Тяжесть выбора

      Асад сидит за небольшим столом на кухне, однокомнатной квартиры. Выкуривая третью сигарету подряд, запивает крепким кофе без сахара, только оно может собрать мысли воедино и распределить по важности.        Буквально вчера получил известие, что брат вторгся на территорию его республики, а утром Москва вызвал его на ковёр. Нелепость.       Довольно странно, что Московский решил разговаривать с ним, а не с Грозным. Хотя чего тут непонятного — если он решил помериться силой, властью и возможностями с Москвой, то можно только смириться и плыть по течению. Он не отступит от своих идей и планов. Джовхар всегда был таким, Асад, сколько себя помнит, замечал такое поведение брата. «Упорный» — так о нём отзывались.       Только Дербент говорил уже тогда, что это никакое не упорство, а упрямство и невыносимый характер. Может быть так оно и есть?       Каспийский должен был принять решение: помочь столице, усмирить и привести в чувство старшего брата, тем самым предать, или не помогать, обрекая людей на смерть, но сохранить доверие близкого человека. Дилемма.       От тяжёлых раздумий его отвлекает настойчивый стук невероятной силы, что кажется ещё чуть-чуть и входная железная дверь разлетится в щепки. От неожиданности дёргается рука, и какая-то часть горячего напитка проливается, ошпаривает пальцы, пачкает белую, только постиранную футболку, и расплывается неровной лужицей на старом деревянном столе. Асад ставит кружку на стол, быстро отдёргивая руку, попутно ругаясь себе под нос — кого же принесло в такие позднее время. Он подошёл к раковине, включив кран с холодной водой, подставил под неё покрасневшие участки кожи. После тряпкой протирает стол, не обращая внимания, что всё это время стук не прекращался, а скорее усиливался, чтобы хозяин квартиры всё же соизволил подойти и впустить гостя.       Нервы сдали под натиском переживаний и громких звуков, Каспийский, не выдержав, направился прямиком в коридор, уже представляя как даст оздоровительного подзатыльника создателю шума. Забыв про глазок, сразу открывает несчастную дверь, и…       И ступор, кого-кого, но Грозного на пороге своей квартиры, он не ждал, да и не желал увидеть. Махачкала удивилено глядел на потрёпанного брата, не веря глазам, так бы и простоял до утра хлопая невероятно красивыми и длинными ресницами, округлив глаза и приоткрыв рот в надежде что-нибудь сказать, но мысли сменялись одна за другой — то появлялись, то исчезали. Из транса его вывел хриплый мужской голос: — Чего? Даже брата на порог уже не пустишь? — парень встряхнул головой, отгоняя настойчивые мысли о том, что что-то не так, и отошёл в сторону, пропуская Джовхара, тот усмехнулся и, заходя, «случайно» задевает плечом. ***       Когда он встаёт у окна на кухне, Асад замечает в руках полупустую бутылку коньяка, которая в мгновение падает на пол и разбивается, по комнате разносится запах спиртного. Осколки рассыпались по сторонам, создавая собой подобие поляны из драгоценных камней, правда это лишь стекло, не более, опасные осколки так и хотели напиться крови момент, когда на них кто-нибудь да наступит, поблескивали и переливались под приглушённым светом светильника и закатного солнца. — Ты пьешь? — неуверенно интересуется, присаживается на стул и берёт недопитый кофе. — А ты куришь. — оборачивается Сунжа, указывая на пепельницу рядом с собой. — Мы одинаковые и одновременно такие разные, — Каспийский уставился на брата в недоумении. — Ты решил продать зад Московскому? — губы искривились в странном подобие улыбки. Подошёл ближе и прошептал на самое ухо, неприятно щекоча отросшей щетиной. — Ну, что понравилось предавать брата, ради этого напыщенного идиота? — Джовхар, послушай ты пьян, и на пьяную голову несёшь бред. Давай не будем…- не успел договорить Махачкала, к его губам приставили палец. Грозный обошёл того сзади, положил обе руки на плечи, разминая их. — Нет-нет-нет, это ты меня послушай, московская подстилка. Ты сейчас закрываешь рот и делаешь так, как я скажу, — одна из рук медленно спускается всё ниже и ниже, а другая переходит на горло, сжимая. Кислорода не хватает, Каспийский потянулся к шее, но хватка только усилилась, вторая рука уже всё ближе и ближе подползала к резинке домашних шорт, младший умоляюще посмотрел вверх. — Ну, что, Асад, кто из нас лучше я или он? — насмехается над беспомощностью Махачкалы в своих руках, и касается губ напротив. Это был поцелуй далеко ни любви и ни нежности, это похоть смешанная с яростью и ревностью. Джовхар перешёл всё границы дозволенного, когда попытался проникнуть языком вглубь рта, а снизу залезть в нижнее бельё. Не выдержав Каспийский укусил того, несильно, но чувствительно, чтобы уж точно наверняка. Грозный отстранился, отступив на шаг назад, прикрывая рукой рот, шепча ругательства.       Не став медлить Асад встал со стула и подойдя ближе к брату, схватил за воротник куртки, приподнимая вверх, чтобы заглянуть в родные, до ужаса привлекательные, но затуманенные эмоциями глаза. — Ты совсем идиот?! — раздался оглушительный хлопок — пощёчина, оставившая довольно большой красный след. Грозный прикоснулся к щеке, в немом шоке смотря вперед, размышляя, что только что было, а после рассеялся. — А чего ты ожидал? Что я просто так смирюсь с действиями Москвы! — Ты придурок, ничего не было, — скалясь от недовольства, пытался говорить спокойно, не переходя на крик, как это сделал Сунжа. Джовхар застыл, не понимающе глядел, не веря в эти слова, — У меня с Москвой ничего не было, он… Да не важно, что он сказал, сейчас, это уже не важно. — А, что для тебя важно?       Асад отпустил его, оставляя вопрос без ответа и подошёл к открытому окну, зачесал рукой растрёпанные чёрные волосы назад, чтобы не мешали, взял сигарету и поджог её, затянувшись, вдохнул дым, — Ты точно придурок. — всё, что мог сказать сейчас. А Грозный, который лишившись поддержки в виде крепкого захвата, упал на колени, так и сидел, смотря на широкую спину. — Прости, — произнёс сдавленно, затем тишина…       Больше ничего не было, Джовхар смотрел вперед, следя за реакцией младшего брата, он хотел понять, что тот сделает, что произойдёт, но нет, ничего, вообще ничего, Асад просто стоит у окна погруженный в свои мысли, не замечая гнетущей тишины. ***       Махачкала понимает, что остался один, когда становятся слышное странное глухое шуршание в коридоре. Обессиленно вздохнув, затушил окурок, направился к источнику звука, который с горем пополам пытался всунуть ногу в ботинок, который как назло всё ускользал, не поддаваясь на всё старания. — Оставайся сегодня у меня. — шуршание прекратилось, и несчастная обувь была оставлена в покое. Грозный обернулся, Асад стоял в приходе, облокотившись на дверной косяк, сложа руки на груди, — Я не… Я не могу, после того, как… Как ты можешь так спокойно говорить после того, что я сделал? Вернее чуть не сделал… Он пожал плечами: — Наверное, потому что всё равно люблю тебя, такого вспыльчивого, упрямого идиота. Грозный усмехнулся, — Я так и не понял, почему до сих пор, несмотря ни на что, ты любишь меня, прощаешь и остаёшься рядом. — грустно выдыхая, опирается головой о шкаф, смотря на брата, который оставив его слова без ответа, снова, кажется это входит в привычку, всё так же стоял и смотрел на пьяное тело, переминающиеся с места на место, решая остаться или уйти. Когда Асаду надоело ждать, он потер переносицу, взвешивания всё «за» и «против», набирается сил, чтобы сделать первый шаг.       Подходит к Грозному, оставляя между телами жалких десять сантиметров, — Почему ты всё ещё стоишь на пороге, — шепчет, приподнимая подбородок, заставляя Джовхара посмотреть прямо в глаза. Робко коснулся манящих губ, без всякого стеснения и зазрения совести просовывая руку по футболку, проводит рукой по торсу, оглаживая рельефный пресс. Зелёная, камуфляжная куртка летит на пол, оставаясь лежать где-то рядом с берцами. Звенит пряжка армейского ремня, когда шаловливые, шустрые пальцы спустились ниже, сквозь плотную ткань поглаживания пах. ***       Белая футболка летит в след за чёрной, когда оба не отрываясь друг от друга переместились в просторную полу мрачную комнату, — гостиную, в однушке, правада, служившей также спальней, — освещаемую, только светом ночного города и фарами проезжающих мимо машин. Разрывая поцелуй, Асад толкает брата на диван, заставляя буквально упасть. Грозный непонимающе глянул снизу вверх, но только стоило взглядам пересечься, лишних слов не нужно.        Поудобнее устраиваясь между раставленных ног, руки Асада тянутся к ширинке.       Наблюдая за всеми эмоциями брата, от «Так нельзя», до «Ну же, давай», когда рука пробралась под ткань нижнего белья, спуская ниже и освобождая вставший половой орган. Пальцами пройдясь от головки до основания, размазывая предэякулят по члену. Джовхар откинул голову назад, в тишине комнаты раздался приглушённый, гортанный стон, похожий больше на звериный рык, который Грозный хотел скрыть от ушей брата, однако не вышло, что позабавило Каспийского, с большим удовольствием решившего немного позабавиться, перед кульминационной частью их вечера. То сжимая, то разжимая пальцы, тем самым дразня брата, ускорялся. Махачкала знал, что старшему приносит удовольствие, знал где надавить, а где стоит просто прикоснуться, поглаживающими движениями спускается ниже, где ускориться или наоборот замедлить темп, чтобы увидеть расфокусированный, возбуждённый взгляд направленный прямой на него, услышать приглушённые, сдерживаемые из-за всех сил стоны наслаждения. Он знал о брате всё, и даже больше. — Асад, я… — на выдохе произнес Грозный, когда младший увлёкшись процессом не заметил приближающийся разрядки. Намёк был понят и принят. Снова томно вздыхает, сжав зубы до предела, так что ещё немного сломается челюсть, закрывает глаза, откидывая теперь не только голову, но и спину на подушки дивана, когда чувствует, как тёплый, влажный язык проходится вверх по стволу члена, уделяя особое внимание каждой набухшей венки. Дразнил чувствительную головку, не забывая массирующими движениями касаться яичек.       Рука Джовхара потянулась вниз, коснулась затылка младшего брата, поглаживая по смоляным волосам, но не надолго, сжав пару прядей, притягивает ближе. Алые, кроваво-красные глаза, которые должны, обязаны быть ореховыми, пожирали, не оставляли даже крупицы надежды на отступление. Асад не хотел останавливаться, наоборот, не отводя глаз, он принял половой орган на половину, плотно обхватывая щеками, создавая вакуум. Вскоре в ход пошла рука, обхватывая основание и стараясь сохранить ритм. — Асад… — стоящая дилемма — притянуть ближе, заставить взять полностью, сделать так, чтобы ни одна капля не попала мимо или отпустить, оттянуть, не поддаваться соблазну — выбивает, рушит и так затуманенное сознание. И он выбирает: — Асад, не надо я… Нет. — но тот не слушал, накрывает руку брата своей, гладит, прося расслабить её и отпустить волосы. И Джовхар ведётся, сплетая кисти друг с другом.        Пара движений головой, и Асад без какого-либо стесняется, проводя языком по члену от середины до головки, слизывая с неё семя, демонстрирует это старшему брату, который смотрел из-под прикрытых век вниз, в голове буквально каша — смесь из мыслей.       Каспийский не дожидаясь действий брата, сглотнул сперму, облизав верхнюю губу, улыбнулся. Вытягивая его из подсознания, давая понять, что только что произошло. Осознание накрыло сразу, и только благодаря полутьме не было видно румянца на щеках.       Пока Джовхар приходил в себя, на сколько это возможно в его состояние и положение, Асад времени зря не теряя поднялся с колен, наклоняясь к старшему, приговаривая шёпотом, заставляя мурашки пройтись, вернее пробежать марафон от затылка, по спине и растворяясь где-то в районе копчика: — Я люблю тебя, и никого более. Мне нужен только ты, но… — замялся он, не решаясь сказать. — Но ты обязан закончить это все и… — закончил за него Грозный, усмехаясь, — Я понимаю, но не сегодня и не завтра.