you bet on winning dogs

Тэхён встречает Чонгука в восемнадцать, и всё становится на свои места. Чонгук — хороший, безумно талантливый малый. Таких, как он, один на миллиард. Может, на целую сотню миллиардов. Тэхён целует его сразу же, как только понимает, кто они друг другу: губы у Чонгука солёные от пота сразу после танцевальной практики, куда сам Ким ходил по поручению модельного агентства, а Чон — из-за шила в одном месте. Они видятся, кажется, в третий или в четвёртый раз, когда это происходит. Магия, волшебство. Тэхён немножечко влюблён в трудолюбивого Чонгука ещё с первой встречи, немножечко поклоняется его ладной спине, энергичным движениям и выверенному темпу. Замечает, выделяет из толпы танцоров его кудрявую макушку, из гула голосов — его мягкий и нежный говор, из всех взглядов — только его горящий взгляд. — Воды? — предлагает ему Тэхён на перерыве. Музыка ровным счётом всё ещё гудит в ушах, а ноги всё ещё будто набиты ватой от нагрузки. Не то чтобы Ким не справлялся и не то чтобы ему не нравились танцы, но после каждой тренировки он чувствовал себя китайским болванчиком, качающимся из стороны в сторону под собственной тяжестью. — Не откажусь, — Чонгук вытирает подушечками пальцев горлышко протянутой бутылки. — Сегодня Хосок-хён разошёлся. Он всегда такой, когда не выспится. Тэхён садится рядом: смотрит, как движется адамово яблоко Чона и как капли воды стекают по подбородку на шею, под футболку, ниже. В воздухе пахнет застывшей весной и цветущими вишнями. Тэхён совсем не аллергик, но он задыхается, когда Чонгук укладывает мокрую голову на его плечо. Жмётся потным виском к костям, вытирает влагу об одежду приятеля. У Чонгука всё просто: он с каждым встречным — друг, с каждым вторым — почти брат. — Устал? — спрашивает Ким и гладит младшего по спине. Он обычно не касается чужих людей и к себе не подпускает тех, кого не знает достаточно, чтобы довериться. Хёны называют это звёздной болезнью. Хосок говорит, что б-г создал Тэхёна в The Sims и случайно добавил ему черту характера «недотрога». Недотрога, эксцентричный и, наверное, неуклюжий. Наверное, кто-то просто кликнул на рандомайзер и пошёл играть: заселил в первые попавшиеся апартаменты, потратил начальный бюджет на обустройство, даже немного потратил времени на баллы счастья, чтобы было не так скучно, а после переключился на другие истории в сохранении, не думая, как будет справляться персонаж в геймплее, где у мира жизненная цель «Родственная душа» по дефолту. Чонгук точно какой-нибудь гений, активный, весёлый. Всеобщий любимец. Человек эпохи возрождения. Тэхён не любит прикосновения, но Чонгука хочется касаться постоянно. Тянет к нему, как магнитом. — Совсем я не устал, — дует губы Чон. — Такие, как я, не устают. И что-то ойкает внутри. Расползается болью, изжогой по пищеводу, будто Тэхёну снова пятнадцать и он переел острых чипсов в компании одноклассников — тайком, чтобы мама не наругала за порчу желудка, а агент — за нарушение диеты. От этого так сладко и неприятно одновременно. Колется в лёгких иголками, бурит шилом. Однако боль эта приятная. Да, первая ложь Чонгука определённо похожа на послевкусие Lay’s с паприкой. Губы его — горячие, сладкие, волнующие. Тэхён сходит с ума, когда задевает языком колечко от пирсинга Чона. Валит его на пол, обхватывает покрасневшее лицо руками и целует всего, как в последний раз. Чонгук кусает его. Толкает, приводит в чувство, исцеляет от изжоги и колик в животе. — Ты чего? — только спрашивает младший, стащив с себя парня. Смотрит на него своими невозможными щенячьими глазами. — Ты набросился на меня. Тэхён ошарашенно моргает, сам не веря, что позволил себе сделать что-то такое. — Я… — он задыхается. — Понимаешь, я должен был. Чонгук от него отползает и вляпывается в лужу пролитой воды. Бутылку они опрокинули где-то минуту назад и даже не заметили. — Было круто, конечно, — усмехается Чон, — но объяснись. — Небо — зелёное. Не знаю, я точно НЕ влюблён в тебя с первой встречи. Глаза Чонгука округляются и лишь подносит шершавые подушечки пальцев к своим покрасневшим губам, будто не может понять, откуда взялась внезапная боль. Ложь Тэхёна бьёт его обухом по голове, как футбольным мячом — со всей силы, не жалея и не оставляя никаких мыслей. — Ох, — только стонет он. — Мы типа родственные души? — Ну типа, — Тэхён начинает посмеиваться, но в глазах почему-то собирается непрошенная влага. — Прости, что поцеловал. Я просто не знал, как реагировать. Я больше так не буду. — Чонгук морщится от откровенной неправды и пустого обещания, которое он может почувствовать всем телом. — То есть… прости. Пошли на свидание? — Всё нормально, — Чонгук останавливает Тэхёна от неизвестной даже самому парню последовательности действий и мыслей одним движением руки. Гладит его по шее успокаивающе, примирительно. — Ты можешь меня целовать когда угодно. Просто не трогай мой пирсинг, ладно? Он ещё не зажил. Ким кивает. Они снова целуются: на этот раз нежно, почти невесомо. Знакомятся с губами друг друга, со вкусом соли и с приятным, уставшим после тренировки теплом. Тэхён немножечко лезет под футболку Чонгука, тот немножечко совсем не против. С громким «Да вы охренели?!» Хосок выгоняет их со студии, запустив в младших опрокинутой бутылкой с водой, с которой всё и началось. Тэхён даже не успевает извиниться перед тренером, Чонгук только смеётся. Ловит бутылку, как будто по привычке, и кричит раскрасневшемуся от злости хёну: — Да ладно тебе! Встретишь своего соулмейта — поймёшь. Хосок захлопывает перед их носами дверь, вместо ответа закатив глаза. А после они идут по цветущей вишнёвой аллее в сторону дома Чонгука — сделанный кропотливым игроком со всей любовью и креативностью. Держатся за руки, смеются чему-то своему, чуть-чуть задерживаются у зажигающихся фонарей, когда Чон выцеловывает щёки своей родственной души. — Хосок-хён это просто так не оставит, — говорит он беззаботно. Ведёт большим пальцем по ладони Тэхёна. — Наверняка наябедничает Намджуну. — Тебе влетит? — догадывается Ким. Он не знает, кто такой Намджун, и, если честно, едва знаком с Хосоком, с которым он виделся исключительно из просьбы агентства, но он точно знает, что обожает руки Чонгука на своих руках. — Обязательно, — сверкает улыбкой Чон. Они выбирают чипсы с паприкой вместо нормального ужина. Плаксивую мелодраму вместо ужастика. Парные аватарки во всех соцсетях. Новую зубную щётку, полотенце и тапочки. Жизнь. Тэхён переезжает к Чонгуку уже на следующей неделе и становится частью его истории. * Чонгук — хороший, славный малый. Он любит собак, горячие тосты на вынос в кофейне недалеко от танцевальной студии, солнечные дни и тик-токи про Африку. У него чёткий распорядок дня, хорошие отношения со всеми старшими и привычка доставать Хосока чисто из вредности. Когда аккуратные мокасины поселяются на одной полке с тяжёлыми ботинками; когда в раковине появляется вторая немытая кружка; когда окна застилают бежевые шторы, а в вазе — у Чонгука вообще была ваза? — стынут нежные ромашки, напоминающие в своей простоте кого угодно, но не Тэхёна, то Чонгук начинает понимать, насколько всё серьёзно и далёко зашло. Ему восемнадцать, как и его родственной душе. Ему хочется прикупить новые кроссовки, поторчать в студии Намджуна до полуночи, подкалывать Хосока до его побелевших костяшек на худых ладонях. Хочется пьяных поцелуев под вишнями, пропущенных лекций, собственный дебютный альбом, подтанцовку из парящих ангелков. Он пугается. Боится. Говорит об этом с Намджуном, просит совета. Намджун лишь по-хёнски треплет его кудрявую макушку, плечами пожимает и выдаёт: «Отношения — тяжелая работа. Тебе придётся постараться». Чонгук не боится труда. Его не пугают никакие трудности, ведь он — машина, прирождённый талант, всеобщее достояние. Сим со всеми купленными наградами и бонусными чертами, которого игрок качал для предела. Он и преданный, и эмпатичный, и супер-скаут, да и вообще. Тэхён целует его, задевая колечко пирсинга. Просил же так не делать. В доме пахнет ромашками и чистыми полотенцами. Хосок советует ему как-то: — Расслабься, это же твой соулмейт. Природа за вас всё решила, — хлопает по лопаткам. Руки не задерживает, хоть и мог бы. — У вас не должно быть сложностей. — А ты откуда знаешь? — по-глупому спрашивает Чонгук. — Ты же ещё не встретил своего человека. — Просто знаю, — добродушно улыбается Чон. — Да и даже если я кого-то встречу, то ты об этом узнаешь в последнюю очередь. — Почему? — Потому что ты мне не нравишься. Старший показывает ему язык. Ребяческим жестом оттягивает нижнее веко, смеётся, зовёт на продолжение тренировки. Лёгкий, как веточка, и звонкий, как весенний день с холодной росой на нежных цветах вишни. Чонгук смотрит на Хосока. И он рад бы почувствовать хоть что-то, хоть какой-то отголосок боли в затылке, который он ощущает, когда Тэхён говорит ему что-то вроде «Мне с тобой так легко» или «Господи, да я ненавижу все эти утренние поцелуи и нежности. Иди уже». Тэхён, очевидно, любит утренние поцелуи. Хосок бы такое ненавидел. Посылал бы Чонгука за кофе на другой конец квартала, требовал завтрак в постель, звезду с неба, максимального уровня в Mario Kart, лишь бы не обниматься с ним при пробуждении и не делить ванную в попытках проснуться. Тэхёну — очевидно — сложно с Чонгуком, с которым должно быть легко. Чонгуку, следовательно, не менее трудно. Просто по инерции, потому что связь душ, совместные переживания и всё такое, в чём разбираются только семиклассницы, пересмотревшие романтических фильмов. Чонгук такие любит. Соответственно, Тэхён тоже. Хосок бы плевался на каждое предложение пойти в кино. Хочется разбить себе голову и вынуть из неё Афину в лице танцора, который выгоняет их со студии и клянётся, что повесит табличку «Никакого секса» над зеркалом в каждом зале. Добавит ещё: «Даже после практики». — А лучше, — проговаривает Хосок, пока покрасневший от стыда Тэхён собирает вещи в спортивную сумку и боится поднять взгляд даже на бесстрашно и по-дебильному улыбающегося Чонгука, у которого инстинкт самосохранения отсох ещё в утробе матери, как атрофированный брат-близнец, — я просто запрещу тебе появляться здесь. Вот прям совсем. — А Тэхён? Тэхён готов провалиться под землю. — А Тэхён может приходить, когда захочет. Я знаю, что всё это было твоей идеей. Это не было идеей Чонгука. Ким всегда целует его первым. Чонгук ведь очаровательный малый. Славный, добротный, очень честный, искренний, любящий всё и всех. Жаль, конечно, что Хосок не видит все его достоинства. Очень хорошо, что Хосок ничего не видит. * — Знаешь, у тебя самые красивые глаза, — говорит Чонгук, лёжа на коленях Тэхёна в парке. Опадающие лепестки вишни приземляются на их парные чёрные джинсы и свободные от припекающего солнца футболки. Чонгук читает ему вслух какую-то умную книжку, и Тэхён даже не пытается вслушаться в поток слов, которые любому адекватному человеку покажутся лишь набором забавных звуков, напоминающих причудливую мелодию. Хочется насвистеть её, дать выбраться. — Самые красивые из всех, что я встречал, — продолжает Чонгук. Водит свободной от книги рукой по бедру Кима. — И много глаз ты встречал? — кокетливо интересуется парень, не ожидая никакого ответа. — Достаточно. У тебя глаза такие необычные, будто сплавленные из золота и янтаря. Я однажды видел браслет с их сочетанием. Кажется, Хосок-хён носил что-то подобное какое-то время. Может, год назад, когда я только с ним познакомился. Тэхён молчит какие-то время. Смотрит на Чонгука, пытается продырявить взглядом обложку книжонки, за которой тот прячет своё лицо. Где-то лают собаки. Работают первые фонтаны. — А какие глаза у хёна? По-моему, у нас ним глаза одинаковые. — Шутишь? — заметно оживает Чон. — Глаза у Хосока страшные. Особенно, когда я делаю ошибки в хореографии. Ты его вообще видел, когда он злой? — Видел, конечно, — пожимает плечами Тэхён. Всё видел. Видел, как Чонгук всегда садился рядом с Хосоком на перерывах: обсудить программу и собственные просчёты. Клал руку на пол возле руки старшего, тянулся, но никогда не решался дотронуться. Застывал в миллиметре, чтобы чувствовать тепло чужой кожи, но не нарушать границ. Видел, как Чонгук носил браслет из бисера, который Хосок ему подарил, потому что дарить собственную бижутерию было уже некому — Тэхён три раза вежливо отказался от предложенного подарка. Никогда не снимал эту дурацкую чёрную фенечку, даже спал в ней, как с оберегом. Чонгук даже умничал перед Хосоком специально. Не как перед Тэхёном или Намджуном, показывая свою эрудированную сторону со всей свойственной ему непосредственностью. Нет, с Хосоком Чонгук вёл себя шиворот-навыворот, весь напоказ, чуть ли не наизнанку. Ходил за ним лунной походкой, будто вперёд и назад одновременно. Танцмашина, душа компании, супер-сим. Легенда при жизни. Хосок был НПС. Созданный для кого-то другого, со своим сценарием и собственной ролью. Тэхён спрашивал Чонгука без злости — а что тебе в нём нравится? Чонгук отвечал честно — НИЧЕГО. Говорил правду. Никогда не врал. Ему не нравился характер Хосока — слишком простой для любящего загадки и задачки Чонгука. Он не любил Чоновскую одержимость танцами, не разделял его взглядов, чувств и злости от чужих ошибок. Его не привлекала ни выжженные волосы хёна, ни его мешки под глазами, ни движения его, ни фигура. Ему нравился статный Тэхён, а не пускающийся в пляс при любой возможности Хосок. Нравился глубокий голос, а не говорливость на грани хриплого лая. Нравился холод весенних вишен, а не рябящая простота ромашек. — Терпеть его не могу, — признался как-то Чонгук, и у Тэхёна скрутило живот. — Всё в нём такое раздражающее, колкое. Хорошо, что ты у меня не такой. Если бы мой соулмейт был бы хоть немного похож на хёна, то я бы точно сошёл с ума. Вероятно, от счастья. * Они целуются лишь однажды. По пьяни, как всегда мечтал Чонгук. Под громкую басистую музыку, на балконе под покровом ночи. Чонгук сам не понимает, как так вышло — они обменивались колкостями, чтобы восполнить дневную норму, а потом он сам потянулся к чужим губам. Сладким и хмельным от коктейля, фруктовой жвачки и всего, что Чон терпеть не мог. Он никогда не целовался так. Так отчаянно, горячо и страстно, будто выжигая всего себя и рисуя гарью послания на чужой коже. Азбукой Морзе, древнеегипетскими иероглифами, симлишем — под зелёной полоской появляется тёмно-красная, а та, первая, дружеская, уходит в минус. Над головами будто загорается иконка с отрицательными мудлетами. Хосок водит языком по пирсингу Чонгука. Шепчет: «Всегда мечтал так сделать». Чонгук ему позволяет. Всё позволит, если нужно. Пусть перекроит весь его мирок: снесёт апартаменты, заведёт кошку, откажется от чипсов вместо ужина, будет включать только паршивые боевики от Marvel, — только бы целовал Чонгука так же. Только бы касался своими руками-веточками рук Чонгука, тёрся носом о его шею, лохматил волосы, гладил по лопаткам, сжимал бёдрами его бедро так же сильно, как сейчас. Ну пожалуйста. Хосок покупает билеты до Пусана при Чонгуке. На этом же балконе. Говорит: — Забудь. Чонгук не забывает. Смотрит, как дёргается чужой кадык. Глядит, как Хосок закрывает лицо ладонями, и эти же ладони убирает очень нежно и осторожно. Прижимается к ним сухими губами и смотрит в злые глаза хёна, чтобы запомнить каждую эмоцию в расплавленном янтаре. — Ты идиот. Несносный мальчишка. Я тебя ненавижу. — Врёшь, — кивает Чонгук. Ему не нужна боль в затылке, чтобы догадаться. Ему вообще, если честно, всё равно на геймплей и жизненную цель, где нужно сходить на пятьдесят свиданий и выполнить условное количество романтических действий, чтобы получить награду от игры. Ему бы одного кивка, ещё одного поцелуя было бы достаточно, чтобы сломать систему. — Не вру. Честно, не вру, — Хосок мотает головой. Не даёт себя успокоить ни объятьями, ни словами. На следующее утро он уже в Пусане. Ест тосты на вынос и наблюдает за гуляющими собаками по чистым городским дорожкам. Чонгуку не обязательно знать, что любит Хосок, чтобы любить то же самое. Не по решению природы или глупых игровых алгоритмов. А просто так. По чистой случайности. По совпадению. * Чонгук снимает пирсинг и говорит Тэхёну, сидящему рядом: — Я люблю тебя. Он больше не приходит в танцевальную студию. — И я тебя, — отвечает ему родственная душа. Их лица одновременно искажает заметная боль. Они смеются. Становится легче.