Удар

      Как только она видит её в соседней клетке, что-то щёлкает.       Раздаётся оглушительный щелчок будто бы взорвавшейся гранаты. Бум. На вылет как пулей в голову, даже не спросив, кто она.       Она за ней наблюдает.       Смотрит.       Смотрит так пристально, что кажется — глаза уже остекленели. Будто уже всё, взгляд намертво прилип и уже никак не отдерешь. Даже если со всей силы будешь пытаться, он всё равно липнет, как будто в этих клетках ржавых больше нет никого, кроме той, что забрала всё внимание.       Она пытается найти изъян.       Найти хоть что-то, что заставит оторваться и не искать взглядом каждый раз.       Зациклило в моменте, что теперь без бутылки горькой водки не разберешь. Ощущение бесева внутри съедает. Оно сжирает по кускам, выгрызая вены из тонкой кожи и окровавленного мяса.       Смотреть, но не подавать виду.       Наблюдать, но не трогать.       Издалека преследовать, как больной маньяк. Как сталкер, что не упустит шага. Даже самого мизерного шага в клетке пять на три. Как будто она может куда-то сбежать из этого жалкого подобия тюрьмы.       Чтение дел и мольба о том, чтобы сразу обухом по голове не били и не рассказывали всей истории.       Истории, которая не даёт спать по ночам, преследуя в кошмарах. Бежа за ней, наступая на пятки еле-еле касаясь. Будто вся жизнь — это вечная беготня по лабиринту, откуда выхода точно нет. Будто зациклилось всё на одном моменте. На страхе и пыли, осевшей везде, где только можно. Пыли, что состоит из боли и страданий, ранящих который год.       Она готова покаяться, но не сейчас.       Она готова на всё, лишь бы только не сейчас говорить о том, что было в таком далёком детстве. В прошлом, которое душит обеими руками, оставляя чудовищные сине-фиолетовые синяки на хрупкой лебединой шее. И вцепившись в клетку руками до побеления костяшек, она слушает в надежде, что свою историю сегодня точно не услышит.       Пусть другие становятся открытой книгой на первом же злополучном дне, который надо хотя бы пережить.       Пусть другие сегодня живут с душой нараспашку, но точно не она.       Пусть другим ломают только-только сросшиеся кости, чтобы те снова ощутили горько-кислую боль на вкус.       И она слушает, слушает. И эмоций почти что нет. Ей попросту плевать.       Не за дружбой здесь она.       Ей здесь на всех вообще плевать и даже на ту, которая забрала, присвоила себе всё внимание. И она смотрит, смотрит, жуя жвачку сладкую во рту, пытаясь в голове подобрать имя, подходящее той, что в голове взрыв одним лишь видом создала. Имя той, что бесево непонятное породила. Нельзя же раздражать только видом и с первых секунд.       Нельзя же?       А конвоир всё читает. Всё раздирает чужие души до крови алой, пачкая руки в жидкости, что качает моторчик прям в груди. И она всё прислушивается, всё пытается не упустить момент, когда услышит историю этой из клетки прям напротив.       Шаги этого мужика раздражают, на мозг всё больше давят, а истории всё нет. И эта спокойная совсем. Ну как удав перед тем, как жертву задушить. А её это раздражает, черти внутри шепчут-требуют жести какой-нибудь. Повода, чтобы сплюнуть кислоту в чужую сторону, опустив в иерархии перед всеми.       — Макарова! — крик откуда-то из-за толпы, что столпилась, как она сама, возле железных старых прутьев.       Всё расходятся, и она видит спокойствие вперемешку с яростью.       А так вообще можно?       Так вообще возможно?       Она сидит на матрасе грязном, скрестив ноги по-турецки и опустив голову куда-то к низу. А потом взгляд поднимает и смотрит прямо, хотя в глазах чужих даже с расстояния можно увидеть стыд и боль, притупившуюся уже давно. Она сама не знает, как с такого расстояния читает чувства и эмоции.       А внутри клич победы демонов, потому что ее всё-таки можно опустить.       Можно плюнуть под ноги, совсем не уважая. Желчь свою вылить наконец, потому что бить детей нельзя. Закон.       И взгляд как у орла. Острый, что режет, срезая пласты кожи тонкие совсем, чтоб было по-больней. Чтобы ничтожеством чувствовала себя за то, что сотворила. У неё принципов, может, не так много, пусть законы улиц не распространяются на неё, но бить маленьких детей за гранью понятия добра и зла. Она смотрит, пытаясь найти слабые места. Препарировать на месте, узнав, где болевые точки, только не получается ни черта.       Будто, кроме неё самой, Макаровой больно никто не может сделать.       Даша смотрит в любой момент, куда бы только Макарова ни пошла. В какую бы сторону только бы ни сделала и шаг.       А потом её выносит с первого удара.       С первого удара бесповоротно и до конца.       До упора.       Будто лампочка щёлкает и ярко лучиться начинает. Глаза, лихорадочно восторженные от того, как настолько спокойная Айылана бьёт просто головой, ломая нос чужой с громким хрустом и кровью красной. И смятение вокруг. Суета, с которой точно не продохнуть, а Даше все плевать. Она только смотрит как хищник. Она только следит за тем, чтобы жертва не сбежала.       А в голове мысль бегает как заводная туда-сюда.       Мысль, почти что крик души, что эту с татуировками на лице очень хочется растормошить.       Хочется увидеть гору чувств.       Хочется на лице про боль стихи кровянными чернилами написать, чтоб та ещё большим фриком стала.       Чтоб ещё красивей до омерзения стала, чтоб точно наверняка сломать все шаблоны и возможные устои. Чтоб Дашу мучить начать уже сейчас, пока она в клетке и не способна злостью разрушить целый мир.       В голове вопрос за последние полчаса, наверное, уже зататуировался на бороздах больного, воспаленного по жизни мозга.       Вопрос о том, а разве так спокойно злиться можно вообще?       Это раздражает. Это заставляет стиснуть зубы до боли в челюсти и напряженных мышц. Макарова бесит тем, что рвёт Дашины понятия одно за одним как старую ветхую бумагу из советских книг.       А Даша ведь мазохист.       Даша ведь ненормальная, она не может упустить шанс поистязать себя яростью животной, от которой лава вместо крови. Даша ведь без принципов почти, поэтому про девушку свою забывает, потому что попросту кое-кто поярче всю голову затмил.       Так нельзя, но кого это всё-таки смущает?       Ту, которая всю жизнь живёт с Дашей, закрытой на тысячи замков без возможности открыть выброшенным ключом. Даша по жизни тонет, а бесево из-за Айыланы почему-то тащит за шкирку из-под толщи воды холодной, где она почти захлёбывается во льдах. И она смотрит на бунт, что якутка устраивает. И лишь позорно про себя улыбается в голове, хваля, мол, хоть кто-то догадался, что нужно проявить иницииативу, а не стоять замершей статуей времён античной Греции. Даша с ухмылкой наблюдает за борьбой чужой и понимает, что нихера не получится уж точно. Сил попросту не хватит.       Но характер...       Он железный.       Он почти титановый.       А в голове опять неоновая табличка загорается о будущей ошибке, которая их обеих доломает и заставит на колени встать, будто так должно. Но кажется, что новый смысл жить, не существовать, теперь скрывается в желании чужой хребет сломать.       Чужой хребет под себя прогнуть, каждый позвонок поочерёдно ботинком придавив.       Внутри месиво, а физически чешутся пальцы, зажатые в кулаки. Чешутся от желания к коже чужой насильственно прикоснуться и что-нибудь сломать. Оставить на ней свои следы ярко-синие с охровой зелёнкой, будучи художником, что кистью оставляет разные мазки.       Демоны отплясывают джигу дрыгу как в сказке Безумный Шляпник.       И всё ведь смотрит, не смея оторваться. Это бесполезно. И чужой взгляд ловит безучастный. И вдруг становится всё понятно, как дважды два в самом первом классе ненавистной школы.       Они с Макаровой друзьями не будут точно.       Но и соперниками не станут, потому что по взгляду у якутки кишка тонка с Дашей по серьезке закуситься острыми зубами. Даша ей просто трахею вынет голыми руками и отдаст не съедение собак. Всё гармонично донельзя, но почему тогда внутри так полощет, будто бы она увидела соперницу, достойную себя? Почему так сильно хочется порвать, что живот крутит, как будто там какие-то взбесившиеся пчёлы сжирают всё на своём пути.       Даша почти не общается ни с кем, предпочитая оставаться серым кардиналом в тени безумных тварей, которых хочется растоптать как жалких мух. И больше всего раздражает, что ебанная коронованная Грац смотрит на Айылану, будто других баб вокруг нет. Бесит, что её личную добычу хотят отнять, и Даша костями готова лечь, но свой ещё не завоёванный трофей не отдавать в грязные руки ебучей твари.       Бесит до ногтей прямо в кожу и кислоты в крови, что бурлит как лава в вулкане вечном.       Она слышит её голос совсем рядом.       Ощущает всем телом рядом и понимает, что всё.       Это карма, та ещё мразь.       Это конец, потому что выдержки, которой и так нет, не хватает.       Всё. Кончилась.       И она так рядом. Так рядом, что Даша почти готова задохнуться от ощущения боли внутри.       Её присутствие раздражает. Раздирает на куски. Лоб в лоб и какие-то слова прямо на ухо, а в голове только мысли: «лишь бы не ближе». Лишь бы только не сейчас, потому что она впервые готова потеряться в чувствах противоречивых. И такая ярость за загривок кусает, а после зализывает рваную рану, что сдержаться возможности нет.       Чужое спокойствие будто наносит личное оскорбление.       Будто лично Макарова Даше под ноги плюёт как последней шлюхе.       Не успевает очнуться. Не успевает подумать. Просто красная пелена перед глазами и они уже лоб в лоб.       Дыхание сбитое у двоих.       Дыхание будто на пороге смерти, когда пытаешься из последних сил надышаться, ведь за всю жизнь так и не понял, что воздух тоже имеет вкус. Что его любить-обожать возможно.       И почему-то в мыслях возникает один грёбанный момент.       Картинка.       Как плод шального воображения.       Всего на секунду, но слишком ярко, чтоб забыть. Слишком ярко, чтобы не придать значение. Момент, где Даша её хватает и целует со всей яростью, чтобы наказать. Показать, где место таким, как она. Распробовать чужие эмоции на вкус, потому что она обычно снежная королева, вся такая сотворенная изо льда холодного и бездушного. Хочется с чужого языка ярость вдруг слизать, чтобы ощутить горечь сигарет. Так хочется, что Поцелуева себя за язык кусает, лишь бы только сдержаться.       Лишь бы только демонов на цепи удержать. Лишь бы только они не вырвались.       Красная пелена перед глазами и удар с головы, потому что бесит.       Потому что до трясучки хочется самоуверенную суку поставить на место с её же удара. С её же метода.       И удары. Удары.       Бьёт как в первый раз, особо не целясь попасть куда-то. Просто хаотично машет кулаками, чтобы дотронуться везде. Ощупать хотя бы так, потому что по-другому у них не будет. Не получится никогда. Даша холод ненавидит, потому что она сама огонь.       Она всё бьёт. Бьёт не так сильно, как может.       Как будто бы жалеет.       Как будто бы плавится от чужих эмоций, которые на вкус как жженая карамель со вкусом мяты. Холодок со сладостью. И по позвоночнику бежит удовольствие, облизывая каждую кость своим длинным языком. Невозможно сладко. Невозможно хорошо. Как энергетический вампир, эмоции чужие пожирает, как ребёнок молочный дешевый шоколад по акции из Пятерочки.       Но Даше даже так хорошо, потому что она в её руках.       Потому что Даша сильная и на ней уже сидит, бья всюду, куда дотянется. Ей там что-то кричат про понятия, а ей так плевать, ведь она видит, наконец, огонь в чужих глазах.       Она себя там наблюдает.       И когда оттаскивают, хочется закричать, что не закончила. Хочется остальным показать, на что она действительно способна, потому что это не предел.       Потому что за своё она драться будет.       Потому что за своё она выгрызать зубами глотки уже готова.       Даша росла не на улице. Она росла в аду, где законов нет. Сила — единственный способ выжить. Если ты не дерешься за себя, то ты не мушкетёр.       Ты просто фальшь.       Даша смотрит, как Айылану поднимают. Как держат. Как ощупывают на предмет наличия травмы — и хочется зарычать как волк, чтоб не трогали чужое. Чтоб не забирали себе внимание, за которое она воевала, валяясь на полу. А когда и травм-то особых не находят, хочется к стене прижать и душить до синих отпечатков пальцев на чужой шее.       Даша своих следов слишком мало оставила для того, чтобы присвоить, себе забрать.       Хотелось ведь показать, что она наркотик, с которого не слезть. А в итоге сама подсела на новый вид. В итоге сама теперь голодная гиена, которой слишком мало свежего мяса. Хочется ещё-ещë.       Всё себе хочется и никому не отдавать.       Ни с кем не делиться больше никогда.       Пусть она больная на голову, раз готова пиздить за свою хотелку. Пусть она агрессивная, как Пацанки всех сезонов. Пусть. Пусть. Всё пусть.       Но одно она точно знает наверняка.       Это аксиома без возможности спора.       В порыве гнева рождается страсть.