Ультрафиолет

      На наручных часах пять часов утра. Время, когда осеннее солнце особенно выводит, побеждая рвотные терракотовые шторы своим вторжением в пыльную комнату. Негодная тряпка с богатой историей и совершенно необоснованным тепличным уходом висит на прежнем месте – матрица ещё не вскрылась. На душе Юнги, как в отборных кварталах Аккры, а хотелось бы, как в лучших уголках Исландии. С задворков убегающего сна улавливается маячащая между бытовыми ситуациями, неуместно ворчливая старушка Гара, хозяйка съёмной однушки. Её, вымывшуюся из виноградного в глициновый с проседью, макушку нельзя спутать ни с чем. Страшно, когда такое прорывается в границы бессознательного. Лучше быть измотанным подростковыми эротическими фантазиями по утрам, чем гнилыми людьми. Вот только Мину далеко за тридцать и кроме клиентских, искусственно сияющих виниров и пенсионеров в очках с минусовыми линзами, вопрошающих одобрить кредит с минимальной процентной ставкой, ничего не предвидится. Приевшаяся повседневность с нотками разочарования. Ладно, огорчало всё это лет десять назад, когда были амбиции, горящие глаза и физическая прочность. Сейчас в игровой зоне смирение и гордое одиночество. Скамейка запасных пустует, идей по реставрации никаких. Обваливаются несущие стены? Бог в помощь. Старшие символисты говорили не бояться темноты. Резонно. Особенно тогда, когда ты с ней слился.       На запястье саднит ожог, полученный вчера при падении недосоленного ризотто. Собирать и после есть его вперемешку с месячным слоем напольной грязи было скверновато, к слову. С некоторых пальцев сошла кожа. Рассматривание обугленных подушечек в качестве досуга ничего так. Через несколько минут уши забьёт сигнальная трель будильника и ноги сами собой поплетутся на сборы. Это происходит семь дней в неделю в одно и то же время в ритуальном стиле: подъём, душ, мятная паста, завтрак, чистка носок туфель на пересменку, дорога пешим ходом, невозмутимое выражение лица и «Мин Юнги, ваш консультант на сегодня». Ты – чистый лист, без прошлого, настоящего и будущего, промежуточное звено между денежными средствами и людьми, обратившимися за помощью. Быть частью этого потока удобно и взаимовыгодно: за наставничеством и документооборотом не успеваешь заметить, как один день перетекает в другой. И всё это вертится активно и красочно до момента, пока ты не становишься жертвой сокращения кадров и со своими скромными картонными пожитками не причисляешься к частям одной из глобальных свалок той самой Ганы.       Звонок автоматически оповещает о том, что уже не имеет смысла. По привычке, механические спички ещё встают с постели и совершают попытку добрести до холодильника, спятившего из-за скачка электроэнергии, но заваливаются на полпути. Потому что белую А4 смяли и окунули по самый пах обратно в помойное настоящее, где ничего по сути своей и нет. Разлагающаяся душа разучилась стонать и поэтому вовремя рассекретить вирус не удалось. Крах обнаружился на поздних стадиях, подражая циррозу печени. На заднице будет огромный синяк после экстремальных полётов, а внутренняя заноза, давшая непомерные ростки, теперь изгваздает каждый анатомический клочок Юнги.       Закурить, пожалуй, в такой ситуации самое верное решение. Даже, если на кону целая пачка. Заспанные глаза едва находят спасительный бокс, выуживая из-под кровати зажигалку, вот уже который день работающую на последнем издыхании. С неё нужно брать пример. Разбросанные повсюду спички подначивают поджечь всё к чёрту, но затяжка-другая отговаривают от заманчивой затеи. Отросшая засаленная чёлка идеально отделяет бардак от порядка. Это смешит. Мин почти плачет, сдувая непослушные пряди. Рука тянется под пропитанную потом футболку, ногти расчёсывают складки на животе. Юнги не помнит, когда в последний раз завтракал. Он и доставку не заказывал. Крайний раз в свой день рождения, но это было года четыре назад. Больше поводов возвращаться к этому событию у него не предвиделось. Именины – душный праздник. С каждым таким следующим, организованным для родственников, коллег и друзей, юбилейным ивентом хватка на горле сжимается всё сильнее, вдалбливая адамово яблоко в хребет. По этой причине рвение запускать салюты стихает и отползает в сторонку.       От голода (ли) мутит. За виском дрель развинчивает шурупы. Вибрирующий под подушкой смартфон вынуждает переместиться. Реклама курсов по вязанию внезапно крошит на части. Более абсурдного утра у Мина ещё не было. Говорят, научат работать со спицами. Оно ему надо. Когда-то же стоит поменяться ролями с жизнью и перенять бразды правления. Юнги утомился притворяться безвольной марионеткой. Если честно, создаётся ощущение, что нитки давно порвались, а он просто поддаётся, потому что не знает других траекторий. Что там нужно из подручных средств? Только он? Это подходящий вариант развития событий. Тем более ничего существенного Мин предоставить не в силах.       Он нескоро собирается, путаясь в безразмерных штанах на выходной день. По карманам раскидывает всякое: ключи, кислые леденцы, банковскую визитку по привычке, один из оставшихся беспроводных наушников, как выяснится позже, разряженный. Закидывает за плечи стёртый рюкзак из кожзама. Не смотрит в зеркало и не приседает на дорожку. На улице быстро пробегает малахитовое озеро, грезя где-то очень глубоко о кальдерном, да так, чтобы затонуть. Всё должно быть красиво, мощно и взрывчато. Находит этот кружок по интересам не сразу. У Юнги проблемы с сочетанием «С торца». Внутри посиделки смахивают скорее на клуб анонимных потеряшек с затяжной астенией, давно переросшей в клиническую депрессию. Безнадёжность витает в воздухе. Класс.       — Вы на занятия по вязанию? – приходится поднять голову, чтобы понять, с кем имеешь честь разговаривать. Мин щурится от света. Пора бы купить очки и солнцезащитный крем, не ровен час обгорит. У этого человека аура ультрафиолетовой лампы. Такой, которой можно обезвредить все разросшиеся в душе Юнги микробы, если постараться. Длинные вьющиеся волосы холодного чёрного цвета обрамляют мягкие черты лица. Глаза оттенка каменного угля галактически сияют, схватывают в объятия сингулярности и призывают двигаться за ними в неизвестность. Туда, где нет бессилия и нервной нестабильности. Туда, где царствует полёт в невесомости. Мин оставляет язвительность на пороге, тактично кивает и проходит к круглому столу, влекомый гравитацией. Попахивает сектантством. Стул под ушибленным местом шатается и норовит разлететься. Знакомое состояние.       — С какой целью пришли к нам? – спрашивает кудряшка. Вот это хороший вопрос. Правильный. Правда звучит так, будто через слои таких вопросов-ответов Юнги заложит что-нибудь для этой креативной организации. Душу обычно Дьяволу отдают. Может, Мин по адресу. Мысли вспоминают, что специализируются в акробатике на полотнах и выписывают ранее неизвестные вуаля, выдумывая причины появления Юнги в здании.       — Дома давят стены. Хочу переключиться, – в глазах напротив отражается взгляд Мина, такой потерянный-потерянный, как у промокшего щенка. Каким же он бывает жалким... Результаты интроспекции разнятся с ответной реакцией Чонгука, именно так представляется его учитель. Чон воспринимает Юнги абсолютно полноценным и автономным. Улыбается ему искренне. Мин впервые сталкивается с этим явлением. Расслабленная лучезарная улыбка, на которую хочется отвечать тем же. Не из вежливости или лицемерия, а потому что прогревает каждую косточку. Потому что мечтается подарить это же чувство в ответ. Но у Юнги, вот досада, такого потока внутри нет. Поэтому всё, что он может, – наблюдать из-под тяжёлых уставших век и ловить мельчайшие мимические детали.       — Возьмёмся за что-то простое, ладно? – предлагает Чонгук, раздумывая над тем, с чего стоило бы начать грустному дилетанту. — Свяжем шарф, чтобы укрываться от холода? – Мин разглядывает инструментарий. Комплект бамбуковых спиц выглядит безобидно, если не втыкать никому в глаза. Он не знает, насколько хорошо прокачен скилл мелкой моторики, но почему-то догадывается, что напутает всё и сломает себе пальцы к концу. В случае его наступления, конечно. Сдаваться не в правилах Юнги. Во всяком случае раньше это действовало. Чонгук выворачивает на стол коробку с пряжей. Мотки один за другим складываются в несуразную пирамидку. Здесь есть всё: от тыквенного до индиго. Мин рефлекторно тянется за лакричным свёртком. Он кажется привлекательным и большим. С учётом всех предвосхищаемых косяков, должно хватить. Смелую хватку останавливает преграда в виде осторожного тёплого касания к костяшкам. На лице Чона лёгкое замешательство.       — Выберем посветлее, хорошо?       — Не хочу показаться грубым, но вы со всеми обходитесь, как с детьми? – не выдерживает Юнги, сгребая мотки медового оттенка.       — Это деформация. Я подрабатываю в центре аутизма. Со многим приходится сталкиваться. Трудности коммуникации учат быть мягким, – точное определение для этого молодого человека. Мягкий. Он обволакивает своим присутствием, как антацидные препараты.       — Благородно, – Мин распаковывает материалы, копаясь.       — Не соглашусь. Скорее, естественно. Взаимопомощь должна быть нормой.       Их встречу можно озаглавить: «Мин Юнги, не создавай себе кумира». Он плывёт по буквам и действиям, совершенно не запоминая ряд операций, во время того, как Чонгук орудует его руками. Петли, ряды, круговые завороты, счёт. Сосредоточенности нет. Её будто бы тоже утилизировали за ненадобностью. Чон отпускает кисти Юнги, передавая роль водителя. Только вот Мина по жизни заносит в карьер, как бы не пытался. Вместо того, чтобы вязать, он развязывает. Достижения преуменьшаются быстрее, чем были получены. Чонгук терпелив, стоит отдать должное. Спокойно объясняет снова и снова. Внимательно следит. Находиться под оберегающим надзором неловко. Нерадивый ученик пыжится, что есть мочи, только бы начало получаться.       — Вам не нужно помочь кому-то ещё? – в перерыве между строчками задаётся вопросом Юнги. С самого своего прихода он стал центром внимания Чона и контроль не ослаб до сих пор. Мин оглядывает помещение. Люди здесь в основном старше его. Или производят такое впечатление из-за отчасти замученного вида. Это Юнги ещё с утра в зеркало не смотрел. Он-то похуже выглядит. На улице дали бы сорок, если бы проводили социальный опрос.       — На первых порах я слежу за процессом, ввожу в курс дела и всячески направляю. Мы давно работаем с сегодняшней группой. У каждого из них свой темп и техника. Они их, можно сказать, уже отточили и ходят сюда не для обучения, а чтобы не чувствовать себя одинокими, – Чонгук тихо делится историями некоторых из присутствующих.       У окна сидит Диана, женщина сорока восьми лет. Она переключается с обзора пейзажных видов на создание игрушек для центра аутизма, который упоминал Чон. В её руках оживают мультипликационные персонажи и существа с детских рисунков. В ногах Дианы покоится старый пёс, помесь дратхаара и хаски. Он подаёт рукодельнице клубки или выпадающие из рук спицы. У Дианы развивающаяся болезнь Паркинсона. За столом, напротив Юнги и Чонгука, работает Хью, пятнадцатилетний мальчик. Хью – сирота и один раз в неделю приходит на занятия, чтобы помочь Чону с индивидуальными схемами для вязания. У него хорошо развита образная память, и он отлично рисует. Немного поодаль обособилась компания старичков: Кегван – бывший сварщик, Мансан – байкер, пытающийся справиться со смертью второй жены, Ёнсам – лётчик, который смог осуществить посадку при аварийной ситуации, и Дэгон – закодировавшийся в третий раз алкоголик. Мужчины пришли сюда из танцевального клуба, где познакомились пару месяцев назад. У дверей околачивается попрошайка Лу, – брошенная на произвол судьбы пенсионерка. Она тщетно испытывает себя никотиновыми пластырями и постоянно сбегает на свежий воздух, чтобы не задохнуться. Чонгук говорит, что енот Лу вяжется для внучки, с которой ей запретили видеться.       Если сначала Юнги казалось, что эта затея – сущий бред, то теперь он видит чётко – это его компания. Эти люди знают, что такое смерть, добро и зло, небеса и дно. Они просекли суть жизненного айсберга и держатся на плаву. При этом их плавание не похоже на тупое движение бревна по течению. Оно пусть и неумелое, технически несовершенное, но достойное. Это место, созданное Чонгуком, поразительно. То, как он распространяет свой свет вокруг, оставляя в каждом частичку надежды, пусть не на прекрасное будущее, но на приемлемое настоящее, подкупает. Интуиция фантомно откликается, подсказывая, будто бы иссякнувшее в Мине претендует на осязаемое. За титаническими погружениями в недры Юнги забывается и подключается к серверу, когда ранит спицей тонкую кожу подушечки пальца. Точно, он же не обработал волдыри.       — Я принесу аптечку, – Чон реагирует раньше, чем сигнал доходит до мозга Мина. Ему становится запоздало больно. Исходиться в рыданиях никак не хочется, но непрошенные слёзы берут своё. И чем интенсивнее Юнги моргает, тем больше соли заливается в рот. Мин плакал на людях всего однажды, когда в детском саду разрушили его песочный замок. Больше он себе такой роскоши не позволял. Слёзы и сопли всегда казались Юнги высшим проявлением слабости, поводом для осуждения со стороны общества. Он неоправданно боялся реакции толпы зевак. Сейчас на удивление всем всё равно. Точнее не так, все сопереживают, но не лезут. Наверное, каждый на курсах сталкивался с выплеском эмоций. Только вот не в первые часы пребывания.       — Вы плачете? Это хорошо. Значит, вам точно станет легче, – Чонгук возвращается с небольшим звенящим мешочком первой помощи. Мину некуда прятаться, поэтому он просто сглатывает слюну, трёт нос и смотрит на Чона. Это почему-то расквашивает ещё больше. Хоть за тряпками в подсобку иди и бескрайние лужи вытирай. Довела моральная распутица мужчину, в самом деле. Чонгук не из тех людей, которые молча стоят и смотрят на катастрофу, или тянутся за телефоном, чтобы запечатлеть редкий кадр. Он археолог-коллекционер. Откапывает травмы, аккуратно берёт в свои руки и излечивает. Когда всё приходит в норму, – приносит к себе прямиком в сердце. Оно у него большое. Юнги точно знает. Успевает удостовериться, когда его приглашают в личную каморку с чувством поистерить, вручают сухие платочки и травяной настой. Ещё и усаживают к обогревателю, чтобы не замёрз. Помещение хоть и маленькое, а всё-таки холодное.       — Могу я... Обнять вас? – решается предложить Чонгук, пристально приглядываясь к Мину, хлюпающему без конца. Вязальщик, как консервный нож. Вскрывает наживую, неторопливо и точно. Юнги даёт добро. Оборот в адрес его персоны ироничный. Чон встаёт на колени перед Мином, сидящем на его рабочем стуле. Неправильное действие, ведь исповедуется здесь не Чонгук. Его руки раскрываются и прячут Юнги от всех напастей. Зачем нужна техника, когда подлинное тепло исходит из человеческой души, не боящейся стать распятой случайным человеком с улицы, не так давно уволенным директором банка. Мин отпускает себя и свои эмоции. Свитер Чона не колкий. Он даёт возможность прикоснуться к прекрасному и глубоко уткнуться в обнажившуюся надключичную впадину, точно ракушку, предназначенную для хранения жемчужных бусин. Этой принцессе не хватает только цветочной тиары на голове или золотого нимба. И Юнги снова возвращается к заповеди. Третий раз станет фатальным. Потом за рёбрами зашевелится сердечный менгир, рассудок развезёт и Мин скорчится от любовной напасти. Такое в его мозг давно не забредало.       — У меня есть свой способ расслабления, – кости Чонгука поскрипывают и Юнги его отпускает, — фирменный рецепт. – Чон, видимо, привыкает к монологу и уже не тратит времени на скупую реакцию. Он встаёт на ноги и идёт к шкафу, стоящему за спиной Мина. С верхней полки без труда выуживается плетёная корзинка с мулине.       — На макушке уйма нервных центров, а я своего рода парикмахер. Если вы не против, конечно, – чего только Юнги за свои тридцать с хвостиком не подписывал, но договоры такого плана не предлагались ему никогда. Это опыт, который хочется получить и не забывать, если всё пройдёт гладко, а не как с петушиными перьями в курятнике.       — Валяйте.       Чонгук потирает ладошки в предвкушении. Как часто он промышляет подобным? Мансан или Дэгон были клиентами этого салона? Поджилки начинают трястись. Чон обходит Мина, становясь за его спиной. Его руки деликатно погружаются в волосы мужчины, непослушные и чересчур пушистые после наспех принятого перед выходом душа. Ноготь вычерчивает прямые проборы, отбирая из копны конкретные пряди. От пробирающей груды мурашек Юнги клонит в сон. Очень уж они интенсивно отжигают в каждой клеточке его тела. Чонгук начинает плести первую мелкую косичку, мешкаясь с нитками. Хлопковые ментоловые метры опутывают пару в знак бесконечности. Колдовство крепко объединяет их. Лишние слова, брошенные на ветер, ни к чему. Мин успокаивается. Слёзы испаряются. Лицо жжёт уже от смущения. Клумба на голове всё расцветает. К последнему цветку ощущения воспринимаются как привычные и необходимые. Вместо шарфа завязывается уже кое-что другое.       — Сидите смирно! – приказывает Чон, отрезая последнее мулине. Он выпутывается из созданного кокона и направляется к одному из шкафов. Через пару секунд разомлевший Юнги сталкивается со своим отражением в зеркале.       — Нравится? – по дрожи в голосе слышно, что парикмахер волнуется. Мин не хочет его расстраивать. Он не видит в этом неописуемой красоты, но на уровне солнечного сплетения это трогательно. Снова подступает ливень, но максимум, на коротый способен решиться клиент, – морось. Через зеркало Юнги смотрит на Чонгука. Душа мужчины попала в руки не к Сатане, а к Ангелу. Белоснежному и легко парящему.       — Спасибо, – в это вложена благодарность не столько за причёску, сколько за драгоценное временное ощущение уюта, спокойствия, заботы, нужности и неназойливости. Коктейль, который в наше время распробовать практически нереально. Особенно такой личности, как Мин. У него масса, как это называет молодёжь, токсичных черт и красных флагов и отработанная маска двуличия на лице. К нему нельзя подходить на пушечный выстрел, а Чон наплевал на минное поле, тактически обойдя каждый опасный клочок, и водрузил свой гигантский зелёный флаг на павшую крепость. Ему не страшно, он не такое видел. Ведь потому и добряк, что напарывался на разное. Вяз в болотах и был удушенным, прыгал с парашютом и тот не раскрывался. Чонгук искромсанный по-своему, но живой и оживляющий других. Он знает, что гематомы рассасываются. Не быстро спадают. Юнги нужно было прийти сюда на вязание, чтобы раскусить эту линию. Хотя бы понять, что так можно. И желательно нужно.       — Юнги, – Чон склоняется над ухом мужчины, — пойдёмте довязывать ваш шарф. – Он улыбается, подмигивая отражающей поверхности и возвращается в общий зал. Чтобы закончить изделие им понадобится ещё много времени, может быть, не один месяц. Но имеет ли значение срок, если ты точно знаешь, что с правильным наставником в конце пути обретёшь согласие с самим собой?!