Ему всё равно. Алмазно, блять, похую. Кристалически насрать. Нифритово до пизды- Холодные тонкие пальцы обхватили занесённую для удара руку вокруг запястья. Сверху хрипло и устало вздохнули. — Пойдём, Чуя. — Дазай легонько пнул недвижимо лежавшую руку. — Ему хватит. Чуя, с трудом отходя от наваждения, утёр нос тыльной стороной ладони, оставляя на коже тонкий след чужой крови из разбитой губы. Нехотя схватившись за протянутую руку, поднялся и осмотрелся. Ишикава, тихо скуля от боли, ничком валялся на кафеле. Вокруг них столпилась небольшая кучка зевак со стаканчиками, они хихикали, перешёптывались и запоздало улюлюкали. Отвратительно. «Я хочу домой.» Чуя наконец посмотрел на Дазая и встретился с предельно уставшим и понимающим мутным взглядом. Когда звезда "умирает", её внешние слои сжимают внутренние и тем самым звезда сжимается до такой плотности, что становится чёрной дырой. Чуя смотрел не в глаза. Он смотрел вглубь двух умирающих звёзд. Дазай обернулся, чтобы забрать одинокую забытую всеми бутылку рома, пока про неё не вспомнил кто-нибудь другой. Ему нужнее. Он легонько кивнул лбом в сторону выхода и потянул Чую за руку, пренебрежительно переступая через скулящую тушу — так, будто Ишикава и человеком-то не был. Так, падаль под ногами. Как там Мори однажды сказал на паре? Что-то типа «разлагающаяся ячейка общества»? Чуя рассудил, что это довольно подходящее понятие. Толкучка в коридоре, сбежавшаяся первого этажа на звуки ударов об пол, мерно наполняла пространство возле лестницы. По ходу того как они спускались и двигались в сторону выхода, преодолевая препятствия в виде маргинальных личностей разного толка, Чую потихоньку отпускал адреналин и идти становилось чуть-чуть сложнее. Он всё-таки правда перебрал. Разве Дазай не снимал пальто, когда они пришли? А куда делась бутылка? — Вы чо, уже всё? — снова высунулось из-за дверного косяка лохматое нечто в лице Мэзэо. Дазай как-то совсем уж ожесточенно, но парадоксально вежливо, улыбнулся ему и снисходительно махнул рукой в сторону лестницы. В сочетании это выражение лица и жест выглядели даже пугающе и Чуя в очередной раз подивился тому, насколько криповым может быть обыденный уставший Дазай. — Тебе там подарочек. Мэзэо непонимающе изогнул брови и шатнулся ближе, вышагивая в коридор. На его шее расплывались бордовые громадные пятна, как будто бы тот, с кем бы он там не развлекался, задался целью оттяпать от него кусок кожи, а не получить сомнительное удовольствие и забыться. Дазай насмешливо хмыкнул и с флегматичным лицом снял с вешалки пальто и шляпу Чуи, вручая шмотьё и подталкивая к выходу. — На шахматке твоей разложился. В следующий раз думай, кого в дом тащишь. Того и небось, распространишь холеру. — как бы невзначай упрекнул его Дазай и хозяин квартиры запоздало засуетился. Когда Мэзэо метнулся в сторону лестницы, Чуя на автомате, пилотируемый только невесомым прикосновением Дазая к плечу, выплыл из душного помещения в ночную сырость и продуваемый семью сквозняками двор. Голова кружилась, но на холоде дышалось легче. Мягкие руки вывели его под светящуюся вывеску круглосуточного на углу — мигает, одна буква уже и вовсе не горит, в последней отсутствует кусок пластика, обнажая трескучие белые лампочки. Чуя вдупляет на эти несчастные светилки, смотрит совершенно бездумно, пока где-то рядом тихо шуршит мокрый потрескавшийся асфальт под чужими ногами и робко щёлкает зажигалка. Дазай курит и в общежитии об этом знают все, потому что догадаться не сложно, но курящим его там не видел никто. Есть у него такой заскок — если и курить, то не прилюдно. Возможно, в этом запрятана какая-то метафора. Он выдыхает дым в сторону вывески и тот медленно расщепляется под неровным мерцающим светом на тусклую сизую завесу. — Хотел произвести хорошее впечатление, но нахуярился и произвёл незабываемое. — беззлобно хмыкает Дазай и кивает макушкой в сторону тёмной улицы, мол, пойдём, прогуляемся. Чуя нехотя отрывается от созерцания электрического мерцания и переводит взгляд на мутные тёмные лужи под полуприкрытыми веками. Обступает воду перед стёртыми носами кроссовок и лениво выуживает сигарету из пачки, требовательно вскидывая брови. Дазай намёк понимает и, наклонившись, приставляет тлеющий огонёк к концу. В воздухе расплывается ещё одно сизое облако. — Если бы я хотел произвести хорошее впечатление, — выдыхает Чуя, пиная попавшийся на дороге камушек. — Не пришёл бы. — Ты строг к себе. — пожимает плечами Дазай, прикрывает глаза и делает глубокую затяжку, не глядя шагая в темноту. — Нет, просто иметь хорошую репутацию в этих кругах — не повод для гордости. — Тогда мне нечем гордиться. — безмятежно констатирует Дазай. Чуя переводит взгляд в его сторону, но Дазай уже молчит, ничего объяснять явно не собирается и, пыхтя облако за облаком, разрезает своей костлявой фигурой ночную чернь. Только и успевай его нагонять, всё равно при всём желании останешься где-то сзади на шаг-полтора. Всегда с ним так. Чуя делает несколько широких шагов вперёд и равняется, идёт теперь рядом по правую руку, возмущённо фыркая. С Дазаем, если тебе всё-таки не повезло стать объектом его внимания, так или иначе всё равно приходится много думать. Увиливать, анализировать, вылавливать подтекст из-под толщи метафор, в которых истина — маленькая крупица, интонация во время произношения слова "но", нервный тик, замаскированный под игривую вертлявость. Сравнение избитое и вылизанное всеми литераторами до дыр, но при общении с Дазаем Чуя каждый раз чувствует, будто пытается приручить дворовую кошку. Не ту, которая льнёт к каждому встречному, что пахнет едой, а ту, которой ещё котёнком жестокие дети отрубили хвост и доверие к людям у бедняги навечно утратилось. Дазай всегда ходит бесшумно, по щелчку дверной ручки или скорости поворота ключа в замочной скважине определяет, кто пришёл, по ночам слышит шум трансформаторной будки на соседней улице и не может из-за этого спать, а если и спит, то не двигаясь, свернувшись и как будто бы не дыша. И в этом вся принципиальная разница. Как будто бы Дазай — запуганная кошка, которую обидели, она отстранилась от мира, от людей, чтобы не причинять боли ни себе, ни им, а Чуя — дворняга, которую тоже обидели, тоже насильно купировали хвост, а она за этот обрубок мстит и скалится. Там где Дазай ударит словом, Чуя замахнётся кулаком; там где Дазай умолчит, чтобы потом отомстить аккуратно и изящно, Чуя предъявит претензии в лоб, выстроив замки из нецензурной лексики. Основа та же, стиль разный. И Дазай тоже так думает, Чуя в этом уверен. Он знает, верит, но не хочет признавать. Но Чуя не любит неопределённости. О нос мягко разбилась мелкая капля и Чуя остановился, запрокидывая голову, уткнувшись взглядом в тёмно-синее марево. Дазай, на удивление, шаг тоже замедлил, смотрит. — Щас дождь пойдёт. — Классно. Люблю дождь. — пожимает плечами этот кубик Рубика в человеческом обличии. — Ты сопли ещё с прошлого раза не долечил, куда тебе? — фыркает Чуя, но голову опускать не спешит. Дазай шуршит полами пальто и становится рядом. — Да дождь тут не причём. — Ну конечно, — Чуя закатывает глаза. — Соплежуй. Ему необязательно смотреть на Дазая, чтобы знать, что он вздёрнул брови. — Серьёзно? Тебе что, десять? — он сухо усмехнулся и, судя по звуку, сложил руки в карманы. — У кого подслушал такое оскорбление, у школьников на детской площадке? Чуя слабо рассмеялся, слегонца стукнул Дазая кулаком в плечо и в воздухе над их головами повисла угловатая забинтованная рука. — Смотри. Кассиопея. Вон то, похожее на зигзаг. — Где? Вон то? — Чуя постарался отследить направление его руки и ткнул пальцем куда-то в тот район, тщетно пытаясь угадать. — Нет, левее. Во-он, — Дазай перехватил его запястье двумя пальцами и, невесомо касаясь, переместил руку в нужную область, — Там. А вон там, — он чуть отодвинул её. — пояс Ориона. — О, да. Теперь вижу. Спасибо. Чуя перевёл глаза на тонкие пальцы на его руке и отследил, как они мягко, на грани осязания, постучали по выпирающей запястной косточке перед тем, как, слегка погладив, опустить ладонь. Дазай всё ещё прожигал своими бесконечно печальными чёрными дырами в небе невесть что. Не то новую звезду, не то целое созвездие. И молчал. На чёлку упало ещё несколько капель. Рядом внезапно еле уловимо зашуршала ткань и из внутреннего кармана бежевого пальто показалось горлышко ранее потерянной бутылки рома. Дазай потряс тарой, предлагая, и, не дождавшись ответа, жадно прижался к ней губами. Помимо курения, прилюдно Дазай не любит ещё и пьянеть. Чуя шаркнул кроссовком об асфальт и дёрнул его за полу пальто. — Нам надо поговорить. Дазай оторвался от бутылки и глянул в его сторону из-под полуприкрытых от усталости век, вопросительно склоняя голову на бок. Как сова, ей богу. Чуя, немного помедлив, всё-таки отобрал у него бутылку, делая один большой глоток. Так, для надёжности. На языке осела горькая крепость спирта. Дазай невинно хлопнул ресницами. — И о чём? — Погоди. Слишком много болтаешь. — Ой, ну, — он сухо усмехнулся и сделал неопределённый жест рукой. — Если это то, о чем ты хотел поговорить, то тут и говорить не о чем, люди разные. Столько времени тебе это говорю, а ты всё не привыкнешь. — Заткнись хоть на секунду, ради бога. Чуя напряжённо потёр глаза пальцами, развернулся и мельком оглядел пространство вокруг них. Очень симпатичный бордюр, выглядит достаточно удобным, значит, в принципе, можно и посидеть. Прошатавшись в его сторону, Чуя неуклюже опустился на холодный бетон и устало прикрыл лицо ладонями. Рядом зашуршала ткань светлого пальто и остановилась ровно в шаге напротив. Ночь вокруг шипела прохладным ветром и щебетала озябшими на сквозняке ветками деревьев. Чуя оторвал ладони от лица и поднял голову. Дазай смотрел вопрошающе, потерянно, не улыбался даже глазами. Одним взглядом заморозил бы лесопосадку неподалеку до состояния вязкого инея, если бы захотел. — Я тебя не понимаю. — выдохнул наконец Чуя, с треском ломая метафорический лёд затянувшихся недомолвок. — Нет, типа, ясное дело, что до конца тебя не пойму ни я, ни кто-либо ещё вообще, это нормально. Люди и не могут понимать других людей полностью, если даже себя понять до конца в состоянии далеко не каждый. Просто, блять. Он снова потёр глаза и тяжело выдохнул. Дазай не перебивал и продолжал сверлить его своими пустотами. — Просто мы же, вроде как… кто мы вообще друг другу, блять? Мы даже в базовых аспектах наших взаимоотношений не разобрались, как мы можем помочь друг другу, если до сих пор зависли где-то между статусами "уже не совсем друзья" – "ещё не совсем партнёры"? Дазай вопросительно склонил голову набок. — Зачем нам помогать друг другу? — Потому что всем нужна помощь. Человеку нужен человек, он существо социальное, и выстраивать крепкие межличностные связи ему свойственно и нормально. — А если говорить не об эфемерном "человеке", — Дазай показал пальцами кавычки в воздухе. — То почему мы должны помогать друг другу? — Потому что я, блять, хочу помочь тебе. — рыкнул Чуя и уронил подбородок себе на грудь. — Потому что ты мне важен. Ты пропадаешь, шляешься непонятно где, в общаге не ночуешь, а если и ночуешь, я этого не знаю, ничего не говоришь, не поясняешь, а я, сука, как малолетняя школьница, места себе не нахожу. И я не прошу тебя отчитываться о каждом твоём шаге, я просто хочу банально знать, как ты себя чувствуешь. Потому что, очевидно, чувствуешь ты себя отвратно, но мне даже этого знать как будто не положено. Не заслужил, видимо. Шелест ткани обошёл его кругом и Чуя, не поднимая головы, понял, что Дазай сел рядом. Вздохнул. — Это не так. — хрипло прозвучало рядом и Чуя перевёл глаза на сидящего. Дазай смотрел куда-то вдаль улицы, нервно раздирая кожу на пальцах в ещё бо́льшие незаживающие раны. — Тебе не нужно ничего заслуживать, дело не в этом. Просто… не хочу, чтобы тебе было, что терять. В моём лице. — И поэтому ты решил, что мне будет легче, если ты будешь держаться на расстоянии? Дазай пожал плечами. — Можно и так сказать. — А меня ты спросил, нужно ли мне это? Может, я хочу, чтобы мне было, что терять. — Зачем? — Потому что это повод держаться за то, что у тебя есть, крепче. Пришло время Дазая потирать уставшие глаза пальцами. — Хорошо, тогда, возможно, я тебя тоже не понимаю. Зачем тебе это? Почему ты вообще так хочешь быть рядом? — Да всё ты понимаешь, что я тебя, не знаю что ли. Ты почти всегда всё знаешь и понимаешь, просто строишь из себя хуй знает что. — Так и почему? Чуя смотрит на него битую минуту в полном молчании, сведя брови к переносице, и бездумно гладит большим пальцем пивную крышку в кармане пальто в раздумьях над ответом. Дазай не торопит, но мелкое подрагивание рук и судорожные попытки отковырять кусок кожи на пальце нервозность выдают. И Чуя знает — даже эти мелкие детали видят не все, не каждому позволено наблюдать Дазая даже за таким мелким проявлением волнения как мимолётное самоповреждение, а значит довести разговор до конца всё-таки стоит. Сигнал пойман, показатели стабильны, штаб ждёт дальнейших указаний. Контакт налажен. Чуя тоже знает и понимает больше, чем кажется. Он вообще сообразительный малый. Мысленно Чуя посчитал до пяти. — Потому что я люблю тебя? Наверное. — пожал плечами Чуя, поднял с земли палочку и стал выводить на асфальте невидимые узоры, чтобы хоть как-то занять руки. — И, по-моему, это нормально, хотеть быть ближе к тому, кого любишь. Только не надо мне тут говорить, что это тупо и не рационально, я и сам знаю. Не школьник, чтобы такими заявлениям раскидываться, так что знаю, что говорю. Поверь на слово. Ответа не послышалось. Ветки изголодавшегося по весеннему теплу дерева с медленно раскрывающимися мартовскими почками тревожно шептались с соседями над их головами, передавали сообщения по ветру, и только на линии под кронами зависло радиомолчание. Вдалеке, вокруг них по всему району — спящая ночная тишина, только редкие машины на трассе изредка посылали скучающий визг шин и плеск дорожных дождевых рек из-под колёс. А Дазай молчал. Сидел, слепо окидывая взглядом скупой пейзаж и поджав губы. Чуя поднялся и встал перед ним, возвышаясь не величественно, но вполне уверенно занимая пространство. — Я хочу с тобой встречаться. Хочу чувствовать себя достойным правды. Выбор за тобой. Он протянул ему ладонь для рукопожатия и сдул с носа мешающую прядь. На ветру волосы совсем сосульками стали. Дазай смотрел побитой собакой, драной бесхвостой кошкой, взглядом потерянным и неясным, полным каких-то мыслей, другим людям неведомых. Рука, повисшая перед ним в воздухе, маячила перед глазами якорем, за который он мог зацепиться, если хочет, сделать передышку, чтобы знать, что ему есть куда и к кому вернуться, или проигнорировать. У него был выбор, а возможность выбирать по мнению Чуи — благодетель, приятная опция, доступная, к сожалению, не всегда. Он свой выбор сделал, теперь время Дазая принять или отказаться. Тот прокашлялся. — Сильное заявление. Ты хорошо подумал? Чуя сухо усмехнулся. Как будто сам себе приговор подписал своим же предложением. По крайней мере, судя по всему, Дазай так это видел. — Более чем. — На чём основываешься? — На эмоциях и чувствах. Слышал о таком? — Деструктивно. — Какой есть. По ногам потянуло зябким ночным сквозняком, но Чуя пробежавший от холода табун мурашек гордо проигнорировал. Не время и не место проявлять жалкие недовольства от мелких неудобств. Дазай даже не шелохнулся. Он прокашлялся. — Скажу так. Это не ты должен чувствовать себя достойным правды, просто не вся правда достойна тебя. Так случается. — А это уже мне решать. Лучше знать хоть что-то, чем вообще ничего. — Ну, не сказал бы, что ты не знаешь ничего. — А хочу знать больше. Дазай усмехнулся, но уже как-то теплее. По-родному, как только он умеет. Издевательски-благосклонно, если можно так выразиться. — Как человечно. И ухватился за протянутую руку, поднимаясь с бордюра. — Тогда я тоже. *** Ночь тихо шелестела ветками низких деревьев и коротко стриженных кустов по аллейке спального района. Такая тишина бывает не везде, в основном там, где ты обычно не ходишь, как будто улицы чураются чужаков, затихают и ждут подвоха. Видят в них вредителей-вандалов, нарушителей порядка и мародёров. Как оказалось, до общаги пешком идти далече, часа полтора-два чапать, а первые автобусы начнут ходить только в четыре. Главные ворота в их студенческом городке открываются в пять, до того момента охранники не пустят. Даже если проснутся. Времени навалом. Денег нет, телефоны садятся, из имеющегося только бултыхающиеся на донышке остатки рома в бутылке, сигареты и выкранная Дазаем пачка чипсов. Вместительные у него карманы, однако. — А Анго? — Чуя спешно нагнал широкий шаг и хлебнул из бутылки, морщась от крепости. Зато теплее. — Он отучился и уже работает. Судья, прикинь, — Дазай отобрал у него бутылку, погонял жидкость по стеклянным стенкам и тоже глотнул содержимого, но стоически стерпел и морщиться не стал. — У него вроде хорошо получается, по крайней мере, жалуется он очень профессионально. — Часто видитесь? — Пару раз в год. На могилу ходим и в бар. — Какой-то определённый? — Любимый бар Оды. От общаг далеко, но место хорошее. Ещё школяром меня туда водил, его там все знали, так что мне наливали. — А с детдома с кем-нибудь общаешься? — Ну-уу, — Дазай почесал затылок и запрокинул голову, вспоминая. — Это сложно назвать общением. Просьбы иногда какие-нибудь за подгоны выполняю, в основном, некоторые мне работу временами подгоняют. По деловым вопросам, короче. — Например? — Да копирайт тот же. Или нахожу им что-то, кого-то. Много ли тех, с кем ты сам с детства общаешься? — Да я как из своего Мухосранска свалил, так меня все и позабыли. Почти все. Есть парочка, которые изредка выпить зовут или что-то такое, а так не. — Ну так от то ж. — Ладно, урыл. — Моя очередь, — Дазай задумался, но через пару секунд щёлкнул пальцами. — Как его там, Ширасэ? Ты с ним общаешься? — Ой, вспомнишь тоже. Нет, он на меня разобиделся. Я как сказал, что в их дворовых играх с войнушками между районами больше участвовать не буду, так он так разистерился, предателем меня назвал даже. — Ой, детвора-а. — Ага, только эта детвора с пиздючества прыгнула в штаны-бананы и уже дохуя важные, у нас же была типа "группировка", — он показал кавычки пальцами, — А я их "предал", — снова кавычки. — Хотя в начале года с Юдзу списывался, она сказала, что их шайка распалась сразу после моего ухода и Ширасэ на завод пошёл работать, уник нахуй послал. — На тебе всё и держалось, если так подумать. Чем вы там занимались вообще? — Блюдили порядок, все дела. Дворовые законы. — Чуя сделал круговые движения кистью в воздухе, отряхивая пепел с сигареты. — По сути, гопота. Но, типа, высокоморальная. Держали район, чтобы всё нормально было и никто никому ничего не делал, иногда ходили на забивы с другими районами, чтобы они у нас там не беспредельничали, закладчиков ловили. Всякое. — Как-то даже благородно. Почти что волонтёрство, только по-пацански. — Гиблое дело. Отдачи-то никакой. — Но вас уважали. — Ну, только это и было. Но перспектив с таким неблагодарным делом никаких. Дазай внезапно остановился, Чуя даже не сразу заметил и прошёл вперёд ещё пару метров. Тот ткнул пальцем в тьму переулка, где блёкло мерцала вывеска круглосуточного и кивнул в ту сторону головой. — Пойдем в магаз погреемся. Возражать со стороны Чуи было бы неразумно. На входе от столкновения со стеклянной дверью зазвенели дешёвые металлические колокольчики — любимый атрибут захудалых круглосуточных в спальных районах, — и Дазай впархнул в магазин, как будто появляется тут каждый вторник, всё тут знает и вообще, это его магазин, не в курсе? Он деловито прошёл мимо скучающего продавца, что без особого энтузиазма листал какой-то журнал, и изобразил заинтересованность в стеллаже с чипсами. Чуя решил осмотреться и шагнул в противоположную сторону — туда, где стояли автоматы с газировками. В конце концов, денег у них нет, надо хотя бы создать видимость того, что их сюда не собачья жизнь завела. Из старенького радио на кассе жужжаще трещала музыка, что-то старенькое, годов, эдак, восьмидесятых. Продавец сильнее сдвинул кепку на лоб и откинулся на стуле, скрестив руки на груди. От каждого шага по пыльному белому кафелю по помещению разносился тихий шлепок, аккомпанируемый треском электрических ламп и гудением холодильников. Пахло хлоркой для мытья полов, пластиком от упаковок и сыростью с улицы, проникающей в помещение с каждым немногочисленным посетителем и через открытое форточки. Шумел вентилятор на кассе. Ряды бутылок в отделе с алкоголем были выстроены в ровные незамысловатые шеренги и Чуя скучающе провёл по ним ладонью, подушечками пальцев собирая с тары пыль. Когда он свернул за угол и вышел к жужжащим холодильникам, на его плечи упали холодные руки. Даже через ткань пальто чувствовалось, насколько они ледяные. Чуя задрал голову. Он смотрел в две глубокие карие бездны, а бездны заинтересованно смотрели на него. Подумалось, что где-то там наверняка пляшут черти. Чуя бы хотел познакомится с ними поближе. — И что мы, так и будем ходить вдоль рядов? Кассир рано или поздно нас выгонит. — фыркнул он и Дазай сверху шмыгнул носом. — Да ему безразлично. Я уверен, он сейчас уснёт. Дазай поправил полы пальто и сел на пол, откидываясь спиной на стекло холодильника. Банки на полках вокруг его головы складывались в неразборчивую какофонию цветов с буквами. Чуя присел рядом и упёрся взглядом в потолок. Мерно гудящая аппаратура убаюкивала. Глаза потихоньку начали закрываться. — Я так усну. — признался он и, подумав секунду, положил голову на острое плечо. Дазай услужливо съехал пониже. — Спи. Я разбужу. — Акутагава будет мандеть всё утро, если мы разбудим его, когда вернёмся. — Какая жалость. — саркастично фыркнул Дазай, сдувая с носа чёлку. — Ничего, я шепну Ацуши, он ещё одну фенечку ему сплетёт, и он успокоится. Чуя усмехнулся и прикрыл глаза. — Ну и ладно. Тогда я всё. На его волосы мягко опустилась ледяная ладонь, пропуская пряди через худощавые пальцы. — Спокойно ночи, Чуя.