пять вещей, которые изменились для Цзян Чэна, когда он вновь обрёл золотое ядро (и одна, которая не менялась никогда)

Брат завязывает повязку у него на глазах у подножия горы. Он чувствует, как пальцы брата перебирают его волосы, слышит голос брата, эхом отдающийся в темноте. — Цзян Чэн, — говорит он, и впервые в жизни его голос звучит серьёзно. — Отсюда ты должен идти без меня. Так что будь осторожен, хорошо? Конечно, Цзян Чэн слышит его. Но не слушает. Их план — встретиться у подножия горы, в чайном доме в Илине, но сейчас всё это отодвинуто на задний план. Он пока ещё не может думать о позже. Надежда борется со страхом, и он не может думать ни о чём, кроме того, что ему предстоит. Даже если бы Цзян Чэн слушал, то немедленно отмахнулся бы от этих слов. Они не имеют смысла ты должен идти без меня такого просто не может быть. Вэй Усянь всегда будет рядом с ним, будет поддерживать его, сражаться вместе с ним, смеяться вместе с ним, будет с ним всегда. В конце концов, он обещал. Когда ты станешь Главой Ордена, я стану твоим подчинённым. Так же, как наши отцы. Он даже представить себе не может позже, в котором Вэй Усяня не будет рядом. Но когда семь дней спустя Цзян Чэн добирается до подножия горы, Вэй Усяня там нет. i. бесстыдство Цзян Чэну всегда было знакомо чувство стыда. Оно было неотъемлемой частью жизни, если ты ребенок Юй Цзыюань и Цзян Фэнмяня. Выпрямись. Убери этот беспорядок. Неприемлемо. Начни сначала. И это лучшее, что ты можешь сделать? Он не может вспомнить времени, когда не знал этого жалкого, унизительного ощущения. То, как он напрягал спину, как болезненно сжимались его плечи, и это тошнотворное страдание омывало его с головы до ног. По мере того, как он становился старше, осознание того, что люди вокруг не одобряют его, росло вместе с ним, но боль от этого не становилась меньше. То, что начиналось, как сплетни, передаваемые шёпотом, между кухарками на Пристани Лотоса, переросло в разговоры из одной лавки к другой, во всеобщее обсуждение между адептами других орденов. Даже в Облачных Глубинах, где сплетничать запрещено, он всё ещё слышал: о семейных неурядицах его родителей, скандалах на Пристани Лотоса, о слабости сестры, о том, как возмутительно ведёт себя его брат. О том, что он недостаточно хорош. Цзян Чэн слышал всё это, и эти слова никогда не переставали причинять боль, во всех отношениях, каждый раз. Теперь, когда он выходит на дорожку между палатками, он внезапно осознаёт, что двое адептов Цишань Хэ наблюдают за каждым его движением. Несмотря на всё, что произошло за последний месяц: вступление в альянс Аннигиляции Солнца, сражения бок о бок с Не Минцзюэ в Хэцзяне, бесконечные поиски пропавшего брата вместе с Лань Ванцзи — Цзян Чэн всё равно не может избавиться от этого рефлекса, этого предчувствия. Конечно же, слухи распространяются точно по расписанию. — Вот он, — говорит один из адептов. — Последний Цзян. Как жаль, что столь великий орден докатился до подобного. Его спутник, мужчина в приметной остроконечной шляпе, соглашается. — Казалось бы, с такой интересной родословной, имея все преимущества, он должен был стать лучшим, — произносит мужчина. — И что мы видим? Он едва ли среднячок. Лишь пятое место в рейтинге молодых господ. Это конец ордена Цзян, да? — Должно быть, — соглашается первый мужчина, в его голосе звучит явное презрение. — Нужно чудо, чтобы орден смог оправиться после такого, а этот посредственный сопляк не способен это. Жар омывает лицо Цзян Чэна, он готов к тому, что чувство всепоглощающего страдания и стыда охватит его, схватит за плечи и пробежится по спине. Но — к его немалому удивлению — ничего не происходит. По его спине пробегает лишь лёгкое покалывание, всё, что он чувствует, — лишь сильное раздражение. И вообще, кто, гуй возьми, эти двое? Какое право они имеют обсуждать дела ордена Цзян и его собственные? Может, он всего лишь пятый в рейтинге молодых господ, но Цзян Чэн не помнит, чтобы он слышал о ком-нибудь из ордена Хэ даже в двадцатке лучших. Почему, гуй возьми, Цзян Чэна вообще должно волновать, что они или кто-либо ещё думают о нём? Цзян Чэн делает глубокий вдох, тщательно скрывая своё раздражение. Нравится он или нет случайным незнакомцам, уважают его или нет, смотрят ли на него свысока — не имеет значения, не так ли? Он передёргивает плечами, избавляясь от последнего отголоска стыда. Сжимает челюсть и широкими шагами направляется к командирскому шатру. Его всё ещё удивляет, как легко он избавился от застарелого чувства стыда. Но всё же война, как он полагает, заставила их всех повзрослеть быстрее. ii. парни Дело в том, что… он встречал Лань Сичэня прежде. Он провёл целых полгода в Облачных Глубинах, обучаясь у учителя Лань, и хотя он не видел Лань Сичэня каждый день, но он всё равно там был. Они отправились с ним на ту ужасную ночную охоту на озере, так что у него даже был шанс увидеть знаменитого Цзэу-цзюня в тот момент, когда его всем известное самообладание дало трещину. Так вот, ничего нового. Он всегда очень восхищался Лань Сичэнем… как из-за его уровня совершенствования, владения мечом и сяо, так и за его хладнокровный, кажущийся лёгким стиль руководства. Он помнит, как легко Лань Сичэнь разрядил неприятную ситуацию с Вэнь Чао в первый день занятий, помнит, как подумал, что никогда ещё не видел такого умелого использования заклинанательства. И он всегда знал, что Лань Сичэнь красив! В конце концов, он читал список выдающихся молодых заклинателей. (Лань Сичэнь был оценён даже выше Цзинь Цзысюаня, которого Цзян Чэн неохотно признавал, должно быть, привлекательным, чтобы он мог хоть немного понравиться Цзян Яньли, так как у павлина, безусловно, не было каких-либо зачатков личности. Но это было лишь… интеллектуальным знанием, поскольку Цзян Чэн никогда не знал, что женщины видят привлекательного в мужчинах. Он не был Вэй Усянем, который открыто и бесстыже анализировал внешность товарищей по тренировкам, а на следующем выдохе вздыхающем о хорошеньких девушках у торговых прилавков на Пристани Лотоса. Он знал, что Лань Сичэнь красивый — конечно, он знал, — но раньше это ничего для него не значило. А теперь — значит. Когда Лань Сичэнь заходит в шатёр, появляется словно морской бриз, прохладный и чистый, в душной, пропитанной потом атмосфере военного совета, Цзян Чэн ловит себя на том, что он не может перестать смотреть. Лань Сичэнь выглядит… не совсем недосягаемым: он в пыли после долгой дороги, а его кожа в нескольких местах испачкана синяками и кровью. Но взгляд его золотых глаз, его упрямая линия челюсти, и копна волос в лунном свете делают с Цзян Чэном то, что не делали никогда прежде. Лань Сичэнь беседует с Не Минцзюэ, показывая ему какой-то чертёж или схему расположения вражеских войск. Цзян Чэн знает, что ему нужно отнестись к происходящему серьёзно, но в его груди возникает трепет, опускающийся к животу, когда он смотрит на профиль Лань Сичэня, и его лицо покалывает. Он… небеса. Неужели руки Лань Сичэня всегда так выглядели? Его бицепсы не выглядели так. Даже бицепсы Не Минцзюэ так не выглядят. Ему даже, вроде как, хочется прикоснуться к ним. Это странно? Это странно. — Я не могу раскрыть имени своих источников, — тихо, но решительно говорит Лань Сичэнь. — Ради их же собственной безопасности, но я могу заверить с абсолютной уверенностью, что им можно доверять. Эта информация точна. И она поможет нам победить. Он так уверен. Цзян Чэн выдыхает и чувствует, как вспыхивает его лицо, и он поспешно отводит взгляд. Если Вэй Усянь заметит, как он пялится — практически пускает слюни — учитывая, сколько дерьма ему наговорил Цзян Чэн из-за того, как тот бесстыдно гонялся за Лань Ванцзи, Усянь никогда этого не забудет, даже если они достигнут такого уровня совершенствования, что проживут тысячу лет. iii. специи Еда в военных лагерях всегда была плохой. Такова данность, никуда от неё не деться. Цзян Чэн знал, что ему повезло быть таким высокопоставленным человеком (ему никогда не приходилось обходиться без еды, и ему никогда не приходилось есть испорченное) но даже военачальникам приходилось мириться с пресной, жёсткой и неаппетитной едой. Он ел то, что перед ним ставили, потому что он не ребёнок, но никто не притворялся, что еда была хорошей. Так что только когда они возвращаются на Пристань Лотоса, сносят знамёна солнца, начинают разгребать завалы и обустраиваться, Цзян Чэн понимает… еда уже не та на вкус, что раньше. Это факт становится невозможно игнорировать в первый вечер, когда Цзян Яньли впервые смогла приготовить на ужин суп из свиных рёбрышек с корнем лотоса. Цзян Чэн попробовал и было не плохо, он был обычным, но не таким… не таким, как он привык. Он пробует ещё, хмурясь, пока жуёт и пытается понять, чего не хватает. — А-Чэн? — тихо зовёт Цзян Яньли, и Цзян Чэн замечает, что она смотрит на него. — Всё хорошо? Слишком остро? Просто я думала, что А-Сянь присоединится к нам сегодня. — Нет! — выпаливает Цзян Чэн, натягивая улыбку, и протягивает руку, чтобы похлопать её по руке. Ей и так грустно, что Вэй Усянь выставляет себя дураком в какой-нибудь винном трактире вместо того, чтобы быть здесь, со своей семьёй, в месте, которому он принадлежит, так что последнее, что он собирается сделать, — это сделать всё ещё хуже. — Просто… Просто прошло много времени. Я и забыл, что такое вкусная еда. Сестра улыбается, хотя её взгляд задерживается на том месте, где должен сидеть их брат. Цзян Чэн сделал бы всё, что угодно, лишь бы это выражение исчезло с её лица, вообще всё, что угодно. — Эй, выше нос. Я заменю этого идиота, — говорит он ей и наклоняется над столом, чтобы забрать пиалу брата с пустующего места. Он берёт масло чили — даже самые острые блюда Цзян Яньли не удовлетворяют Вэй Усяня, ему всегда нужно добавить ещё — и устраивает большое шоу, выливая масло в порцию брата. — Эй, посмотри на меня, я — осёл, который давным-давно выжег свои вкусовые рецепторы специями и теперь не может оценить вкус, если только в еде нет такого огромного количества чили, что им можно убить корову… Цзян Яньли смеётся, и Цзян Чэн думает, что оно того стоит, когда пробует свой слишком острый суп. Но вместо мучительного ожога, которого он ожидает… на самом деле так вкуснее. Больше похоже на то, что он ожидал, больше похоже на то, что он искал. Ха. Может быть, все эти годы Вэй Усянь в чём-то действительно понимал? Его сестра наблюдает за тем, как он есть, слегка приподняв брови. — А-Чэй, ты предпочитаешь, чтобы твоя еда была приправлена вот так? — тихо говорит она. Он пожимает плечами и начинает немного оправдываться. — Я из Юньмэна, не то, чтобы мне раньше не нравились специи, — усмехается он. — Просто… это было так давно. Наверное, я скучал по этому вкусу больше, чем мне казалось. Сестра улыбается, и тени почти исчезают из её глаз. — Если твой вкус в еде теперь больше похож на вкус А-Сяня, то хорошо, — говорит она. — Теперь у вас больше общего! Значит, я смогу готовить сразу для вас двоих, и никто из вас не будет жаловаться, что ему мало специй. — Ему лучше даже не думать о том, чтобы жаловаться, — немедленно возражает Цзян Чэн, полностью игнорируя все прошлые случаи жалоб с его собственной стороны. — А-цзе, ты могла бы подавать болотную воду в котелке, но мы всё равно бы выпили её и сказали бы тебе спасибо. Если он не проявит величайшей благодарности, я побью его до потери сознания за тебя! Сестра смеётся, и он улыбается, ужин продолжается. Жизнь на Пристани Лотоса продолжается. Но Вэй Усянь так и не появляется на ужине. Но когда он всё же возвращается домой поздно вечером, прихрамывая и пахнущий вином, Цзян Чэн совершенно забывает о специях. между Ему снится, что он стоит на причале Пристани Лотоса в шторм. Небо тёмное, вода ещё темнее, он не чувствует жалящего дождя, но ветер треплет его одежду и приводит волны в неистовство. Цзян Чэн чувствует, как дерево пирса скользит под его ногами, чувствует покалывание в воздухе, предупреждающее о разряде молнии. Он всю свою жизнь прожил на воде, он знает об её опасностях, и знает, что этот шторм смертелен. В небесах над головой парит чёрный лебедь с красными глазами. Цзян Чэн знает, что он там, хотя и не может разглядеть его за клубящимися чёрными тучами. Он зовёт его снова и снова, но лебедь не спускается. Он кричит до тех пор, пока у него не пересыхает в горле, кричит и проклинает, умоляет и плачет, но лебедь не спускается. Каким-то образом, сам того не ведая, он знает, что лебедь будет продолжать лететь против ветра, кружа в грозовых облаках, пока его сердце не разорвётся от напряжения, потому что лебедь не спустится. Шторм усиливается. Цзян Чэн чувствуется, как деревянный пирс раскачивается у него под ногами, и знает, что больше не может здесь оставаться. Он слышит голос своего брата, эхом отдающийся в темноте. — Цзян Чэн, — говорит он. — Ты должен идти без меня. Отсюда ты должен идти без меня. Цзян Чэн в ответ злится на шторм. Он проклинает и угрожает, потому что так не должно быть, не должно. Он мог бы забрать своего брата и вернуться на Пристань Лотоса, вернуться домой, быть в безопасности, если бы только этот чёртов лебедь приземлился. Вместо этого он торчит здесь под дождём, рискуя их шеями, потому что Вэй Усянь не спускается. В темноте слышен рёв воды, дерево опасно скрипит у него под ногами. Сверкает молния, и на мгновение он отчётливо видит очертания лебедя над головой: там, где должны быть его ноги, лишь рваные обрубки, кровавые раны, изливающиеся кровью под дождём. Это тот лебедь, что не может приземлиться, который никогда не сможет приземлиться. Гремит гром, и Цзян Чэн просыпается в темноте своей спальни на Пристани Лотоса. iv. Свободное владение обеими руками. После всего — тропы Цюнци и Цзинь Цзысюаня, после Безночного Города и Цзян Яньли, после Вэй Усяня — Цзян Чэн с головой погружается в свою работу. Ночные охоты по ночам, бумажная работа — днём. Это всё, что у него осталось. Это и Цзян Лин, младенец на другом конце страны, принадлежащий скорее ордену Цзинь, чем Цзян. Даже несмотря на то, что он единственный представитель крови Цзян Чэна, оставшийся в этом мире, даже несмотря на то, что он — вся оставшаяся у него семья. Он отправляется в Ланьлин Цзинь и настаивает, спорит, умоляет и торгуется, пока Цзинь Гуаньшань не соглашается позволить Цзинь Лину проводить один месяц из трёх на Пристани Лотоса. На самом деле Цзинь Гуаньшаню плевать на Цзинь Лина, и будет плевать, пока мальчик не станет достаточно взрослым, чтобы владеть мечом. Цзян Чэн знает, что старик считает это ниже его достоинства, как Главы Ордена, как заклинателя, как мужчины так сильно беспокоиться о трёхмесячном ребёнке. Цзян Чэну плевать. Цзинь Лин — всё, что у него осталось. На Пристани Лотоса полно служанок и слуг, которые могли бы присмотреть за Цзинь Лином, пока он гостит у дяди. Цзян Чэн не позволяет им. Он с головой погружается в заботу о Цзинь Лине, днём и ночью, потому что, а почему бы и нет. Чем больше он работает, тем меньше спит, тем меньше думает. Тем меньше он помнит. Он не спал почти неделю, большую часть ночи он провёл с Цзинь Лином, страдающим от колик, на руках, расхаживая взад-вперёд по причалу, пытаясь укачать ребёнка, чтобы он снова заснул. На его столе лежит несколько отчётов, которые не могут ждать, срочные новости о деревне, которая была затоплена, и Цзян Чэн одной рукой качает хнычущего Цзинь Лина, в то время, как второй рукой подписывает приказы об эвакуации. Левой рукой. Он замирает на последнем слове, когда осознаёт, что делает, и смотрит вниз на свиток под своей кистью, словно у того внезапно выросли ноги. Он написал его левой рукой, потому что в правой рукой он держит Цзинь Лина. Но он не левша. Неужели у него такой ужасный недосып, что он перестал различать право и лево? Он осторожно меняет руки — осторожно, так осторожно, чтобы случайно не потревожить Цзинь Лина и не разбудить его — и берёт кисть в правую руку. Заканчивает последнюю строчку и ставит подпись, так же легко, как делал это левой рукой. Он видит небольшую разницу в наклоне между первой и последней строками, но они обе написаны совершенно очевидным, узнаваемым почерком. Цзян Чэн кладёт кисть на стол, откидывается назад, проводя свободной рукой по лицу. Теперь, когда он думает об этом — сейчас он вспоминает ночную охоту недельной давности, когда отбивался от стаи ласк-яо на границе с Цинхэ Не. Они были быстры, они были хитры, одной из них удалось зайти с фланга, и Цзян Чэн, не задумываясь, переложил меч в левую руку, чтобы нанести удар. Но он не левша. Он правша, и всегда было так, и он никогда не был человеком, который с лёгкостью переключается с левой руки на правую. Он знал, потому что Вэй Усянь как раз был таким человеком, и брат всегда дразнил его из-за этого. Цзян Чэн помнил, как в десять лет — разнообразия ради — он победил Вэй Усяня в спарринге, и Вэй Усянь настоял на поединке-реванше, в котором они использовали бы неведущую руку. Конечно, он победил без особых усилий, потому что Вэй Усянь мог драться левой, Цзян Чэн — нет. Но он может. Цзян Чэн смотрит на свиток до тех пор, пока глаза не начинают гореть. Его затуманенный сном мозг не может разобраться в происходящем. Почему что-то в нём настолько простое, настолько фундаментальное, изменилось? Он сошёл с ума? Это ранний признак апоплексии или отклонения ци? Это единственное объяснение, которое приходит ему в голову, но он никогда прежде не слышал о том, чтобы отклонение ци приводило к тому, что человек начинал лучше владеть второй рукой. Может быть стресс, под которым он находится последние несколько дней — недель — лет — привёл к тому, что что-то в его мозге сломалось, разрушил какой-то неосознанный барьер. К примеру, даже самые обычные люди без золотого ядра в момент сильнейшего стресса могут призвать на помощь нечеловеческую силу, чтобы избавиться от повозки, придавившей их ребёнка, или что-то вроде того. Стресс, связанный с управлением орденом, ночными охотами и заботой и Цзинь Лине, начинает сказываться на нём. Ему повезло, что он проявился в чём-то таком безобидном, даже полезном. (Часть него почти желает, чтобы всё было не так, желает, чтобы что-то в нём сломалось, разбилось, рухнуло, потому что, может быть, тогда он наконец сможет…) Примерно в этот момент Цзинь Лин просыпается. Раздражённый и капризный, потому что у него болят дёсны, болит живот, потому что он не в своей привычной детской со знакомыми нянями. Потому что его родителей здесь нет и никогда не будет. Потому что ему пять месяцев, но он уже понял, что мир прогнил на корню, и что он несправедлив, и ничто и никогда уже не будет правильным. Цзян Чэн вздыхает, укачивает племянника и думает Ты и я вдвоём, малыш. v. собаки Каждые месяца два Цзян Чэн решает, что он должен завести собаку. Двух собак. Десятерых. Пристань Лотоса будет заполнена собаками, которые принесут жизнь, радость и грязные отпечатки лап в слишком тихие залы. Но каждые два месяца он не заводит собак, и сам толком не знает почему. До тех пор, пока он не приезжает в Ланьлин Цзинь навестить своего племянника, и его не встречает счастливый, пушистый, пухлый комочек шести. — Сяо-шушу подарил мне её, — радостно сообщает Цзинь Лин, опускаясь на колени, чтобы почесать пузо щенка. — Она — собака-оборотень! Не обычная дворняжка! Сяо-шушу сказал, что она будет умнее любой собаки, умнее большинства людей! Цзян Чэн хочет сказать ему, что чем больше людей он будет встречать, тем больше будет понимать, что даже собака, не являющаяся оборотнем, будет умнее некоторых из них. Но он не может вымолвить ни слова, потому что по какой-то неведомой причине дыхание его в груди захвачено сигналами тревоги. Должно быть, причина — Вэй Усянь. Это единственная, причина, которая приходит ему в голову, единственная, которая имеет смысл. Потому что Цзян Чэн любит собак. Он всегда любил собак, но больше не заводил их с тех пор, как двадцать лет назад Вэй Усянь появился на Пристани Лотоса. С тех пор… с тех пор, как они дали детскую братскую клятву Стоит только мне увидеть собаку, и я сразу же отгоню её от тебя! собаки стали означать что-то другое. Они означали проблемы, они означали тревогу, они означали ты нужен своему брату. Защити его. Найди его. Помоги ему. Но Вэй Усяня больше нигде не найти. И он был слишком далеко, чтобы помочь ему. Цзинь Лин продолжает болтать, без умолку рассказывая обо всех замечательных способностях своей собаки. Тем временем Цзян Чэн пытается сделать всё возможное, чтобы сдержать волны эмоций, бушующих в его груди и крепко запертых. Тревога при виде собаки. Беспокойство за брата. Тоска по брату. Ненависть к брату. Он ненавидит тот факт, что даже сейчас, спустя столько лет после его смерти — даже сейчас — его брат всё ещё имеет такую власть над ним. Почему он не может просто погладить гуеву собаку, не оглядываясь в поисках Вэй Усяня? Почему он не может вернуть себе часть своей жизни, чтобы на неё не падала тень его брата? Почему он не подумал о том, чтобы подарить собаку своему племяннику? — Думаю, я назову её Феечка, — радостно бормочет Цзинь Лин. — Потому что она волшебная собака, а значит у неё должно быть волшебное имя, тебе так не кажется? — Конечно, — не задумываясь, отвечает Цзян Чэн вместо того, чтобы сказать это ужасное имя, о чём, гуй возьми, ты думаешь? Он проводит в Линьлане гораздо меньше времени, чем планировал — в любом случае, его племянник гораздо больше интересуется своим новым питомцем, чем скучным старым дядей — и возвращается в одиночестве на Пристань Лотоса. В дом, который стал ещё более пустым с тех пор, как прекратились регулярные визиты Цзинь Лина, в дом, в котором нет ни детей, ни племянников, ни племянниц, ни сестёр, ни братьев. И никаких собак. У него было десять лет, чтобы в его доме появились собаки, но он не завёл ни одной, и единственная причина, как он думает, — Вэй Усянь отравил всякий смысл в них. Этой ночью он напивается до полусмерти к демонам это, к демонам всё, к демонам, особенно Вэй Усяня. Вэй Усянь ушёл, он мёртв, его больше нет, ну и скатертью ему дорога; он никогда больше не вернётся, а даже если и вернётся, то его нога больше никогда не ступит на Пристань Лотоса. Цзян Чэн ничего ему не должен, и уж тем более защищать от собак. Завтра он сходит в питомник и выберет щенка. Может быть, даже двух. — — – Никуда он не идёт. (и затем) Суйбянь в его руках, обнажённый, незапечатанный, неумолимый. Он просит кого-нибудь — кого угодно — показать ему, что он неправ, что слова мёртвого Вэня — неправда. В чьих угодно руках Суйбянь остаётся запечатанным. Но не в его. На самом деле лишь он один может извлечь меч из ножен. Это правда. Цзян Чэн сходит с ума. Потому что он помнит — несколько маленьких подсказок, разбросанных по годам, вещи, которые он помнит только потому, что даже тогда Цзян Чэн понимал, что это что-то неправильное, он замечал их, потому что они выделялись тем, какими странными они были. Встреча с Лань Сичэнем во второй раз. Еда, которая не была вкусной. Писал, сражался левой рукой, так же легко, как правой. Собаки. Всё это ему не подходило, потому что было не его вовсе. Все эти мелочи принадлежали его брату. Как он раньше не догадался? Как он мог настолько слепым? И всё же… и всё же… это кажется ему чем-то таким, что он должен был знать, чем-то, что он должен был ожидать, чем-то, что всё это время ждало, когда он откроет глаза и увидит. Эта мысль ранит глубоко, до самого ядра — его ядра — и всё же, эти линии разлома, на которые он натыкается, всегда были скрыты там, просто ожидая, когда он всё разрушит. Жизнь, которую он построил, его собственное совершенствование — он всегда, всегда был всего в одном слове от полного уничтожения. Иногда он думает, что должен был умереть в тот дождливый день на рынке в Илине, что он умер, когда рука Вэнь Чжулю, коснулась его груди — как его мать, как его отец — за исключением того, что Вэй Усянь не позволил ему умереть, того, что Вэй Усянь запихнул его душу обратно ему в тело и заставил выпрямиться, чтобы он, неуклюже пошатываясь, вышел в мир, круша всё, к чему прикасается. Он думает о Вэнь Нине и не может сдержать смех, вырывающийся из груди, горла и рта. Он и я, мы и правда похожи, не так ли? Была ли это его душа, которую Вэй Усянь засунул обратно в его тело? Осталось ли хоть что-нибудь от него самого — Цзян Чэна, сына Цзян Фэнмяня и Юй Цзыюань — вообще? Или он был всего лишь тенью наследия своего брата, его лоскутным творением, пустой оболочкой Цзяна, так сильно наполненной Вэй Усянем, что в ней не осталось места для человека, которым он мог стать? Кто я вообще такой? Он не знает. Он не знает. И все те, кто мог бы заметить разницу умерли много лет назад. а потом Вэй Усянь говорит: — Пожалуйста, тебе не нужно всё время вспоминать об этом, — и что демоны, как, гуй его возьми, он думает, это возможно? Но его брат, наклоняется к нему, стирает слёзы с его лица, и Цзян Чэн позволяет ему, потому что как бы сильно он его ни ненавидел, он никогда не переставал любить его. Никогда. Вэй Усянь говорит: — Цзян Чэн, это было целую жизнь назад. Давай просто оставим это в прошлом. Ты сказал, давай будем братьями в наших следующих жизнях, думает Цзян Чэн. Что ж, вот твоя следующая жизнь, так чего ты ждёшь? Ты сказал, что никогда не оставишь меня, и ты никогда не оставлял, думает Цзян Чэн, но ты позволил мне считать, что оставил. Ты позволил мне чувствовать себя одиноким, абсолютно одиноким, когда, если бы я знал правду, я бы знал, что ты был со мной всегда. Ты позволил мне ненавидеть тебя, и это несправедливо. Ты сказал, отпусти, думает Цзян Чэн, но как я могу отпустить, если часть тебя не покинет меня до самой смерти? Цзян Чэн говорит: — Береги себя. (и после.) +1. Спор в приёмной носит односторонний и короткий характер. Цзян Чэн знает, как быть дипломатичным — когда ему нужно — но ещё он знает, когда он может позволить весу власти, истории и наследия ордена Цзян отбросить мелкие, глупые бюрократические колебания, и сейчас определённо такой случай. Цзян Чэн уверенно шагает к дальним камерам, а чиновник плетётся за ним, протестующе блея. — Можешь быть благодарен мне за то, что я избавлю тебя от него, — бросает он через плечо, резко и неумолимо. — В таком городе, как у вас, просто нет таких средств, чтобы справиться с ним, даже если у вас есть власть. — Глава ордена Оуян уже отправил заклинателей… — визжит чиновник, но Цзян Чэн прерывает его усмешкой без всяких слов. Пляски Оуяна могут показаться впечатляющими для мальков из такого мелкого городишки, но относить его к той же весовой категории, что и Старейшину Илина, да все вокруг уже должны были знать. На самом деле он ни разу бы не позволил чинуше остановить себя, и он распахивает дверь в камеру, может быть, приложив чуточку больше силы, чем нужно. Свет падает на Вэй Усяня, сидящего на полу посреди комнаты, и моргающего, глядя на них. Он обмотан таким огромным количеством цепей, что похож скорее на осиное гнездо, что свидетельствует о чрезмерном энтузиазме (или о, честно говоря, обоснованной предосторожности) чиновника. — Эм, — начинает Вэй Усянь. — Честно говоря, на этот раз я даже ничего не сделал? Я просто занимался своими делами, Цзян Чэн, клянусь, я… — Тсс, — Цзян Чэн, нахмурившись, оглядывает камеру. Одна, вторая, третья. Несмотря на все цепи, руки Вэй Усяня на самом деле не связаны, только запястья, его пальцы могут свободно двигаться. В полу есть скоба с острым краем, до которой он может дотянуться. У него нет кляпа во рту. Цзян Чэн может придумать пять способов, которыми Вэй Усянь мог выпутаться из этого положения — если не посчитает весь персонал этой убогой темницы сопутствующим ущербом. (Шесть, если Вэй Нин где-то на расстоянии, которое можно пересечь за день.) Цзян Чэн разворачивается к чиновнику. — Если хочешь оставить цепи себе, сними их с моего брата немедленно, — сообщает он ему. — Глава Ордена Цзян! — фыркает чиновник. — Мы столкнулись с этим опасным преступником, свободно разгуливающим на наших территориях! Мы были в полном праве схватить его, и… — Верно, — отвечает Цзян Чэн, Цзыдянь вспыхивает. Вэй Усянь вздрагивает (и Цзян Чэн клянётся, что чувствует, как немного вздрагивает его Золотое Ядро), но это слишком драматично, поэтому он игнорирует его. Цепи сделаны из абсолютно обычного металла, достаточно хрупкого, чтобы любой опытный заклинатель мог сломать их, не используя духовных сил; духовное оружие разрезает их, словно масло, не оставляя следов на нежной коже Вэй Усяня. Цзян Чэн наклоняется и хватает Вэй Усяня за руку, поднимая его на ноги, не обращая никакого внимания на его собственные попытки. — Можешь отправить счёт в Юньмэн Цзян, — его слова сопровождаются ледяным взглядом. — Если он будет сопровождён какой-либо информацией о настоящих злодеяниях и нарушениях закона. Если он снова просто напился и хулиганил на публике, я не хочу ничего об этом слышать. — Да я ничего не сделал! — протестует Вэй Усянь, но все вокруг игнорируют его, и Цзян Чэн тащит его к выходу. — Я ни на кого не нападал! Я никого не призывал! Я даже флейту не доставал! Они просто пристали ко мне без всякой причины, честью клянусь, я просто подумал, что было бы лучше вести себя хорошо и просто подождать… пока кто-нибудь во всём разберётся… Дело в том, что Цзян Чэн действительно ему верит. Дело в том, что на самом деле это не имеет значения. Он всё равно пришёл бы за ним. Они выходят на улицу, Цзян Чэну наконец удаётся отделаться от надоедливого чиновника, игнорируя его, полностью сосредоточившись на своём брате. — Хорошо, — говорит он. — У тебя есть два варианта. Первый — ты возвращаешься в Гусу, чтобы твой второй Лань мог следить за тобой. Второй — ты возвращаешься на Пристань Лотоса, чтобы за тобой мог присматривать я. Потому что тебе, вероятно, нельзя позволять бегать без присмотра. — Я не нуждаюсь в присмотре, — дуется Вэй Усянь, и Цзян Чэн игнорирует его слова, потому что очевидно же, что нуждается. — И Лань Чжань занят делами Верховного Заклинателя. Ему не нужно, чтобы я слонялся вокруг и доставлял ему неприятности. — Он заслуживает каждой неприятности, что он получает за свой ужасный вкус в мужчинах, — заявляет Цзян Чэн. — Но ладно. Значит, Пристань Лотоса. — Подожди! — вопит Вэй Усянь, драматично вскидывая руку. — Мы не можем оставить Яблочко! Он остался на постоялом дворе, когда меня арестовали. Вдруг его кто-нибудь украл! — Зачем ты вообще таскаешь за собой этого глупого осла? — раздражённо спрашивает Цзян Чэн. — Чтобы пощадить мои бедные ноги, конечно! — весело говорит Вэй Усянь. — Столько мозолей! — Я буквально никогда не видел, чтобы этот осёл позволял тебе или кому-нибудь ещё кататься на нём. Вэй Усянь пожимает плечами. — Значит, чтобы нести мои мирские блага. — У тебя вообще нет никаких мирских благ, — указывает ему Цзян Чэн. Это правда, у него их нет — если не считать эту гуеву флейту, которую он всегда носит с собой, и меча, который не носит никогда. Брат одаривает его широкой яркой улыбкой. — Тогда, чтобы составить мне компанию всеми этими долгими, одинокими ночами, — заявляет он, и Цзян Чэн морщится. — Что? На что ты намекаешь? Это отвратительно. Прекращай быть таким мерзким. — Ах, Чэнчэн, что за грязные мысли! — Вэй Усянь закидывает руку ему на плечо, теперь ему сложнее провернуть такой трюк — теперь он ниже ростом, но у него всё равно как-то получается. — Наша любовь чистая и платоническая! Если бы у тебя было больше друзей, ты бы понял. Цзян Чэн закатывает глаза. — Отлично. Давай заберём этого гуева осла. Идём. — О… — Вэй Усянь колеблется. — Ты не собираешься лететь вперёд? — Ты что, издеваешься надо мной? Как только я спущу с тебя глаз, ты сбежишь, — не говорит он, вместо этого в последнее мгновение меняя на: — отвлечёшься на красивую бабочку и забудешь, куда идёшь. Я пойду. — Пойдёшь пешком? — Я не настолько хрупок, чтобы не ходить, — огрызается Цзян Чэн. Вэй Усянь замолкает, быстро моргая. Цзян Чэн старательно отворачивается, стараясь скрыть выражение своего лица, и идёт вперёд. Проходят долгие мгновения, прежде чем тишина нарушается. — Я просто не понимаю, — жалобно произносит Вэй Усянь, почти хныча. — Цзян Чэн, Цзян Чэн, зачем ты всё ещё возишься со мной? Цзян Чэн фыркает. — Разберись сам, — и идёт вперёд, не утруждая себя ожиданием, пока Вэй Усянь догонит его. Оставим всё в прошлом, сказал Вэй Усянь так, словно он когда-нибудь сможет, как будто он когда-нибудь захочет это сделать. Возможно, это и есть способ Вэй Усяня примириться с миром — легко перепрыгнуть через оползень, пустить всё на самотёк. Но он не Вэй Усянь. Он найдёт точку опоры, окопается внутри, а когда оползень сойдёт, у него останется только то, что он сможет удержать. Это его способ. Ему больше нечего доказывать. Ни перед Вэй Усянем, ни перед самим собой, ни перед кем-либо ещё. Он тот, кем был всегда: Цзян Чэн, вежливое имя Ваньинь, Глава Ордена Юньмэн Цзян, хозяин Пристани Лотоса. Сын Цзян Фэнмяня и Пурпурной Паучихи, владелец Саньду, дядя Цзинь Лина, брат Старейшины Илина. Он Цзян Чэн. И когда он любит кого-то, но не отпускает его. Не тогда. Не сейчас. Никогда.