соловьи

Кроули был уверен, что сделает абсолютно всё, что в его руках, чтобы клиентская база его тату-салона состояла из матёрых мужчин, дерзких женщин и влекла за собой бесчисленное множество необычных идей. И чтобы без банальщины, одинаковых тату из пинтерест и прочего, что давно уже не будоражит сердце Кроули. Он едва ли не своими руками воздвиг это место, омыл стены текстами песен Фредди Меркьюри и заставил полки цветами, чтобы всем было уютно: и двухметровым дядькам за пятьдесят, которые раза в три больше самого Кроули; и хорошеньким девушкам с последними моделями телефона с яблочной эмблемой и вечно низкой зарядкой; и даже детям его богатых знакомых, жующих баббл-гам и желающих на рёбрах строчки из их любимых молодёжных песен. Всем было хорошо, а значит и Кроули тоже. Он даже терпеливо отвечал на вопросы о знаке бесконечности на запястье за минимальную стоимость, объясняя, что качественная татуировка стоит своих денег, а эскиз он с радостью доработает и поправит, ведь вариаций множество и маленькая крупица. Но после этого ему не отвечали. Пока не спрашивали то же самое, но уже кто-то другой. Но одного конкретного человека он запомнил. Это было совсем поздно вечером, когда Кроули поливал цветы, перед тем, как уйти домой. И за весь день он чертовски устал, думалось только о горячей ванне, бутылке вина и хорошем сне. И потому он был готов рвать и сыпать проклятиями, когда за пару минут до закрытия зазвенел колокольчик на входной двери. Едва ли не копируя змеиное шипение, Кроули вышел к стойке регистрации и замер. На пороге стоял… ангел. Он готов поклясться — перед ним был самый настоящий ангел. Светлый, искрящийся яркими сияющими звёздами и смущённо сжимающий подол толстовки, покусывая персиковые губы. Кроули буквально чувствует, как вся его нервозность и злость сдувается воздушным шариком, превращаясь в крошечный клубочек интереса. Парень перед ним едва ли не плюшевый — с пушистыми волосами, которые маленькими кудряшками разлетались от вечернего ветра; румяными щеками и ярко-голубыми глазами, которыми тот всматривался в Кроули так, что у него весь воздух из лёгких моментально выбило мощным ударом. — Здраствуйте! — взволнованно произносит парень, не решаясь зайти в студию. — Я… вы ещё работаете, и я подумал, что… Господи, это так ужасно и эгоистично с моей стороны, извините! Кроули вот ни черта не понял. Но он был так заворожен, что даже если бы этот ангел говорил чётко и ясно, то даже тогда он слов разобрать бы не сумел. Да он, кажется, дышать разучился, а от него хотят какой-то мыслительный процесс получить! — Что? — наконец выдавливает из себя Кроули, улыбаясь. — Я очень хочу тату, — выпаливает воодушевлённо блондин. — Но я захотел её очень давно и каждый раз меня что-то отговаривало, и сейчас, пока этот запал снова не прошёл, я хочу сделать это. Может быть это и окажется глупостью, но я хочу сделать эту глупость. Кроули, кажется, влюблён. А ещё он готов ударить себя по лбу чем потяжелее, потому что они беседуют уже минут пять, а его гость всё ещё стоит между улицей и студией. Он торопливо отставляет подальше распылитель для цветов, захлопывает полку с домашними вещами и выжидающе смотрит на гостя, приглашая его войти. — Давай по порядку, — улыбается Кроули. — Меня зовут Энтони, но все зовут меня просто Кроули… — Я знаю, — смущается тот. — Я очень давно слежу за твоими работами… Кроули очарованно хлопает рыжими ресницами. — Азирафель, — только произносит блондин, поднимая глаза на Кроули. — Я, наверное, тебя так озадачил… Припёрся под ночь, заставляю тебя слушать свой несвязный лепет, хотя ты не обязан этого делать… — Бросай это, расскажи лучше, что ты хочешь? Ты уже придумал? — Придумал! — едва ли не подскакивает Азирафель, после чего краснеет и усаживается на диван подальше к спинке, пряча взор. — Придумал. Я хочу соловья, на лопатке. — Соловья?.. Кроули удивлённо хмурится. К нему приходили за птицами, но это было так редко и удивительно, что он совсем потерял любой интерес к пернатым. Вот змеи, драконы и прочие ужасающие и наводящие ужас твари — это пожалуйста, а что до певчих птиц… Но, будучи совсем уж честным перед собой, он и на чёртову бесконечность согласился бы, если бы ангел попросил о ней. — Они так очаровательно поют над моей книжной лавкой по утрам, — признаётся Азирафель. — Я подумал, что это было бы мило. — Это в самом деле мило, — почти что мурчит Кроули, глядя на замечтавшегося Азирафеля. Мило… это слово ему определённо подходит. — Мы сможем набить сегодня? — Нет, совсем нет, — бархатисто хихикает мужчина. — Подумаем над расположением, примерным эскизом, а потом уже встретимся снова. Азирафель ну совсем уж очаровательно хмурится. — Хорошо, — обиженно произносит он. — Я возьму с тебя предоплату, чтобы ты внезапно не сбежал от меня, — Кроули подмигивает Азирафелю, молниеносно поднимаясь со своего крутящегося стула. И пока тот заплетает янтарные волосы резинкой в высокий хвост, то Азирафель, сам того не замечая, откровенно пялится. Залипает на худые руки, раскрашенные линиями татуировок, на накрашенные чёрным ногти и даже на сияющий взгляд, которым одаривает его мастер. Кроули, чёрт возьми, олицетворяет всевозможные стереотипы о тату-мастерах, и Азирафелю это просто до ужаса нравится. Он даже упускает момент, когда Кроули скрывается в соседней двери и включает там свет, а после выкрикивает, посмеиваясь: — Ты уже передумал, ангел? Азирафель тогда, спохватившись, подпрыгивает и срывается вслед за Кроули, краснея до самых кончиков ушей. И краснеет сильнее, когда Кроули усаживается с ним совсем рядом на кушетку, доставая айпад. — Итак, — хрипло произносит он. — Давай глянем референсы, а я сам ещё подумаю о том, что можно придумать с эскизом, окей? Блондин болванчиком кивает, сам не до конца понимая, на что именно соглашается. Кроули что-то щебечет про картинки, показывает примерные фотографии и рисунки соловьёв, быстро отрисовывает их и показывает Азирафелю, который глупо смотрит в экран и глазами хлопает, чтобы после честно признаться: — Я совсем ничего не понимаю, но я доверяю тебе, потому что знаю, что ты сделаешь хорошо. Бам, Кроули влюбился дважды за вечер. Ему остаётся лишь смущённо заулыбаться. Он прыгает за принтер и отпечатывает примерное изображение, вырезает его и произносит: — Прикинуть надо по размеру, снимай с себя верх. И только после понимает, как именно это прозвучало. И так же понимает, что ему совсем не стыдно за свои мысли. Совсем слегка, быть может только… Азирафель краснеет пуще прежнего, заливается краской по всему лицу и неуверенно стаскивает толстовку, после стараясь прикрыть свою наготу. А Кроули… плывёт. Всматривается в бледное тело, довольно глазами пожирает, отмечая в голове, насколько же Азирафель очарователен — он буквально плюшевый! Его хочется завалить заботой с ног до головы, укутать в одеяло и тискать, тискать, тискать… Но Кроули быстро приходит в себя, берёт в руки трансфер и заталкивает все неприличные мысли куда подальше, перемещая взгляд на обнажённую спину. Азирафель в это время пытается как-то неловко отшутиться, мелет чушь полную, а Кроули и не слушает вовсе, заворожённо касаясь горячей кожи кончиками пальцев. Кроули готов поклясться — он кожи нежнее не трогал в жизни. Она у Азирафеля бархатная, мягкая и такая приятная, что его чуть ли не укусить хочется, теряясь в мыслях. — Вот так, — наконец произносит мастер, убирая с лопатки тонкую бумагу. — Смотри. Смотреть, правда, пока что вовсе… не на что. Рисунок на его лопатке — напоминает детское «палка-палка-огуречик», только огурец приобрёл крыло и клюв, больше напоминающий крошечный начос. Зато Кроули с заплетёнными волосами и передними свисающими прядками на гладкий лоб, внимательно смотрящий на него безотрывно, очень даже нравится. — В этом что-то определённо есть. А после они вдвоём не могут удержать смеха, смотря на пернатое недоразумение. Кроули быстро стирает несчастную птицу с чужой лопатки, не упуская возможности вновь насладиться мягкостью кожи, окидывает почти что грустным взглядом так полюбившуюся ему спину и приглашает Азирафеля обратно к стойке регистрации, где они обсуждают следующую встречу. Договариваются увидеться через два дня, и Кроули грустно вздыхает из-за того, что в планах его клиента нет желания набить рукав — он бы Азирафеля из студии вообще не выпускал, так сильно он ему понравился. Прощаются они, когда на часах почти что звенит девять часов вечера, а по окну начинает барабанить дождь. А Азирафель признаётся, что не взял зонт. Тогда Кроули предлагает его подвезти — и подвозит. Под шумную группу королевы, закуривая в окно и наслаждаясь боковым зрением смущённым ангелом на соседнем сидении. Они прощаются снова в половину десятого, а Кроули ещё долго смотрит на дом Азирафеля, не переставая думать о том, что с радостью набил бы ему целый рукав этих дурацких соловьёв.

***

Перед тем, как разойтись и начать истерично пищать в подушку от нахлынувших эмоций, Азирафель всё же выпросил номер телефона своего новоиспечённого тату-мастера, (хотя на деле это выглядело так, будто двое подростков не могут связать общими усилиями пару слов), чтобы «обсуждать вопросы эскиза и предстоящего сеанса», но первое пришедшее от Кроули сообщение было «ну почему соловьи, ангел?», и прикреплённая фотография серой птицы. Азирафель в ответ на это лишь смог отправить злой смайлик и совершенно серьёзную подпись «дело совсем не в оперении». И закрывает диалог, с гордым видом отбрасывая телефон на покрывало. Ну, а потом, конечно же, он совсем по-девичьи пищит в подушку, пряча в мягкой ткани огненно-алые щёки и счастливо сияющие глаза. Кроули, на удивление счастливый от случайной встречи, по дороге домой на полной громкости слушал любимую «I was born to love you», ненавязчиво отстукивая пальцами по дверце ритм мелодии и думая про себя о том, что возможно и он был рождён, чтобы полюбить кого-то. Кого-то со странной серой птицей на лопатке, как пример! Следующая встреча, как и была назначена изначально, состоится через пару дней. Кроули, на удивление собранный и чрезмерно ухоженный, торопливо постукивает носком ботинка по внутренней стороне стойки регистрации, едва ли не выпрыгивая часовой кукушкой при звоне колокольчиков на двери. Поднимается молниеносно, задерживает дыхание и жадно осматривает беспорядочным взглядом янтарных глаз такого же нетерпеливого Азирафеля, что стоит в проходе, тяжело дышит и смотрит так, будто перед ним самый настоящий демон в своей адской ипостаси. И, чёрт бы его побрал. Лучше бы уж сам Сатана к нему явился, чем Кроули вырядился бы… так! На мастере надета полупрозрачная хлопковая рубашка с закатанными рукавами, контрастно выделяющая яркие узоры на коже, ремень со змеёй на золотой бляшке, вдетый в шлевки чёрных широких джинс. А по спине и на острых плечах мирно покоятся огненные кудри, сияющие в дневном свете ярче любых небесных звёзд. Кроули янтарными глазами впивается в лицо Азирафеля, поздороваться даже не решается: всё на алые щёки смотрит, сверкающие персиковым бальзамом губы осматривает, скопившуюся слюну сглатывая и впервые за долгое время наконец выдыхая. — Привет, — несмело произносит Азирафель, улыбаясь совсем смущённо. — Всё хорошо? — Всё просто отлично, — восхищённо отвечает тот, всё никак не смея отрываться от Азирафеля. — Ты торопишься? Хотя на языке крутится честное «пожалуйста, давай побудем вместе подольше?». — Нет, вовсе нет, — пожимает плечами Азирафель. Когда хочется ответить откровенным «позволь мне остаться?». Кроули усаживает его на свой диван, заботливо забирает кардиган и вешает его на плечики, предлагает гостю какао — заранее зная, что Азирафель никогда не откажется от какао. Он греет молоко, пока ему рассказывают о странных покупателях в книжной лавке; насыпает две ложки с горкой, чтобы было послаще, вслушиваясь в тонкости перевода разных книг; старательно помешивает, кивая с умным видом на монолог о том, что нынешние авторы и близко не стоят с авторами прошлого. А потом с наслаждением глядит на то, как Азирафель торопливо отпивает горячий напиток, слизывая с губ шоколадную пенку и загораясь искорками радости, восклицая искреннее: — Бог мой, как же вкусно! Мастер на это лишь хрипло посмеивается, с нежностью изучая внешний вид своего ангела. И задерживаясь на очаровательных белоснежных кудряшках, которые так и манят пальцами наощупь изучить и погладить. Азирафеля тоже хочется изучить и погладить, вообще-то! — А мы не опаздываем? — интересуется Азирафель, поднимая свои огромные глаза на Кроули. — Куда? — не сразу понимает тот. — Ах, совсем нет, не переживай. Голубые глаза недоверчиво сияют, а светлая бровь скользит наверх, вопросительно останавливаясь. — Я же не лишаю какого-нибудь байкера своей татуировки сердечка на спине? — Отчего же тебе его лишать чего-то? — Ну как же, — глубокая кружка осторожно встаёт на журнальный столик. — Сидишь тут, варишь мне какао, а он будет думать, что ты такой занятой тату-мастер и не можешь его принять. — Ты прав, — усмехается Кроули, хитро хмурясь. — Я ужасно занят прямо сейчас. Он к Азирафелю приближается, пока почти совсем вплотную не останавливается, продолжая хриплое: — Я планирую набить одному ангелочку совершенно скучного и неинтересного соловья на лопатке. Кроули готов поклясться: он чувствует этот сладкий аромат, что от Азирафеля исходит. И он сдерживает себя изо всех своих сил, чтобы не укусить парня в шею, или не откусить ему случайно этот сладкий нос. — Правда? — так же хитро хмурится тот. — Такой уж он скучный? — Просто ужасно скучный. — А что насчёт… ангела? Азирафель лукаво смотрит, белёсыми ресницами хлопает и призывно улыбается — играет, и совсем уж не по-ангельски. — Тут уже значительно интереснее. Они вдвоём умолкают, сверля друг друга взглядами невысказанных слов и недосказанных мыслей, ждут чего-то, и оба же этого боятся, не решая действовать. А потому, переведя дыхание, Кроули хватает осторожно мягкое запястье и тянет наверх, призывая подняться. — Пойдём, ангелок, примерим твою скучную птичку. И всё по знакомому уже сценарию: Азирафель смущённо оголяет молочную кожу спины, которую тут же облизывает голодным взглядом ни разу не смущённый Кроули, после чего мастер аккуратно прикладывает трансфер с рисунком к лопатке и приглаживает горячей ладонью. Азирафель замирает, внимательно следя за Кроули и его движениями — едва ли не дыхание задерживает. — Любуйся, — произносит наконец Кроули, отходя в сторону и пропуская Азирафеля к зеркалу. Они встают прямо напротив, вглядываются в одно и то же отражение, только если один осматривает соловья, то второй — ангела. И совсем этого не стыдится. Кроули выше Азирафеля примерно на голову, он смотрит вниз прищуренными янтарными глазами и довольно улыбается уголками губ, так ненавязчиво любуясь парнем. Азирафель же, не переставая смущаться ни на секунду, резко поднимает голову и уже хочет высказать мастеру за наглое разглядывание, когда чуть ли не врезается лбом в довольное лицо напротив. — Глаза не устали? — всё же бурчит он, краснея и пытаясь отступить, когда его самым наглым способом ловят руками за поясницу и притягивают обратно — к себе ближе. — Напротив, — мурчит довольным котом Кроули. — Они в восторге. — Это от чего же? — От чего? — Азирафель почти жалеет, что спросил, когда к его лицу вплотную приближаются и опаляют горячим дыханием по сухим губам. — Подумай хорошенько, ангелок. Азирафелю остаётся лишь шумно сглотнуть и выдохнуть, когда Кроули оставляет его в покое и уходит к рабочему месту. И, возможно, чего он сам себе никогда не признает, он бесконечно рад, что Кроули не стал его допытывать и остановился тогда, когда пухлые щёки Азирафеля были отдалённо похожи на алые огни светофора. И что дело не пошло дальше. Куда бы оно там… не зашло! Сам же он внимательно смотрит на тёмно-синий след на белоснежной коже, изучает, подушечкой пальца по самому краю проходит невесомо и глядит на размазанную по коже линию, отпечатавшуюся на руке. Соловей на лопатке выглядит крайне непривычно. И все эти тонкие линии, точки, полутени и блики — всё это так далёко от его понимания, и так до безумия чудно и странно, что он всё никак не может в голове мысли устаканить — вроде просто татуировка, а думается так много, что голова болеть начинает. Хочется уже поскорее закончить и убежать в свой дом, спрятаться под одеяло и никогда не вылезать. И уж тем более ни о чём не думать, вообще! — Ангел, — отрывает его от мыслей хриплый голос. — Какие у тебя планы на вечер? Азирафель резко поворачивает голову в сторону Кроули, впиваясь в него непонятливым взглядом. Тот, словно ничего не происходит, сидит на крутящемся стуле, сложив тонкие руки на спинку и положив на них острый подбородок, медовыми глазами любуясь в зеркало. — Ничего, — недоверчиво хмурится блондин. — Тогда, — расплывается в улыбке Кроули. — Составишь мне компанию на ужин? — Это что, свидание? Азирафель, вообще-то, шутит. Он улыбается, стараясь снова не залиться краснотой с ног до кончиков ушей, и совсем теряет самообладание, когда Кроули сбивает его дерзким: — Возможно. — А как же татуировка?.. — Мы не будем бить её сегодня, — лукаво признаётся мастер. — Быть уж совсем откровенным — я просто не хочу с тобой прощаться, и ты не сбежишь от меня завтра, поэтому я переношу наш сеанс на… послезавтра, а сейчас я забираю тебя в Ритц. — Тогда мне нужно переодеться, — последняя надежда на отступление. — Конечно, и мне тоже, — и эта надежда канула в лету. — Я заеду за тобой. И Азирафель не может отказаться.

***

Азирафелю кажется, что если бы он был ангелом, то его нахрен пинком бы вышвырнули с небес за те мысли, которые появляются у него при виде Кроули. И за то, с какой периодичностью они появляются — каждый чёртов раз. Будто стоит ему подумать, что на этот раз мастер превзошёл все предыдущие, как он снова надевает что-то такое, что становится горячее адского пламени. У Азирафеля возле него вообще ни одной приличной мысли! Кроули опирается бедром на свой чёрный Бентли, закуривает сигарету и выдыхает сизый дым в небо, прикрывая глаза. А Азирафель, тайком подглядывающий за ним через решётку жалюзи, только успевает дышать, не смея отрывать взгляда. На мужчине чёрный пиджак, скрывающий обтянутый чёрной водолазкой поджарый торс; узкие брюки и несменный змеиный ремень. А рыжие кудри заплетены в небрежный низкий пучок, освобождающий длинные вьющиеся пряди на прямой лоб. Как же он невыносимо хорош! Азирафель осматривает в зеркало себя, и, чёрт возьми, он серьёзно в шаге от того, чтобы закатить истерику и никуда не идти, потому что… ну какая же он ровня Кроули?! Тот весь такой красивый, высокий, идеальный абсолютно во всём, а Азирафель просто… Азирафель. Он недовольно поправляет концы своего пиджака, пытается привести в порядок непослушные белоснежные кудряшки и раздосадовано выдыхает, хмуря брови. Не пойдёт никуда, вот хоть убейте. — Ангел? — стучится в дверь Кроули, вероятно, докурив. — Я тебя видел в окно, переставай прятаться. …Вот уж напасть, придётся выходить. Он окончательно осматривает себя, хватает с вешалки своё пальто и выходит на улицу, обжигая щёки ноябрьским морозом. Кроули на улице улыбается восхищённо, осматривает его — смущённого и хмурого — снизу доверху, слов найти не может, только поражённо головой мотает, заставляя огненные прядки подскакивать. — Ты выглядишь так, будто все силы мироздания были направлены на твою неописуемую красоту, — наконец выдаёт Кроули, заставляя Азирафеля покраснеть пуще прежнего. — Перестань мне льстить, — пытается прозвучать строго, а на деле получается чересчур уж довольно. — Что угодно попроси — выполню, а о твоей красоте умолчать не сумею. Азирафелю кажется, что ещё одна секунда и ещё одно слово из уст Кроули, и он будет собирать слёзы по лицу. И Кроули, кажется, замечает это, потому что тут же хватает парня под руку и уводит к машине, открывает дверь и мягко усаживает его на пассажирское сидение. Сам тоже присоединяется чуть погодя, хлопая дверцей. Молчит, поворачивает голову и внимательно смотрит на Азирафеля, выжидающего чужих слов. — Всё в порядке? Тот тяжело выдыхает, пальцами впивается в ткань на брюках и заламывает брови, произнося грустное: — Давай не поедем в Ритц? — Почему? — Я просто… — Азирафель жмурится, запинается и удивлённо замолкает, когда горячая ладонь Кроули накрывает его собственную. — Не поедем, хорошо, — спокойно заключает он. — Заедем в магазин, купим бутылку вина и стаканчики, а потом поедем на набережную и будем смотреть на Тауэрский мост, идёт? Азирафелю остаётся лишь выдохнуть влюблённое: — Идёт. Они исправно следуют своему плану: покупают вино, бумажные стаканы, Кроули находит в багажнике клетчатый плед и ласково накидывает его на плечи Азирафеля, сетуя на то, что ноябрьские вечера слишком холодные, чтобы гулять полураздетым. Сам он тоже подлезает под плед, хватая спутника за руку и крепко прижимая его к себе, лепеча под нос какие-то совершенно дурацкие истории обо всём подряд, желая выудить из своего ангела улыбку. И у него получается, потому что спустя пару минут Азирафель сам подключается к диалогу и сетует на своих покупателей, которые иногда попадаются ну совсем уж дурацкие. И Кроули слушает, всматриваясь в мерцающие искрами голубые глаза, в которых отражалось всё полотно звёздного неба, и трепетно ощущая, как Азирафель сам к нему льнёт, прижимается ближе, кладёт свою голову ему на грудь и мечтательно прикрывает глаза, сокрушаясь о том, что вино его развязало, а сам Кроули не выпил ни капли. И он, кажется, не дышит, когда Азирафель тянет его к бетонному ограждению и впивается огромными глазами в водную гладь, становясь до такой степени бесконечно очарованным и очаровательным. — Ты всё смотришь на меня без конца, — решается произнести Азирафель, не отрываясь от воды взглядом. — Что-то во мне не даёт тебе покоя? Я выгляжу… чудно? — Ты выглядишь обворожительно, ангел, — улыбается в ответ Кроули. Он подходит ближе, касаясь осторожно чужих ладоней и утягивая их в свою сторону, безмолвно прося Азирафеля повернуться к нему. И тот, сглатывая вязкую слюну, всё же оборачивается, а после поднимает сияющие тысячей огней глаза на Кроули, который в этом сказочном сиянии себя теряет безвозвратно. Всё, как и всегда — Кроули выше его, а его глаза плавят и сжигают сильнее любого огня. Он одну руку поднимает и аккуратно ладонью щеки Азирафеля касается, оглаживая бархатную кожу большим пальцем и улыбаясь кончиками губ. — И если бы я имел возможность возвращаться в прошлое, то я вернулся бы в день нашего знакомства, когда ты влетел в мою студию, подобно урагану, или в этот день, когда ты — передо мной, а всё кругом теряет значение. — Кроули… — выдыхает Азирафель, чувствуя на ресницах слёзы. — Твои слова звучат так, будто ты готов бросить меня прямо тут — пьяного, плачущего и ужасно влюблённого. — Никогда, — хрипло смеётся Кроули. — Не избавишься ты от меня теперь, и думать о таком забудь. Голубые глаза озорным огоньком зажигаются. — Это похоже на клятву, — шутит Азирафель, шмыгая носом. — Скрепим её поце… Кроули понимает всё без слов — притягивает Азирафеля к себе, жадно касается своими губами чужих и сжимает в своих руках обомлевшего парня. Азирафель же, отчаянно цепляясь за пиджак Кроули, тихо стонет в поцелуй, пальцами к заплетённым рыжим волосам тянется и мягко их распускает. Тот довольно мычит, скользит языком по сладким персиковым губам и резко кусает, вынуждая Азирафеля обиженно замычать, на что сам он бархатисто смеётся, отстраняясь и мокро целуя кончик чужих губ и алые щёки. С горящими глазами Кроули смотрит на влажные от слюны губы Азирафеля, собирает языком слюну с собственных и хитро улыбается, не желая отпускать от себя мягкое тело. — Скрепили, — сбито произносит он, носом ластясь к шее Азирафеля и покрывая её лёгкими поцелуями. — Теперь точно не отвертишься, ангел мой. Лежащий на крепкой груди Азирафель, лениво прикрывая глаза и не пряча счастливой улыбки, едва ли не мурчит, сильнее прижимаясь к мужчине. Тот подтыкает плед, крепче ладонь в своей руке держит и кладёт свою голову на макушку Азирафеля, вслушиваясь в тихое сопение и шелест ночного Лондона. А позже, когда сонный Азирафель предлагает ему поехать домой, то у него просто нет ни одной мысли отказать. Азирафель перед ним — открытый, невероятно нежный, смотрящий своими чуть поплывшими, но не менее от этого очаровательными глазами с обрамлением пушистых ресниц, он доверчиво жмётся к Кроули, скорее идёт за ним в машину и до последнего не хочет отпускать чужую ладонь, совсем уж обворожительно хмуря брови и обиженно выдыхая. И только в машине, когда Кроули тихо включает магнитолу и заботливо поправляет тёплый плед на теле Азирафеля, тот, прислонившись к стеклу лбом, начинает дремать, вымотанный насыщенным днём. А Кроули только остаётся влюблённо улыбаться и поглядывать на соседнее сидение, любуясь разнеженным ангелом. Кроули так же заботливо выключает музыку, подъезжает к дому своего спутника и ласково его будит, поглаживая румяные щёки и скользя пальцами меж белоснежных завитков волос. Тот фыркает носом, хлопает непонимающие глазами и смущённо глядит на Кроули, слегка улыбаясь. — Доброй ночи, — шепчет Азирафель, открывая дверцу машины. — Доброй, мой ангел, — так же шепотом отвечает Кроули, следя за тем, как Азирафель доходит до своего дома и скрывается за входной дверью.

***

На следующий день встретиться не удалось, через день — тоже. Как бы ни хотелось окунуться с головой в омут влюблённости, и у Кроули, и у Азирафеля была работа, которая пускай и не на постоянной основе, но всё же успевала подолбить голову сполна. Назначили встречу в пятницу — через три дня после последней встречи. Кроули значительно соскучился. И ему хотелось верить, что Азирафель разделяет это. Но Азирафель, стоило ему перейти порог студии, выглядел мягко говоря… помято. Растерянно оглядывался, поправлял одежду, кусал губы, и самое главное — почти что не смотрел на Кроули. Первой мыслью мастера было то, что тот, вероятно, хорошенько отдохнув после проведённого вечера, просто понял, что им не по пути и таким образом решил дать понять, что на этом всё. Но Кроули в это верил слабо, быть может по той причине, что верить не хотелось вовсе. Азирафель дежурно улыбался, внимательно глядел на отражения в зеркалах и всё время молчал, лишь коротко кивая на все вопросы Кроули о предстоящей татуировке. Когда же они прошли в кабинет, то тот вовсе потерял всякий интерес к работе и прямо спросил: — В чём дело? Ответа не последовало, зато глазами Азирафель показал даже больше, чем нужно было. — Всё хорошо, — постарался как можно спокойнее ответить он, нервно улыбнувшись. Кроули, совершенно недовольный таким исходом, прикусив язык и развалившись на рабочем стуле, сложил руки на груди и холодно продолжил: — Я ничего делать не буду, — он сверкнул глазами. — Ты или рассказываешь мне сейчас, что тебя тревожит, или я прекращаю сеанс и отправляю тебя домой разбираться с тараканами в твоей голове. Азирафель лишь тяжело выдохнул. Кроули видел, как сильно ему тяжело — он готов поклясться, он это чувствовал каждой клеточкой тела, но он совершенно ничего не смог бы сделать с молчанием. В голубых глазах блеснула влага подступивших слёз, но Азирафель только поднял грустный взгляд на Кроули и произнёс, наконец совладав с собой: — Я виделся со своим другом… Гавриилом. Мы давно не встречались, и вот, решили как-то пересечься. Я рассказал ему обо всём: и о тату, и о… тебе, и о том, что было на набережной. Я редко делюсь чем-то с людьми, и мне впервые захотелось, чтобы за меня кто-то порадовался — впервые за долгие годы я чувствую себя счастливым! Но он только сказал мне: — Как такой как ты, может быть рядом с таким, как он? — И я задумался, — Азирафель опустил глаза. — Ангел… — выдохнул Кроули, нахмурившись и подорвавшись к Азирафелю. — Я подумал о тебе, о том, какой ты… невероятный. Во всём, абсолютно во всём ты хорош. И потом подумал о себе. Кроули хочется заткнуть Азирафеля, чтобы не слушать всех тех глупостей, что тот собирается сказать. — О своём теле, о своём дурацком чувстве юмора, о своих идиотских мечтах, и… — Перестань, — просит Кроули, наконец сев рядом на кушетку. Он ладонями обхватывает чужое лицо, поднимает наверх и горько осматривает бегущие по щекам слёзы, бережно стирая их пальцами. — Ты надумал глупостей. Ничего из этого — не правда. Твой Гавриил — ублюдок, который слишком много болтает. — Но в чём же он не прав? — шепчет Азирафель, глядя на Кроули. — Во всём. И чуть позднее добавляет: — Мне нравятся твои шутки, я люблю слушать о твоих планах на будущее, даже если некоторые из них совсем нереальные и фантастичные. Я люблю смотреть на то, как горят пламенем твои глаза, когда ты рассказываешь мне о книгах или утках, или как злишься на гостей в магазине, негодуешь из-за перевода. Я люблю твои волосы, напоминающие сладкую вату, и люблю твои мягкие, вечно мягкие ладони. И особенно я люблю твоё тело, — он улыбается, заглядывая в самую глубь голубых глаз. — Ты весь настолько прекрасен, что у меня слов не находится описать это. Но я готов искать эти слова всю жизнь, чтобы переубеждать тебя раз за разом, что мне нравится абсолютно всё, что связано с тобой. — Кроули… — И если тебя вновь посетят эти гнусные, совершенно ошибочные мысли, то я найду этого твоего Гавриила и дам ему по морде с такой силой, чтобы он и думать о своём лице забыл, — Азирафель мягко посмеивается, из-за чего Кроули ласково улыбается, продолжая с бледных щёк стирать дорожки слёз. — Не плачь, ангел мой, не делай мне больно своими слезами. Невыносимо смотреть, как ты печалишься по пустякам из-за всяких придурков. — И добавляет после, шутя: — особенно, если они — не я. — Только из-за тебя я должен лить слёзы? — щурит голубые глаза Азирафель. — Как я посмею тебя ранить? Азирафель всматривается в янтарное сияние напротив, засматривается, в медовом омуте глаз тонет, сам того осознать не успев, приходит в себя случайно — целуя Кроули. Тот удивлённо вздрагивает, но не отстраняется, напротив — сильнее к себе прижимает, рукой обнимает и инициативу в поцелуе перенимает, легонько кусая чужие губы. Они у Азирафеля персиком пахнут, а на вкус слаще любых сладких конфет: голову дурят так сильно, завораживают. Кроули довольно сжимает пальцами хлопковую футболку, кусает мягкие губы и наслаждается тихим стоном Азирафеля, который отстраняется, чтобы отдышаться. Он после глаза поднимает, а в них синее пламя разгорается, — ему мало. Кроули — тоже. Они дыхание пытаются восстановить, только получается скверно. Друг на друга смотрят, на губах слюну чужую ощущая, крепко пальцами друг за друга держатся и едва ли не набрасываются вновь. — Продолжим — уже не сможем остановиться, ты понимаешь? — хрипло шепчет Кроули, глаз не сводя. — К чёрту, — отмахивается Азирафель. — Поцелуй меня. Кроули вторит себе это ангельское «к чёрту», усмехается и голодно набрасывается на алые губы, кусая и зализывая. Он мягкую талию сжимает руками, тянет Азирафеля на кушетку сильнее и целует так жадно, будто кто-то мог бы отнять ангела прямо сейчас. Но тот только скулит в чужой рот, льнёт ближе и довольно брови сводит, крепко держась за Кроули из последних сил. Мнимо позволяет стащить с себя футболку и инстинктивно пытается прикрыть нагую грудь, когда Кроули с животным рыком отводит его руки за спину и шипит: — Не смей закрываться от меня. Он с наслаждением проводит ладонью по мягкому животу, нервно вздымающемся под его горячей рукой, касается шеи и несильно её сжимает. — Только не от меня, ангел. Азирафелю хватает сил только на то, чтобы приглушённо застонать в собственную ладонь. А после он тянет дрожащие руки к плечам Кроули, жалобно влажными глазами смотрит и просит стянуть с мастера футболку, на что тот усмехается, позволяя чужим рукам сделать это. И он хищно улыбается, когда Азирафель с восхищением рассматривает все линии чернильных рисунков, наконец в полной красоте открывшихся для него. Он проводит кончиками пальцев по каждому тёмному следу, любопытно осматривает, даже о подступившем возбуждении, кажется, забывает. Но это только кажется. На деле же он возбуждается снова, протягивая свои руки за чужую шею и скрещивая их, хлопая ресницами совсем уж невинно. — Тебе так идут татуировки, — внезапно шепчет он, как самый большой секрет на свете. — И тебе пойдут, — так же шёпотом отвечает Кроули. — Правда? Ответом служит поцелуй. И ещё несколько — в оба уголка рта, после в острый кончик носа, пара ложится на мягкие щёки, а более мокрые и влажные — на шею, под подбородком и возле молочных ключиц. Его поцелуи после алыми следами расцветают, на принадлежность указывают. Кроули бы бесконечной цепью на коже эти следы оставил, чтобы каждый человек на планете видел, что этого парня кое-кто уже забрал и делиться не намерен ни коим образом. Азирафель скулит, татуированную спину ногтями царапает, просить сделать уже хоть что-то, а Кроули только нагло его шею кусает, ванильным запахом кожи наслаждаясь и мурлыча в круглое плечо. — Кроули, — хнычет блондин, дуя зацелованные губы. — Пожалуйста… — О чём ты просишь, ангел? — издевается старший. А сам руку на мягкое бедро кладёт и сжимает, скользит внутрь и стреляет яркими глазами в чужие, намеренно сильнее сжимая чужую ляжку. Чувствует возбуждение в широких штанах, уже от собственного выть готов, но всё играет с нервами Азирафеля, выпытывая такое жалобное: — Сделай меня своим. — Ох, ангел, — хмурится Кроули, почти вплотную прижимаясь к лицу Азирафеля. — Ты уже мой. Он брюки с парня снимает рывком, голодно облизывается и с наслаждением касается горячей кожи внутренней стороны бедра, мысленно представляя, как сладко будет укусить такое нежное место зубами, заставляя Азирафеля дрожать от контраста ощущений. Он горячей ладонью гладит местечко возле резинки трусов, дразнит и касается возбуждённого члена через ткань, вслушиваясь в каждый нетерпеливый вздох. Игнорирует такие разбитые стоны, наслаждается тем, какой Азирафель под ним жаждущий ласки, просящий и слабый, настолько зависящий от него… Кроули от мешающего клочка одежды избавляется за секунды, гладит и мнёт, опаляет горячим дыханием влажную от пота шею Азирафеля и кусает приоткрытые губы. — У меня где-то было масло, подожди, — нехотя отстраняется он, открывая полки в шкафу за кушеткой. Азирафель недовольно хмурится, смотрит на него так жалобно, будто сейчас расплачется. — Никак без этого нельзя? — хнычет блондин. — Никак, — строго отвечает Кроули. Он нужную баночку достаёт, возвращается к своему месту между чужих ног. Просит Азирафеля повернуться, наслаждено осматривает сочные ягодицы и довольно оглаживает половинки, кусая собственные губы в кровь от возбуждения. Чёрт возьми, как же Азирафель прекрасен. Богоподобен — да простят его за такие сравнения. Кроули щедро зачерпывает масла из баночки, любовно оглядывает пышные бёдра и осторожно проникает пальцами в узкий вход, вслушиваясь в то, как моментально сбивается дыхание парня под ним. Азирафель изо всех сил кушетку сжимает, до побелевших костяшек давит, но выдыхает с таким наслаждением, что внутри Кроули едва ли не ураган зарождается. Он аккуратно растягивает тугое колечко мышц, находит подушечкой среднего пальца самое чувствительное место и довольно облизывается, когда Азирафель воздухом давится. Спину выгибает, глаза прикрывает и сам на пальцы насаживается, жалобно поскуливая. — Перестань меня мучать, — выдыхает Азирафель. — Тебе не нравится? Должен ли я перестать, ангел? — Издевается Кроули. — Чёрт, нет! — тот злится, громко стонет, когда Кроули снова касается простаты толчком, и после произносит со всей разбитостью: — Трахни меня, прошу тебя. Вот же дьявол. Вероятно, что у Кроули новый кинк. Да, совершенно точно, он навсегда запомнит такое. Он пальцы вытаскивает, на что Азирафель тут же недовольно хнычет, но после, когда руки Кроули тянутся к собственному ремню, то парень переворачивается на кушетке и с горящими щеками произносит: — Хочу тебя видеть. Распалённый, плавящийся от его действий и касаний, тяжело дышащий из-за недавних ласк — совершенно разбитый Азирафель, просящий его о чём-то таком, сносит ему последние тормоза. Он снова целует влажные губы, водит языком по ровному ряду зубов, наслаждается сладостью чужого рта, а после, отстранившись, любуется ниточкой вязкой слюны меж их искусанных губ. Азирафель приподнимается, дрожащими руками расстёгивает змеиный ремень и с усилием пытается стянуть узкие джинсы, но ничего не выходит. Тогда он жалобно смотрит на Кроули, из-за чего тот умилённо усмехается, резким движением избавляясь от мешающей одежды. Густо смазывает возбуждённый член и толкается, выбивая из Азирафеля очередной стон. Блондин прикусывает ребро ладони, старается спрятать алмазные слезинки в уголках глаз, но Кроули всё равно их замечает, находя ладонь Азирафеля и любовно переплетая пальцы. Он наблюдает за тем, как дрожат мокрые ресницы, как Азирафель прикусывает истерзанные губы, как сильно сжимает его пальцы, и ощущает, как же много в нём любви к этому человеку. Кроули глубоко толкается, бьёт в самый комок нервов и довольно рычит, наслаждаясь горячей узостью. Прислушивается к сбитому дыханию Азирафеля, любуется, как тот заламывает брови и гнёт спину, замедляет темп, выходит полностью и входит резким толчком, заставляет Азирафеля кричать и стыдливо кусать ладонь, чтобы не шуметь слишком сильно. — Я сейчас… — сбито шепчет он, протягивая руки к истекающему смазкой члену. — Без рук, — останавливает его Кроули, заламывая свободной рукой чужие. — Давай, ангелок, ты же можешь. — Кроули! — хнычет Азирафель, извиваясь. Он язык закусывает, всхлипывает и сжимает ладонь в кулак, оставляя следы-полумесяцы от ногтей. Он чувствует себя настолько хорошо заполненным, таким бесконечно возбуждённым и грязным. Он сжимает в себе чужой член, чувствует, что сам Кроули тоже на подходе, закрывает глаза и окончательно теряется. В голове только то, как же сильно ему хорошо. Как приятна твёрдая хватка на его бёдрах, от которой точно останутся синяки; как приятны поцелуи и чужие укусы, расцветшие алым следы на коже, которую раньше никто касаться не смел; как приятен этот взгляд, показывающий своим бешеным огнём, что единственное, чего желает Кроули — это Азирафель. Кроули делает пару особенно резких толчков прямо по простате, доводя до эйфории Азирафеля, а после выходит сам и с рыком кончает младшему на живот, довольно закатив янтарные глаза. Отдышаться пытается сам, вслушивается всё в хриплое дыхание Азирафеля, который до сих пор пытается прийти в себя. Нехотя отодвигается от своего ангела, хватает пару влажных салфеток и аккуратно обтирает парня, а после присаживается рядом и кладёт горячую ладонь на румяную щёку. — Ангел, — тихо зовёт он, поглаживая нежную кожу. — Возвращайся ко мне, давай. — Кроули… — отзывается Азирафель с протяжным стоном. — В чём дело? — Ты до смерти меня затрахал, я пошевелиться не могу, — жалуется так по-настоящему, так искренне недовольно и ворчливо, но всё же открывает покрасневшие глаза и припадает к чужой шее, вдыхая запах остатков одеколона с потом. — Поверить не могу, что ты достался мне. — Придётся поверить, — нежно улыбается Кроули, целуя молочную кожу на плече. Они молчат какое-то время, всё ещё приходя в себя, но ни на миллиметр не отдаляются: напротив, наслаждаются друг другом в приятном молчании, изредка лениво целуясь и тычась носами в кожу друг друга. — Кроули, — осторожно начинает Азирафель, а после заинтересованного мычания со стороны продолжает: — Переночуешь у меня? Хочу показать тебе соловьёв, которые мешают мне спать. Тебе понравятся они. — Ангел, — мурчит Кроули, куда-то в шею Азирафеля. — Разве я могу тебе отказать? Блондин довольно улыбается, хихикая, стоит Кроули начать щекотать его подбородок острым носом. — Но мне кажется, что я уже нашёл птенчика, который будет мешать мне спать и который определённо мне нравится.