Помнишь?

      Последний ремешок ослаб, и УПМ свалился на пол. Жану не верилось, что вылазка закончилась удачно. Почти никого не лишились, — обрадовался он и истерично рассмеялся. С каких пор человечество гордится тем, что отправило на убой меньше солдат, чем обычно? С каких пор Жану этого достаточно? Скольким еще придется погибнуть, прежде чем разведчики доберутся до правды?       Чертов Йегер. Пусть учится быстрее, мы не можем ждать его вечно. Эрен только-только стал постигать искусство управления титаном, и Кирштейна бесило, что он делает это слишком расторопно. Они отдают сердца за людей, смотрят, как товарищей жрут чудовища, пока «надежда человечества» изнывает от безделия и жалуется на жизнь.       — Ему бы почаще вспоминать умерших, — буркнул он вслух. — А то совсем позабыл, какой ценой нам достаются знания.       — Все ворчишь? — за спиной Жана хрипнул чей-то веселый голос. Кирштейн вздрогнул и, резко развернувшись, ответил:       — Я думал, в комнате никого нет.       Разведчики вернулись в корпус ранним утром, пару часов назад. Всем хотелось побыть в тишине, и Жан не подозревал, что кому-то придет в голову так скоро ее нарушить.       — Я вошел не так давно.       Марко стоял далеко от зашторенного окна, наполовину сокрытый тенью. Его перемотанная рука теребила край штанины, а единственный целый глаз с интересом изучал помещение. Только Жана он старательно обходил стороной, словно боялся оказаться ближе, лишь повстречавшись взглядом.       — Ты… что-то видел? — Кирштейн нервно сглотнул и вонзил ногти в мозолистые ладони.       Ботт удивился и непонимающе сдвинул брови:       — Как ты отстегиваешь УПМ и ругаешь Эрена.       Хорошо, что только это. После выходов за стену он чувствовал себя бессильным и даже не старался сохранить лицо. В этот раз, едва оказавшись наедине с голым квадратом необжитой комнаты, Жан грохнулся на пол и закрыл глаза, зажав уши руками. Ему хотелось оказаться максимально далеко от разведкорпуса, представить, что ужасы, происходящие в мире, больше никогда не потревожат людского сна. В его фантазиях не было боли — только хороший алкоголь, дорогая квартира и любимый человек рядом. Каждый раз, зажмуриваясь от страха, он давал волю чувствам, которым не находилось места в реальном мире. Но эйфория небытия не могла сохраняться долго, и он поднимался, готовый вновь оказаться лицом к лицу с неизведанным. Разведчики не могут позволить пелене упасть на глаза. Хаос вокруг слишком опасен.       — Марко, зачем ты встал? Ханджи сказала, тебе нужно больше времени проводить в кровати.       — Я и так постоянно там: лежу, читаю, думаю о жизни. Это невыносимо.       — Что, библиотека Эрвина настолько никчемна?       Ботт рассмеялся.       — Люблю, когда ты веселый. Слушать твои нескончаемые возмущения бывает непросто.       — А говорил, тебе нравятся мои возмущения.       — Только не сейчас: кругом и так достаточно негатива.       Жан приоткрыл окно, и незваный луч света защекотал пылинки в воздухе. Когда луч дополз до Марко, тот сжался и шагнул назад. Он виновато взглянул на Кирштейна, но с места не сдвинулся.       А ведь раньше ты был уверенней. На твоем фоне я выглядел настоящим аутсайдером. Что же случилось, Марко?       Он и сам знал, что. Полгода назад, еще в кадетском корпусе, у них завязались отношения. Жан осмелился сказать другу о чувствах, и те оказались взаимными. С тех пор каждый день был наполнен особенной радостью, несоизмеримой ни с чем до момента их встречи. Даже воздух казался свежее, стоило Ботту показаться на улице или скользнуть рукой по его колену. Их связь становилась непримиримей: то, что началось как обреченная попытка побыть счастливыми перед смертью, превращалось в манифест всем отчаявшимся. Если бывают такие чувства, если они доступны даже на пороге мирового краха, значит, борьба не напрасна — ведь сохранить эту дрожь внутри стоит любой ценой. Оба понимали, чем им грозит привязанность, и боялись однажды столкнуться с невосполнимой потерей, но все равно продолжали оберегать друг друга и вместе пошли в разведчики. «Не уверен, что смогу бороться, если увижу твою смерть», — сказал Марко в день, когда их любовь выпорхнула во внешний мир первыми неловкими признаниями, но-таки принял обстоятельства и позволил Жану показать, какой приятной может быть жизнь, если дышать в унисон с любимым. Он трудился и верил в лучшее, вселяя в Кирштейна титаническую уверенность и унося его в облака одной лишь улыбкой. Все изменилось после битвы за Трост. Тогда Марко лишился своего УПМ и чуть не сгинул в пасти титана, но Жан и Конни вовремя его подхватили. Жан видел его кошмарные раны, кровь, струящуюся по костюму, и полураскрытые глаза, в которых даже не мелькала осознанность. Ему хотелось кричать, вонзить в себя лезвие или спрыгнуть с крыши, лишь бы не быть свидетелем кончины родного человека. Ботт очень слабо дышал и никак не реагировал на обращения.       — Слушай, — стыдясь, тараторил Конни, когда они пытались привести друга в чувства на одной из безлюдных крыш. — Минута, и его бы сожрали. Правая сторона лица обожжена, глаз, считай, вытек, кости руки раздроблены. Я уже молчу про следы от зубов на одежде. Не хочется так говорить, но нам стоит просто побыть рядом, пока в этом есть хоть какой-то смысл.       — Не неси чушь, — крикнул парень, не отрываясь от перематывания запястья: спасая Марко, он сам получил увечье. — Нашим отрядом командует лучший из лучших. Он не может сгинуть.       — Взгляни, — пробормотал Спрингер. — Перед нами почти что труп.       — Конни, я тебе сейчас врежу.       — Да посмотри же! Надо идти, иначе сами станем как он.       — Я не брошу его одного, — дрожащим голосом прошептал Кирштейн, прежде чем упасть перед ним на колени. — Я обещал всегда быть рядом. Грудь Ботта едва вздымалась, и Жан зарыдал, как ребенок. В тот момент он был готов целовать Йегеру руки, если это поможет быстрее закрыть дыру в стене и привести к раненым санитаров. Титаны могли перебить выживших за пару минут, но ему эта перспектива больше не казалась ужасной. Если Марко умрет, — думал он, сжимая целую ладонь Ботта в залитых слезами руках. — То и мне нет смысла здесь оставаться.       Тогда Смертник смог, и Трост был отвоеван. Многие погибли, защищая город, а выжившие стали смотреть на мир другими глазами. Переживания о скором выпуске из кадетского бледнели на фоне выигранной битвы — какой там корпус после пережитого кошмара? Теперь счастьем казалось просто дышать — не важно, где и в какой униформе. Жан помнил этот день во всех подробностях: как пролетал между разинутыми ртами, ощущая клацанье зубов за спиной, как кромсал нелюдей одного за другим, пытаясь выместить злобу, как трясся от страха, слыша крики товарищей, как хотел застрелиться, увидев полумертвого Марко.       Его сумели спасти. Выживший чудом, он несколько недель не приходил в сознание: бредил, просыпался посреди ночи, сотрясая лазарет воплями, и почти не шевелился. Все свободное время Жан проводил у его постели. Сидел на табуретке, подперев голову руками, и рассматривал перемотанное бинтами лицо. Ждал, когда тот поправится. Просил вернуться к нему, бороться изо всех сил ради общего будущего. Ради мест, в которых мы хотели побывать. Ради свободной жизни за стенами. Ради моря, о котором ты мечтаешь.       Первым осмысленным словом Марко после пробуждения было его имя. Он нащупал руку Кирштейна во сне и улыбнулся. Тогда Жан вспомнил, что такое счастье.       Ботт постепенно восстановился. Бессвязная речь превратилась в осмысленные конструкции, бледные щеки, усеянные веснушками, вновь порозовели, а сам он стал проситься поскорее встать в строй.       — Нельзя, — настаивал Жан, пока поил его травяным отваром. — Хоть Эрвин и согласился принять тебя в разведкорпус, ты все еще слаб для тренировок.       Ботт в ответ только хмурился.       — Я потерял глаз.       — И чуть не лишился руки, — спокойно подтверждал Кирштейн. — Но это пустяки.       — Не пустяки, — перебивал Марко. — От меня никакой пользы.       Дурак, — мысленно ругал его Жан. — Плевать я на это хотел. Живой, и на том спасибо.       — Восстановление идет своим чередом. Скоро вновь будешь руководить группой. На этот раз — настоящих разведчиков.       Парень в такие моменты не спорил, а просто замолкал. Ему, видимо, не хотелось принимать свое положение.       — Помнишь, как у нас все начиналось? — спросил пострадавший, когда Жан в очередной раз пришел его проведать. — Ты повредил ногу на тренировке, и я вызвался тебе помочь.       Щеки Кирштейна запылали. В день, когда открылись их чувства, он не понимал, что творит, а просто поддался искушению. Пошел на поводу у слабости, как тогда считал. Еще недавно Жан не понимал, сколько силы появляется от одного лишь осознания, что рядом есть кто-то, способный разделить твои мечты и на кого можно в любой момент опереться. Марко подарил ему надежду, дал шанс зажить нормальной жизнью. Теперь моя очередь.       — Конечно, — отозвался Жан. — А почему ты вдруг об этом заговорил?       — Да так… мы пообещали друг другу быть рядом, даже поступив в разведкорпус.       — И у нас получается. Видишь, оба живые.       Ботт нервно усмехнулся.       — Я стал для вас обузой. Подумать только: командир отряда превратился в ничтожество.       — Не смей так говорить! — Кирштейн стиснул его ладонь сильней, чем планировал. — Ты и сейчас наш лидер: тебя уважают, тобой дорожат даже старшие по званию! Ты нужен корпусу, в конце концов. И мне тоже нужен.       Глаз Марко, не обремененный повязкой, скользнул по стене и закрылся, дав нескольким слезинкам пробежать по впалой щеке. Жан так и сидел в паре сантиметрах от него, наклонившись к лицу и переплетя пальцы. В отличие от Ботта, он никогда не умел подбирать слова. Обычно его нужно было выручать, ему давать советы, о нем заботиться. Теперь Кирштейн чувствовал себя абсолютно беспомощным, не способным ни на что, кроме молчаливого сострадания.       — Помнишь, я сказал, что ты слаб? — нарушил тишину Марко и вперил в посетителя замутненный взгляд.       — Да что ты все вспоминаешь и вспоминаешь? Будущее обсудить не хочешь?       — Помнишь или нет? — повторил Ботт.       Конечно. Жан прокручивал это воспоминание каждый день по несколько раз, чтобы не забывать: Марко сильный, он выкарабкается.       — Да.       — Видимо, я ошибся.       — Нет.       — Не очень-то ты многословен.       — На это по-другому не ответишь. Нам нужно думать о том, что будет дальше, а не о том, как было до Троста.       — Легко говорить, когда смотришь двумя глазами и нормально шевелишь конечностями.       Жан никогда не видел возлюбленного в таком отчаянии. Даже в разгар битвы, чувствуя витающую рядом смерть, Ботт сохранял поистине лидерское хладнокровие, отчего люди вокруг заряжались уверенностью и рвались на передовую. Нынешний командир, вырвав руку из хватки Кирштейна, подобрал под себя ноги и тихо всхлипывал, нехотя прерываясь на просьбу закрыть дверь снаружи. Неужели ранение так на него подействовало? — ужаснулся Жан. — Не может же травма сломать человека такой выдержки. Он отказался уходить и стал гладить Марко по спине, шепча какую-то чушь про любовь и принятие, лишь бы прогнать свинцовую тишину.       — Даже с ожогами и без глаза ты остаешься собой. Вот увидишь: не пройдет и трех недель, как твоя успеваемость на тренировках взлетит выше стен, которые мы защищаем. Я буду рядом, чтобы пройти этот путь вместе.       Голова Ботта качнулась вверх-вниз, как бы кивая, но сам он не проронил ни слова. Жан просидел у постели любимого до утра и очнулся уже в своей — скорее всего, Конни или Армин подсуетились.  Он провел рукой по набитой соломой подушке и усмехнулся, вспомнив, как мило Марко сопел, ворочаясь на ней после бессонной ночи. Возвращайся скорее, — прошептал он в пустоту комнаты и погладил затянувшийся шрам на запястье. — Нам еще многое нужно успеть.       — Как прошло? — Марко прокашлялся и завел руки за спину, желая замять неловкость.       — Лучше, чем обычно. Титанов как будто становится меньше, но мы так и не приблизились к пониманию их природы. Командующий Эрвин хочет дать нам пару недель отдыха перед новой миссией.       Ботт покачался на носках и взглянул в окно. Его силуэт показался Жану более внушительным, чем раньше. Марко не замечал, что окреп за последнее время, и, наверное, думал, что все еще слаб. В реальности на него равнялись все курсанты: силы возвращались к нему с утроенной скоростью, как будто хотели побыстрее оказаться заключенными в любимую оболочку. Марко был создан для того, чтобы им восхищались.       — Может, потренируемся вместе? — предложил Жан. — После завтрака.       — Не знаю. Я привык заниматься по вечерам.       Чтобы не было видно шрамов. Едва встав на ноги, он начал избегать скопления товарищей: лишь гулял под покровом темноты и истязал себя тренировками, стараясь не натыкаться на вылезающие отовсюду жалостливые взгляды и подрагивающие ниточки губ.       — Ты сильно продвинулся. Перенапрягаться все еще не желательно, но разминаться в группе не помешает.       Марко так и не показался ему при свете, не дал дотронуться до себя, как раньше. Что-то в нем надломилось, заставив отдалиться, а Жану не хватало времени и храбрости, чтобы это признать.       — Знаешь, поговорим об этом позже, — прохрипел Ботт и развернулся к выходу. — Рад, что ты цел.       Ну нет, — разозлился Кирштейн. — Если сейчас не решусь, он навсегда исчезнет.       — Постой, — попросил он. — Дай мне обнять тебя. Я так соскучился, Марко.       — Это… плохая идея. Давай оставим все как есть.       — Ты правда этого хочешь? — простонал Жан и понял, что не готов отступать. — Все ведь налаживается, так почему нам не вернуться к прежнему?       — Сам говорил: «Не нужно думать о том, как было до Троста».       — Не переворачивай мои слова. Ты и я — это то, что не хочется отпускать.       — Ты был прав. Чувства — это слабость. Они недопустимы, если хотим выжить.       — Нет, не был! Марко, ради всего святого, не будь пессимистом. Оставь это мне!       Он предпринял попытку приблизиться, но почти сразу замер, заметив, что Ботт вытянул руки вперед, будто защищаясь.       — Черт возьми, Марко! Нам что, двух стен не хватает, что ты отгораживаешься? Почему нельзя просто спастись от внешнего мира в нашем собственном, о котором мечтали в кадетском? Ты же помнишь? Море, пески, путешествия, беззаботная жизнь после победы над титанами… больше не хочешь целовать меня, стоя на балконе городской квартиры?       — Ты не понимаешь! Лежа в лазарете, я много думал. Я не мог говорить, потому что был слаб, зато все слышал: твои крики, проклятья, скорбные вздохи товарищей — они преследуют меня по ночам, как будто упрекают за то, что выжил. Вверенный мне отряд понес гигантские потери, а от меня как от командира больше нет никакого толку, — он развернулся к стене и схватился за голову. — Жан, иногда я просыпался и видел, как ты ночуешь, сидя рядом с моей кроватью. Вместо того, чтобы наслаждаться единственной жизнью, ты проливал слезы над полуживым калекой. Это… так несправедливо!       — Послушай, — Кирштейн поднял руки в примирительном жесте и медленно протянул их вперед. — Повернись, и поговорим спокойно. Прошу тебя, выслушай. Это непросто, но нам нужно во всем разобраться.       Он говорил сквозь ком в горле. Казалось, Марко сейчас уйдет, бросив их едва зародившееся прошлое в погребальный костер, в который сам чуть не угодил после роковой битвы. Не верилось, что эта рана сумеет затянуться. Что я смогу ее залечить.       Ботт тихо развернулся и сделал шаг. Оказавшись посреди комнаты, он шумно вздохнул и позволил Жану рассмотреть себя при нормальном свете. Потерянный глаз закрывала плотная повязка, правая часть лица была испещрена розоватыми рубцами, местами доходившими до подбородка. Жан видел раны страшнее, но все равно еле заметно вздрогнул. Его испугали не шрамы, а ужас, застывший во взгляде любимого.       — Ты что, — он коснулся обожженной щеки подушечками пальцев. — думал, я отвернусь?       — Или скривишься, — признался Ботт. — Мне самому противно видеть это в зеркале. С чего бы тебе не побрезговать.       Слова, вылетавшие из уст Марко как данность, выдавили из Жана отчаянный смех. Закрыв глаза, он покачал головой и смелее погладил Ботта. Тот задержал дыхание, сделался восковым, пытаясь понять логику действий возлюбленного. Его теплая рука приятно щекотала кожу, скользя по травмированной щеке как по кошачьей шерсти. Так он показывал, что все помнит. Что ничего, на самом деле, не изменилось.       — Жан, — шепнул Марко и подался навстречу гладящей руке. Он терся о ладонь любимого, словно котенок, прежде не знавший ласки, и силился сдержать слезы. — Прости меня.       — Это ты меня прости, — Кирштейн, наконец, сцепился с ним взглядом. — Я был слишком резким.       — Как и я. Мне было страшно, — одинокая слезинка-таки вырвалась из плена, чтобы скатиться, оставив после себя влажный след, по другой щеке. — Кто я без того ареола блестящего кадета, способного руководить однокурсниками, без той силы, без того лица? Тебе оно нравилось, так ведь?       — Мне и это нравится. Не важно какое: с ранами, без — это твое лицо. Ты не потерял, а приобрел. Стал еще сильнее, чем прежде. Выжил, каким бы чудом это не казалось. Остался таким же замечательным, как в училище. Пожалуйста, не думай, что стал сожалением с человеческим лицом, или какие еще бредни роятся в твоей голове. Ты наша гордость и моя отдушина.       Истерично расхохотавшись, Ботт покачал головой.       — Не смейся, — губы Жана оставили поцелуй на покрытом рубцами виске. — Твоя жизнь — это высшая ценность, и я буду повторять это столько раз, сколько нужно, чтобы ты понял.       Холодные пальцы Марко легли на открытый участок шеи. Жан нервно сглотнул и замер, желая максимально прочувствовать момент, а потом подошел ближе. Он еще раз поцеловал любимого в щеку, затем — в краешек губ. Кирштейн не пропускал ни одного миллиметра травмированного лица — прекрасного, обожаемого лица. Ботт играл его волосами, вдыхал их запах, пока Жан расслаблял его, не в силах остановиться. Когда поцелуй углубился, и их языки сошлись в долгожданном танце, Кирштейн почти потерял сознание.       — Марко, я соскучился. Как же я соскучился.       Не верилось, что полутруп, совсем недавно пришедший в себя в лазарете, сейчас стоит напротив и отдает свое тело в его владение, как полгода назад. Он повторял одно и то же, рывками хватая воздух, и крепче сжимал возлюбленного в руках. Это не сон? Не галлюцинация?!       — Жан, не дави так сильно, — виновато прошипел Ботт. — Рука все еще болит.       — Прости, совсем забыл! — поспешил извиниться Жан. Вот осел. Сейчас не о себе надо думать.       — Все хорошо, — он ободряюще улыбнулся. — Иди сюда.       Марко взял его за руку и медленно направил к вытянувшейся вдоль стенки кровати. Он быстро закрыл окно, погрузив комнату в интимный сумрак, и вернулся к Кирштейну, уже возившемуся с рубашкой.       — Дай мне, — Ботт расстегнул первую пуговицу, затем вторую. Жан делал то же самое с ним — медленно, с удовольствием, рассматривая любимого с немым восторгом. Пальцы слегка подрагивали, но одежда легко поддалась, обнажив забинтованное плечо и вырывающиеся из-под повязки полосы шрамов. — Кошмар, да? — вставил Марко. — Как будто с того света вернулся.       — Кошмар — это то, что ты про себя думаешь, — Кирштейн устроил руки возлюбленного у себя на плечах. — А я счастлив, что ты пришел.       Его высокая фигура, полусогнутая над кроватью, крепкие руки, скользящее от шеи до плеч, и взгляд, полный благодарности, сводили Жана с ума. Вот он, мой Марко. Мы наконец-то встретились.       Осторожно, чтобы не надавить на раны, он обнял Ботта за талию и утянул в голодный поцелуй. За несколько месяцев отношений Жан изучил весь периметр его мягких губ — в этот раз ощущения были иные: целуя Марко, он чувствовал грубые участки кожи.       — Тебе не больно? — кивнул он на шрам.       — Здесь — нет, — улыбнувшись, Ботт чмокнул Кирштейна в лоб. — Спасибо, что заботишься.       Он слегка подался навстречу, — так, что Жану пришлось опереться на полусогнутые локти, — и стянул с него рубашку.       — Давай поменяемся. Мне… слегка неудобно держать плечо напряженным.       Мгновение, и Жан оказался сверху. Его чуть отросшие волосы лезли в глаза, и он раздраженно фыркнул. Самое интересное закрывают.       — Поцелуй меня, как тогда, — шепнул Ботт. — Как впервые.       Щеки Кирштейна сразу же запылали. В мыслях вспыхнул тот эпизод — как он, одуревший от возбуждения, впился в теплую шею и тут же услышал довольный вздох. Нужно было так мало, чтобы сделать Марко счастливым. Получится ли в этот раз так же? Он обжег кожу Ботта своим дыханием и коснулся любимого участка — сбоку, чуть выше ключицы. Тело возлюбленного сразу откликнулось на вызов, покрывшись мурашками. Надо же — получилось.       Он точно знал, что следует делать дальше. Сперва — дорожка поцелуев от уха до груди, потом — несколько смазанных в губы, а дальше — переплести пальцы и дать ему провернуть то же самое. Толком не имевший опыта, Марко запоминал все махинации Жана, чтобы потом в точности их повторить. С ним Кирштейн чувствовал себя на седьмом небе.       — Хорошо, что ты рядом, — шепотом сказал Ботт.       — И я. Без тебя было невыносимо.       Марко чуть приподнялся с подушки и, открыто улыбнувшись, прикоснулся губами к его плечу.       — Ты еще помнишь мое любимое место для поцелуев? — удивился Жан.       — Такое забудешь.       Они не спешили: шутили, переговаривались, укрывшись в объятиях друг друга от всего мира. Жар тел постепенно заволок всю комнату. От этого кружилась голова, и Кирштейн все меньше мог ей управлять. Им овладевала прежняя страсть: выходившая через край, лишавшая разума, подчинявшая все простым желаниям. Он скользнул по подтянутому торсу, усеянному веснушками, — когда-то Жан хотел их посчитать, но бросил попытки, потому что всегда сбивался, — и услышал надрывный вдох. Он, наверное, уже красный.       Подняв голову на Марко, Кирштейн засмеялся:       — Чего? — удивился Ботт.       — Да ты… просто… как гарнизонная роза. Ничего не меняется.       — Прям-таки ничего? — тот ухмыльнулся и запустил пятерню в русые волосы на затылке. Румянец в ту же секунду проступил на щеках Кирштейна. — Действительно, не меняется.       Жан обожал его за волнующую предсказуемость; за то, что в любое, даже самое простое движение, он умудрялся вложить историю.       — Жан, — только он мог так произносить это имя. — Хватит оттягивать.       Слова прозвучали так неожиданно, что Жан ненадолго замер. Он не хотел торопить возлюбленного, старался отсрочить момент до полной уверенности, но теперь ожидание не имело смысла. Кирштейн никогда не позволял себе большего до тех пор, пока не получит согласие. Оно, наконец, сорвалось с обожаемых губ.       Пара движений, и они друг к другу так близко, что весь остальной мир может забыть об их существовании. Жан размеренно дышал, тихо закусывая губу, и не отрываясь смотрел на Марко. Тот поднять взгляд не решался.       — Почему ты никогда на меня не смотришь? — спросил Кирштейн.       — Боюсь расплакаться.       Он хихикнул.       — Что, так плохо?       — Нет же! — еще сильней вспыхнул Марко. — Просто… я сейчас так счастлив.       — Тогда посмотри сюда, — парень подался вперед и чмокнул любимого в кончик носа.       Марко сглотнул, набрав в грудь воздуха, и поднял на Жана единственный глаз с проклевывающейся слезинкой.       — Какой же ты красивый.       — Жан…       — Очень красивый.       Губы Ботта растянулись в широкой, заразительной улыбке. Он сильнее прижался к Кирштейну, а тот продолжил покрывать веснушчатое лицо частыми поцелуями. Ему хотелось лишь одного — максимально продлить наслаждение. Сделать так, чтобы Марко забылся. Чтобы вспомнил, насколько он прекрасен.       Раньше Жан боялся, что их могут услышать, поэтому и просил возлюбленного вздыхать тише. Теперь каждый звук, долетавший до его ушей, становился похожим на музыку, которую не хотелось останавливать. Руки Ботта, свободно блуждающие по торсу, рваные поцелуи в тонкие плечи, шепот короткого имени на губах — это превратилось в симфонию, самую прекрасную в его жизни. Жан обращался с ним как с дорогим фарфором — нежно и бережно, будто сдувая пылинки с забинтованного тела. Так он говорил Марко спасибо. За то, что снова открылся. За то, что рядом. За то, что все помнит.       Последний толчок, и туман в голове был разогнан порывистым стоном. Марко откинулся на подушку и стал часто-часто дышать, пока Жан, нависая над ним, отмечал поцелуями каждую веснушку. Смерть, агония, неизвестность — какое им до всего дело? Пока он рядом, я не умру. Мы будем жить назло всему миру.       — Жан! Жан! — крикнул с улицы Армин. — Командиры принесли мясо! Идем, пока Саша все не съела!       Не получив ответа, Арлерт ворвался в комнату. Понадобилась пара секунд, чтобы глаза разведчика привыкли к полумраку, а щеки налились красным.       — П…простите, я… я не знал, что ты… не один…       Кирштейн полулежал у стены, одной рукой приобнимая сладко сопящего Ботта. Тот даже не заметил, что их потревожили.       — Так говоришь, мясо доставили? — сказал он в высшей степени невозмутимо. — Хорошо, мы скоро к вам присоединимся. Постарайся отвоевать у Картофелины хотя бы один кусок.       Тараща глаза, Армин проковылял на улицу. Жан проводил его взглядом и негромко хмыкнул. Почему-то его не заботило, что по корпусу могли поползти слухи. Пусть завидуют. Командир сто четвертого только мой.       — Вставай, — промурлыкал он Ботту на ухо. — Иначе нам не достанется лакомства.       Парень смешно сдвинул брови, как бы нахмурившись, и сильнее вжался в его бок.       — Ну же, Марко. Я хочу есть.       — Тогда иди один. Мне и тут нравится, — нехотя сказал он, беря Жана за руку и поглаживая шрам на его запястье.       — Все-таки не хочешь видеться с остальными?       Ботт приподнялся, уткнувшись носом в ямку между плечом и ключицей. Прикосновение заставило Жана забыть о мясе.       — Думаешь, пора?       — Не знаю. Если ты чувствуешь, что не готов, я не стану настаивать. Просто помни: мы все тебя любим. Особенно я.       Кирштейн сжал его кисть, коснулся тыльной стороны ладони губами и замолчал, будто пытаясь передать нужный импульс через кожу. Мгновение Ботт колебался, а затем наградил любимого поцелуем в нос и, бодрясь, произнес:       — Тогда бежим скорее. Уверен, с минуты на минуту от мяса останутся лишь воспоминания.