Вечность пахнет кровью

      В старом заброшенном храме темной богини вновь случается много чего интересного: смерть мерзкого некроманта Бальтазара, переломный момент в жизни Шэдоухарт, и даже освобождение Песни Ночи, столетиями заточенной в адской клетке.       Руки Кэрриган подрагивают — они должны были быть тут еще в прошлый раз, но из-за ее же неясных порывов грубейшим образом перебили меньшую часть стражи в Лунных Башнях, попрятали трупы и едва смыли с рук дурную кровь.       Разум потрясен. Некая иная сущность манипулирует и лелеет живущую в нем личинку, пытается отведать запретное, дотянуться как можно глубже по слизистым. Гнетущая атмосфера давит и копится в недосказанности. Дева Эйлин обращается в воительницу Селунэ и слепит слезившиеся глаза, обещает направить свой праведный гнев в нужное русло и вынуждает пошатнуться в легком покачивании, когда взлетает и устремляется к выходу.       И ей уж точно не стоит знать о сложившейся ситуации за переделами ее старых воспоминаний, и потому все, что от нее требуется — помочь в этой войне и поведать отрекшейся от Шар девушке ее судьбу. Шэдоухарт говорит, что должна остаться в лагере, что жаждет все переосмыслить, и происходящее с Кетериком ее волнует куда меньше всего остального в ее голове. Рухнувшего в минуту. Больше она не верный воин Шар, что проходит испытания, дабы доказать богине, что готова вершить правосудие в ее честь.       В ушах грохот отворившихся врат становится звонче. Отчетливее ударяет по перепонкам и тухнет в галдеже марионеток напротив. Шум тетивы у самых ушей глохнет, перекрывается разрывающейся плотью и ревом беспощадного Убийцы. Толстая кожа горит в предвкушении, изнывает без кровопролития и острые шипы по всему телу точно разгоняют адреналин быстрее.       Она чувствует, что все здание опутано гигантской живой паутиной, уходящей куда-то вниз, в темноту — к чему-то, что сейчас пробуждается из-за нее. В толще стен шуршит, отвлекает мгновением, и когтистая лапа промахивается, когда бьет с размахом.       После первого боя с Кетериком Тормом на крыше башни все уже уставшие, изнуренные до свежих мозолей на ногах и истертых пальцев, переводят дух не столь долго, как хотелось бы. Мясистая яма из плоти точно дышит, вздрагивает со свойственным запахом тухлятины. Артериальная сетка вьется из углов, сплетается с другими концами в широких кусках, и Кэрриган мгновением думает, выйдет ли приземление достаточно мягким.       В колонии иллитидов тише, чем должно быть — спокойнее будто, чем когда бы то ни было. Место жуткое, стены сотканы из мяса невинных жертв и служителей Абсолют. Природа будто имеет сознание и подстраивается под обстоятельства. Преобразовывается, дышит.       Астарион старается подавить ком в горле, отряхиваясь от налипших выделений, когда подмечает неравнодушный взгляд тифлинга к окружению. Ее все же что-то удерживает, но скрыть то, насколько ей приятно данное дурно пахнущее помещение выходит хуже всего. Следит за ее спокойным шагом и обливает ядом стрелу в руке, стараясь не попасть на собственную кожу. Беспокойно.       Лишь бы не выкинула чего лишнего.       Под ногами чавкает, липнет, скользит при неудачной постановке ног.       Чуть дальше их встречает Кресса Костяная Дочь — одна из некроманток Бальтазара. Точнее встречает она конкретно Кэрриган, удивляется при виде ее искренне, мнется и вспоминает что-то, расспрашивает с любопытством. И все вокруг словно ненастоящее. Она во чреве кракена. Ее вывернули наизнанку и запихали в серую пустошь. Вскрытые шрамы прошлого, которые раздуваются, словно наполненные гноем, лопаются и рубцуются, но никогда не заживают, продолжая гнить, разбухать, и вновь выплескиваться наружу.       Приступы фантомных болей в голове приоткрывают ширму забытых воспоминаний, всплывая разорванными клоками. Большая часть ее мозга была уничтожена и заражена личинкой иллитидов, которая принялась пожирать его остатки. Это привело к амнезии, а также к тому, что Служительница Миркула сшила ее тело заново. Это она обнаружила его — полумертвое, с разбитой головой и переломанными костями — в этой яме для трупов. Первый подопытный, изуродованный и отправленный неизвестно кем.       Кресса с восхищением подмечает, что за все время прибывания в этом месте она не могла говорить или делать что-либо, кроме как причинять боль себе или другим. И в конечном итоге ее отправили на корабль иллитидов.       Прямо сейчас Кэрриган застряла в каком-то пограничном пространстве: здесь так много воспоминаний, тревожащих сердце, но происходящее страшнее ожидаемого. Нет чувства чего-то утерянного, напротив — будто целостность души по кусочкам восстанавливается.       Затхлый воздух помещения давит, и последующие ее действия ощущаются, точно в плотном непроницаемом тумане с потерей ощущений собственного тела. Астарион вздрагивает от нежданного рывка, успевает заметить мелькнувшее утонченное лезвие и едва не теряется окончательно, когда девушка наваливается на некромантку всем весом, с хлюпающим звуком вдавливает в пол и загоняет промеж глаз острие клинка.       И он понимает что-то до омерзения важное, уже давно крутившиеся в начитанной голове, но столь нежеланно озвученное мыслями прямо сейчас — чуть поодаль его ног Дитя Баала, отродье, ставшее изгоем. Исступленно жмущееся к нему ночами, подрагивающее от любого ласкового касания и ластящееся к его рукам. Податливая, доверчивая, сломленная Соблазном.       Крошит уверенными взмахами хрустящий череп, превращает мозг в кровянистую кашу, лопает шарики глаз пальцами, когда бесцеремонно роется внутри, отвлеченная, приводящая в тихий ужас. Забрызгивает темными каплями лицо и руки, пачкает одежду, отдаленная от столь простого понимания. Вновь запертая в пределах своего разума, видит перед собой лишь коченеющий труп и возится с ним, вырывая чернеющие куски с излюбленной манией.       Глазами она внимательно изучает места разрыва плоти, там, где торчат раздробленные кости, ткани разорванных мышц. И едва не отправляет сочащуюся плоть прямиком в рот, останавливаясь на полпути.       Он поднимает голову, отвлекается секундой — единственный помощник некромантки впадает в ступор, позволяет воспользоваться замешательством и пустить стрелу в голову, умерщвляя любые попытки к нападению. А после отбросить чувственный к грязи лук не глядя куда и кинуться к Кэрриган, всеми фибрами ощущая ее явное возбуждение происходящим.       Точно были тут только вдвоем — члены отряда в не меньшем ужасе, стоят, как вкопанные, переосмысливают впервой увиденное. Столь жестокое и беспрекословное.       Астарион пытается ее поднять, шепчет что-то сбивчиво, сам не понимая толком, вымазывается в чужих выделениях, когда жмет к себе как можно ближе. Трясущимися пальцами путается в волосах и обхватывает ее лицо, ищет взгляд, хоть малейший проблеск на осознание.       И едва не утопает сам.       Обезумевший, сечет отчаяньем по собственной спине длинными розгами.       Слушает ее мерное дыхание и считает удары сердца: оно быстрее, чем обычно, словно ожидает чего-то. Ей трудно дышать, чувства переполняют грудь, жгут неприятно, до боли, ноги едва-едва ощущают плотную почву. Не жмется в ответ, лишь мякнет, позволяя утянуть в объятья.       — Тише, эй, успокойся.       Кэрриган глядит из полуприкрытых век, изнуренная моментом, цепляется за его кисти и молится не сорваться вновь. Ее голос, прозвучавший в следующую секунду, безэмоционален. Загробный, таит в себе холодную ярость и истинную сокрытую жестокость:       — Все… нормально. Нужно идти.       И кроме его взгляда над ней не властно лезвие ни одного ножа.       Ее не должно было быть здесь. Вообще нигде в этом чертовом мире, ее обязаны были оставить в той зловонной канаве. Догнивать свои минуты и не просить о помощи. Иначе дрожащая рука начертала чересчур много боли остальным.       — Как бы ты не наслаждалась, не позволяй этому войти в привычку.       Все ее тело кричит об этом израненным зверем, в то время как его — рвет и мечет из угла в угол, надеясь на лучшее. Но уже давно нужно было понять, что иллюзии, которые отчаявшийся мозг выстраивает себе на протяжении долгого времени, продолжают оставаться иллюзиями, и реальностью там совсем не пахнет. Как бы не хотелось.       — Я могу держать себя в руках, не переживай на свой счет, — вздох судорожный, она едва не раскаивается, не в силах совладать с учащенным пульсом. Но тем не менее натягивает тухлую ухмылку. — Отчасти.       Отбрасывает это чувство как можно дальше — нельзя раскисать, не перед финишной прямой. Одной из, как минимум.       — Вижу, ага.       И рассмеяться из-за всего этого уже не кажется столь безумной идеей.       Служительница Миркула лишь пешка в этой измасленной схеме ужасов против нее. Источник бед все еще разгуливает где-то на свободе, и она намерена выяснить, кто именно. До того, как разберет кавардак в голове.       А после свихнувшийся на любви к дочери Кетерик Торм кричит ей что-то, наверняка столь важное и необходимое, что это даже не откладывается на подкорке. Перед взором все пляшут образы двух остальных ушедших людей — кажется, одного из них зовут Горташ, а вторая белолицая женщина хоть и кажется смутно знакомой, но точно неизвестна ей. Она смотрит на них так, словно знает, что им когда-нибудь придется схлестнуться в битве, и прикидывает слабые места противника.       Искалеченный, искривленный, пожилой мужчина с трудом доползает до края; ноги его едва функционируют, тащатся грузом позади всего тела, и от прошлого величия и могущества остается лишь жалость, неприкрытая, тающая оползнями. Пересиливает даже желание добить окончательно, растоптать подошвой высокой обуви крепкий, хрустящий череп.       Ее вмешательство едва ли требуется: прошлый удар приближает неизбежное лишь на несколько мучительных мгновений. Кровь булькает в его едва справляющихся легких, и избранник божества проваливается в глубокую пропасть не без помощи Девы Эйлин, но вздохнуть спокойно не позволяет, как и расслабиться полноценно на долгом изнурительном пути, обращаясь в Апостола Миркула.       Пальцы затекают в крепкой хватке настолько, что разжать арбалет становится той еще пыткой. Мышцы ноют, открывшийся после убийства и разговора с хранителем призмы портал принимает их резким скачком в пространстве, высвобождая в зале приема Абсолют. Их не встречают с криками и овациями — никто не выжил. Иссохший лишь стоит одиноко в самом центре и ждет в умиротворении, чуть не заснувши, как ей кажется.       Кэрриган едва опирается на левую ногу, почти что тащит ее волоком, думает: восстанавливаться будет дольше обычного, прошлые раны еще воют изгоями по всему телу, а эти и того подавно, еще долго не затихнут.       Одежда липнет неприятно к вспотевшей коже, темно-бордовые волосы путаются, концы секутся. Срочно требуется вода: не только организму в жажде, но и уставшему, грязному телу, перепачканному невесть чем.       Астарион не выглядит лучше — глаза его наливаются алым, темнее обычного; держится за пробитый бок и старается свести боль и голод к минимуму, отвлечься равномерным движением груди, точно при дыхании.       Вероятно, это простое имитирование хоть как-то помогает ему отвлечься.       Но навязчивые мысли крепче удерживаются, и взгляд приковывается острием гвоздей. Ему, конечно, больше ста лет никак не дашь, но вот дилемма — он был во Вратах Балдура в те давние времена, когда там только-только зародилась первая кровь Баала. Но он был уверен, что это все мифы, сказки для детей, подражатели, на крайний случай, но уж точно никак не сами избранные.       Не одна из них, греющая бессонными ночами его кровать, холодом тронутую от земли и его собственного тела.       Он не дурак, отнюдь, но подобное понимать не хочет никак, вопреки всем сложенным воедино фактам.       В голове Кэрриган укореняется что-то схожее — точно личинка по воли случая сплетается с чужой и намеренно питается мыслями и чувствами, всасывает их и плодит похожие, точно инкубатор.       Это странно и неожиданно настолько, что глаза заволакивает соленым тюлем, — она не делает ничего, чтобы это предотвратить; слишком тяжело сдерживаться, слишком изнуряюще прятать внутри себя переживания, лишая права смириться и прожить. Столько недель ее плоть пропитывалась желчью из стресса и чувства вины, отравляя и заставляя гнить изнутри, что уже и не вспомнишь каждый из дней.       Потому и ночь проводит в отдалении, где-то там, куда вряд ли ступит нога заблудшего человека. Не спит, пока поодаль лагеря ждет в тревожной тишине город. На следующий изнуряюще долгий день они уже будут в его пределах и смогут хоть немного отдохнуть более полноценно, нежели сейчас.       Ее оголенные стопы подмерзают, и неприятное ощущение доходит до самых бедер — на улице удивительно холодает с наступлением полночи, а увесистые деревья и не думают согревать своим теплом. Пробежавшая мимо маленькая белочка наводит неочевидные мысли: Кэрриган уже и не помнит, когда последний раз полноценно кормился вампир, не считая обескровленных сектантов, когда сама хоть что-то пихала в рот кроме черствой булки.       Временами даже начинало казаться, что оголодавшему организму вполне достаточно не омытой крови на руках. Зверь внутри лакомился убийствами без каких-либо на то причин, и все не мог удовлетворить глубочайший голод.       Она плохо запоминает, насколько наслаждается Убийца чужими внутренностями, освежеванные куски проталкивает в глотку безмерно и едва не давится, заглатывая рывками.       От воспоминаний Кэрриган рвет прямиком под ноги, живот выкручивает спазмом, выхаркивая ошметки непереваренного. Рот утирает небрежно тыльной стороной ладони и шепчет только сбивчиво:       — Черт бы побрал эту жизнь.       Она еще долго пытается прийти в себя, унять невнятный зуд и подавить подступившее желание.       Астарион тем временем ерзает немного по поверхности ткани, усаживаясь удобнее, вытягивая руки на подогнутые колени, и укладывает на них подбородок. Лишь сверлит потемневшие ряды деревьев поодаль, и все не перестает думать об одном и том же. И он все же мог бы признаться себе в самом простом — ее сущность, что является плотью его думок, пугает и завораживает. По истине будоражит клок внутренностей в дурном тоне.       Забивает в его спину гвозди.       А его пальцы все теряются в их истеричном поиске, и все никак не могут нащупать хоть один. Ведет с ним какие-то игры, — или ему так только кажется тронутым паранойей разумом — он ничего не предпринимает. Только наблюдает, находясь в самой гуще событий. Анализирует, сопоставляет представленные факты и верит, что когда-то пути их длинных и витиеватых перипетий все же сойдутся в ровных полосах. И, вероятно, параллельных.

***

      Утром в Ривингтоне сильно стараются не задерживаться: разгребают меньшее из проблем, встречают пару тифлингов из Рощи и небольшой лагерь на окраине, до отвала набитый охотниками на чудовищ. Расходятся с ними на доброй (если ее, конечно, можно таковой назвать) ноте в обещании спасти несчастных детей и лазают какое-то время средь домов, чтобы найти запрятавшегося кузнеца. Подлатать затупившееся оружие и закупиться по возможности новой броней со всякой мелочевкой — денег в этом долгом пути они собрали более, чем достаточно.       Но белолицая не дремлет, точно ждет их здесь из покон веков, с хрустом и чавканьем раздирая облик лысого мужчины.       — Моя милая, дражайшая сестренка, я все надеялась, что тебя не занесет попутным ветром в наш прекрасный городок, — Орин улыбается широко, глаза белые едва не блестят в свете солнца от предвкушения. — Ты такая слабая, мягкая, безвольная…       Взгляд ее меняется, точно тускнеет от «обиды», разочаровывается в манящей игре двоих.       И чем дольше Кэрриган смотрит на нее в ответ, тем больше всего проявляется в потухшем разуме. Переступает с ноги на ногу, перенося вес тела на не ноющую часть, и не находится, что ответить, ошеломленная. Ей так отчаянно хочется высказать все свои накопленные чувства и думы, что оно встает комом в горле и проглатывается вместе с горькой слюной.       — Как же сильно изорвал тебя на клочья мир… А может, и я слишком сильно впилась в твой мозг.       — Ты еще пожалеешь об этом, не переживай, — слова рвутся острыми поступями, царапают горло и звоном доходят до ушей. — Я выверну тебя наизнанку.       Таящийся внутри Убийца не дает покоя. Пока он дремлет, она чувствует, как ему не терпится пробудиться, поглотить ее в своей звериной ярости. Он — древний символ ненависти, просит отдаться без остатка, уйти с головой в раж и разнести все, что криво приколочено. И не приколочено вообще.       Орин смеется заливисто, почти искренне.       — Тратишь свое время на этих жалких тварей; умасливаешь их вместо того, чтобы перерезать, — обводит тонким белесым пальцем по лицам позади, расчерчивая в воздухе невнятный узор.       Заискивающим тоном проговаривает, и особенно сильно Кэрриган хочется сжать в руках ее скулы до хрипоты в голосе, когда заинтересованный, нахальный взгляд проходится по всему естеству.       — Но я-то знаю, что ты хочешь с ними сделать — улыбаться, когда лезвие проникнет меж их костей, облизываться на внутренности. Не волнуйся, родня-по-бойне, мои клинки все еще остры — и уже скоро ты испытаешь их на себе.       Чертова блядь, провернувшая с ней немыслимое.       Стоит перед ней и нагло пытается манипулировать, упиться проявляющимися эмоциями. Исчезает с той же легкостью, что и появилась, бросая напоследок злобное:       — Отец смеется над тобой, гниль его плоти.       И Кэрриган словно выжали без остатка — свернули в грубую, тонкую соломку, переламывая у самой шеи стебелек. Разум трещит, раскалываясь адской болью в висках, мыслить становится все тягостнее, и щемит что-то в грудине, ноет, напоминая о себе. Отголоски чужих имен вспыхивают и меркнут с одной скоростью, не позволяя сконцентрироваться.       Нужно идти дальше.       Спускаясь ниже, к мосту, чтобы попасть во Врата Балдура, решают для начала разобраться с ночевкой, но на Драконьей переправе все ночлежки забиты под завязку — кучи людей ломятся попасть в Нижний город, и потому скупают комнаты на несколько дней вперед, если могут себе позволить, конечно. Только в злополучной «Ласке Шаресс» удается узнать об одной несчастной свободной комнате, совсем небольшой, едва не походящей на подсобку. Что тут же отметается как один из вариантов.       В ночлежке Фрейго не лучше — двое собратьев Астариона бьются в угол, чуть заслышав неровный шорох у лестницы второго этажа, и забито озираются, когда все же встречаются с вампиром. Разговор особо не клеится, отродья отвечают уклонно, с неохотой, и потому в следующее мгновение Астарион проявляет себя во всей красе, мучая, доводя до изнеможения собственного брата.       Она видит в этом что-то ненормальное, граничащее с безумием, что-то выходящее за ее личные рамки, — или это зверь клокочет в недомогании, подбивая на подобное — ведь едва не возбуждается по-настоящему впервые за столь долгое время. И ведет себя так, словно и не влюблялась никогда, не шептала сама себе о лучшем в далеком будущем и не грезила о нем ночами.       А язык ее все еще помнит вкус его губ.       Потому и отговаривает мужчину поджарить бедолагу под палящими лучами, и из всего поведанного единственное важно, и точно недостающий пазл, ключевая роль в этом замысле — Астарион. Руки подрагивающие обтирает о ткань штанов, морщится, словно кислоту лимонную на язык капнули, и выразительно ругается, прогоняя вампиров.       На Змеиную скалу их пропускают чересчур легко и без всяких допросов, с личным приглашением на церемонию возведения Горташа в сан эрцгерцога Врат Балдура. При виде него ноги тяжелеют, дыхание спертое оседает на деснах и комок нервов проглотить охота, не прожевав.       — Смотрите, кто тут у нас оправился от своего кровавого позора, неужели моя любимая убийца! — мужчина спускается медленно, уверенной поступью, точно не его ночной кошмар стоит напротив. — Боги, вот услада для глаз. Подарок на мою церемонию.       Кэрриган фыркает недовольно, хмурится, и брезгливо отдергивает голову в сторону, когда он тянется пальцами в легкой попытке ухватить ее за подбородок.       Разочарован. Вздыхает, выдавая ослепительную улыбку, касается едва-едва и принимает непоколебимое выражение лица.       — Совсем не помнишь меня, — тембр мягкий, на удивление совершенно спокойный. — Это не страшно. У тебя еще есть время, уверен, ты потратишь его с пользой.       Энвер Горташ рассказывает больше о ее «свершениях». История с Абсолют — ее детище, это ей предстояло воспользоваться ее бесчисленными легионами, чтобы уничтожить мир смертных. И ведь это все еще можно осуществить — достаточно лишь собрать нетерийские камни и вернуться на законное место в Храме.       — Давай возродим старый союз вновь. Поклянемся друг другу в верности — духом и телом, как и прежде, — мужчина жестикулирует руками, лукаво усмехается, будучи до дрожи серьезным в этот момент. И по спине ее скользит взгляд внимательный. — Ты не причинишь вреда мне, а я накажу всей Стальной страже, чтобы не трогали тебя.       Ты — чистокровное отродье Баала. Вернись в свой дом, убей свою сестру Орин, и верни себе то, что принадлежало по праву первородства: полчище верных, что умертвят всех населяющих этот мир.       Ты раздавишь все живое в этом мире, и мертвым он станет безраздельно твоим.       Мысли навязчивые, на грани дозволенного — пролетают по собственной воле и впиваются острыми клыками в жилы, вгрызаются в сочащуюся плоть по самые десны.       Потоком обрушиваются воспоминания: обрывки истории, написанной кровью тысячи невинных, годы, проведенные в поклонении Баалу — как возглавляла его безумную паству во время молитвы, жертвоприношений и резни. Была его хозяйкой, а он — ее.       Жестокий хозяин, Владыка Ужаса… преданный Отец.       Так же, как и предали ее.       И в глубине заходится в агонии жестокость Убийцы.       Подступы рвоты вновь доходят до горла, но затухают во благо, не намереваясь пачкать расписную одежку напротив. Она утирает уголок губ, точно крошки от еды скидывая — и взгляд мрачнеет мгновением, тонет в чужих омутах.       Лорд вылизывает пятки, надеясь на сотрудничество. Но какой ей с этого прок? Она его и не знает вовсе, а слова, как бы не старался напитать их правдой и доверием, сквозят кичливостью. Безжалостный и амбициозный политик, готовый пойти почти на все, лишь бы добиться глубоко желаемого.       Потому Кэрриган и фыркает безучастно, пересиливая головную боль, дергая хвостом.       — Я обязательно обдумаю твое великодушное предложение, — разворачивается неспеша, намереваясь уходить, но Горташ останавливает ее продолжительной речью.       Он наставляет ее на путь домой — идти туда, где больше смердит смертью, туда, где больше всего трупов. И невзначай просит поприсутствовать на его инаугурации.       В голове все бьется навязчиво: «драгоценная принцесса, рожденная, чтобы править».

***

      — Желание убивать снова тебя обуревает, не так ли? Уже несколько ночей подряд ты не спишь, я знаю.       Чертов вампир, наверняка следит за ней без устали, потому что Кэрриган места себе не находит — стоило им только переступить за ворота Нижнего города и провести в нем без малого пару дней, она все чаще пытается избегать лишних контактов. Чувства все обострились чересчур явно, мешаются с каждым разом навязчивостью, и тянет ее во все самые мерзкие, кровью залитые помещения.       Она молчит какое-то время, сверля взглядом кубок безыскусной работы из недорогого материала, точно рехнулась уже окончательно, выискивая в нем что-то. Астарион наваливается грудью на руку, чуть наклоняясь ближе к ней; тянется через край стола и кулак упирает в щеку, сидя напротив. Так нагло и бесцеремонно ожидая ответов.       Сразу по прибытии они успели отхватить огромную свободную комнату, целый этаж, если быть точнее. Бармен так обрадовался возможности спихнуть эту проблемную зону, что отдал почти за бесценок, стоило только совсем немного присесть ему на уши. И на пару бутылок наскрести удалось вдоволь. Остальные ребята сразу разбежались по всевозможным собственным делам, положив огромный молот на все происходящее, ведь, как ни крутись, а отдых требуется абсолютно всем без исключения. Тем более в такой ситуации.       Кто-то, возможно, и остался в комнате наверху, пожиная плоды одиночества, но Кэрриган это мало волнует. Больше всего ее озадачивает хитрое бледное лицо в своей компании, которую она никак не планировала им скрашивать. Но все же рада этому, как не пыталась бы скрыть.       — Мои проблемы с папашей только начались, — делает небольшой глоток, горло ошпаривает мимолетно, и рецепторы загораются, притупляя все остальное. Отправляет в рот небольшой кусочек козьего сыра, и, неспеша жуя, договаривает: — Будь он не самим Баалом, думаю, закончились бы они куда быстрее.       Сидят они отдаленно от всего остального галдежа, где-то на окраине, за небольшим столиком в потемках, только свечой единственной разрушающей идиллию, дотлевающую в стальном подсвечнике. Здесь чаще хлещут дешевый грог, нежели изысканные вина, и тут они допустили свою первую ошибку за вечер: пили выдержанный несколько лет эль, такой же жгучий и горький, как и поцелуй Аурил — богини холода и ветра. Который Астарион смакует, точно вкуснее ничего не пробовал. Чему девушка никогда не поверит, конечно же.       Кэрриган не спрашивает разрешения, когда он допивает, лишь мягко касается разумом о его разум, вынуждая личинку беспокойно взвизгнуть, предупреждая, и сливается в чувственном контакте. Знает — он не откажет, ему до безумия интересно.       Столкнувшись с нескончаемой чередой ужасов, порожденной ее больным воображением, разум вампира дрожит, не выдерживает… и в конце концов вспыхивает. Он жадно впитывает каждую подробность — измысленную или уже претворенную в смерть. И чуть вздрагивает, моргая, мечась между смешанными чувствами.       Сам не знает, почему, но тянет к ней всем телом, да так, что в грудине жмет и щиплет, а в голове затягивается тугой острый узел из нервов.       — Ну и… как ты себя чувствуешь? — приходя в себя, Астарион тут же заваливает ее вопросами. — Мечтаешь о счастливом воссоединении с родней? Или хочешь забиться в самую глубокую яму и остаться в ней до конца дней?       — Это, мать вашу, самое будоражащее за последнее время событие. Конечно же я хочу в более, чем глубокую яму, — она смеется, припадая губами к кубку.       Ему кажется — вот она, сломленность. Она падает духом под влиянием тяжелых обстоятельств, утрачивает силы, энергию, волю, и будто не замечает этого. Старается не замечать. Отдаться моменту и действительно отдохнуть хоть день.       Это неописуемо жестокое чудовище внутри нее, готовое пожрать все на своем пути — в том числе и душу того, кто вмещает его в себя.       — В гробу я видела такую родню, Астарион. Но оно уже проникло слишком глубоко.       — Знаешь, одна мысль о том, чтобы хоть как-то противиться Казадору, парализовала меня полнейшим ужасом на долгие десятилетия, — он отпивает из бокала, не морщится. И не закусывает. Лишь откидывается на грубую спинку скамьи, закидывает на нее занятую напитком руку и брови его хмурее, чем обычно. И даже складок на лице становится чуть больше. — Я быстро сдался, перестал даже пытаться — и ему это нравилось. Нравилось терзать меня, доводя до летаргии, твердя в безумии, как это благородно.       Едва не выплевывает последние слова, глоток делает куда более большой, допивая до дна, и кривится.       — Пойло — полная херь, — делает заключение Астарион и наполняет кубок до краев.       — То, что ты пытался бороться с этим — уже хорошее начало, — Кэрриган тянет уголки губ в легкой улыбке. — Но ты все равно тот еще упырь.       Она смеется негромко. Так мягко и искренне, что бархатом все тело опутывает, а он противостоять не может, смешок издает в ответ. Улавливает любое изменение в ее эмоциях и впитывает их в себя, вдыхает глубоко в легкие.       — Чертова бестия, — успокаиваясь, шепчет белокурый, закидывая ногу на ногу.       Был уверен — мозг ее давно ушел в самоволку, вытекая через пробитый затылок. И нравилось это до одури.       Более открытая, чувственная, тянется к нему всеми фибрами и мурлычет приглушенно, но не у уха, как бы не хотелось. По крайней мере, пока что.       — В последнее время я… отреклась от всех, скажем так. И тем лучше. Для вас, как минимум, — Кэрриган вновь пытается замешать этот мерзкий коктейль из уныния и скорби, сбивает опустившуюся беззаботную атмосферу. — Все считают меня монстром и эгоисткой, и я не виню их. Пускай хоть это будет правдой в моей жизни.       Продолжая смотреть в глаза, смотрящие в ответ, переполненные свойственным раскаянием, понимает, что не выдерживает сам, уподобляется ей. Внутреннее пересиливает желание коснуться мягких щек ладонями и пройтись пальцами по губам, векам, волосам, шрамам — чему, мать его, угодно, лишь бы утолить непонятливое чувство к человеку, что еще пару недель назад не вызывал даже трепета.       Чего он точно не может объяснить, так это того, почему яростное рвение прижать Кэрриган к груди, нашептывая сладкие сказки о лучшей жизни, успокаивающе поглаживая ее по взъерошенным волосам, разлилось под гниющей плотью, впитываясь, словно случайно пролитое красное полусладкое на белоснежные простыни.       Ладони ее влажные от его голоса, удерживают крепче скользкий бокал, а сердце вновь лихорадочно стучит, хоть она и старается всем своим видом излучать уверенность и невозмутимость. Но — перевернуться ей три тысячи раз в самом полыхающем Аверно — конечно же, черт возьми, она хочет его. До безобразия в потемневших глазах и дрожащих коленках. Все эти дни только и грезила тем, как он стащит с нее всю одежду; вопьется в шею и изопьет досуха, будет трахать так, чтоб ходить тяжко было ближайшие дни.       И наверняка подколет следующим утром, совершенно безвинно издеваясь над ее смущенным видом.       Беседуют еще долгое время, до самой глубокой темноты, распивают, кажется, третью бутылку, мыслят до сих пор здраво, как кажется обоим — но думы утекают в другое, непредсказуемое русло. Алкоголь часто является катализатором необдуманных действий и поступков, от которых на утро, вероятнее всего, будет стыднее, чем когда бы то ни было.       И когда он прижимается к Кэрриган, — распаленный и возбужденный — впиваясь губами в ее губы, до нее не сразу доходит осознание происходящего. Даже после того, как вваливаются на место преступления, в вымытую начисто комнату, в которую так и не нашлись, кого заселить; как деревянная дверь глухо стукается о косяк, закрываясь от удара его ноги.       Пальцы путаются в его кудрявых волосах, тянут ближе, углубляя поцелуй, а вторая рука бессовестно хватается за кожу на горле, оцарапывая не сильно, но достаточно, чтобы подогнать мужчину к более решительным действиям. Не мягкости ей хочется, не сейчас, не после всего.       Не известно, чей точно, — ее или его — но здравый рассудок кричит о здравомыслии, и Астарион не слушает его — ощупывает каждый сантиметр и нагло шарит по всему тонкому телу, намереваясь получить желаемое. И ее бедра в его руках столь идеально лежат, что зареветь гортанно хочется, стискивая еще крепче, до побелевших костяшек. И блядская одежда так сильно мешает полноценному контакту кожи с кожей, что вскрыться проще, чем преодолеть мучительно долгий процесс ее снятия.       Кэрриган стонет сдавленно, стоит только вампиру припасть к ее шее — губами обхватить чувствительное место и чуть задеть его клыками, оставляя тут же бледнеющие красные полоски. И это легкое прикосновение послало дрожь сквозь ее нервы, дрожь, заставившую трепетать все ее тело.       — Если ты хочешь меня остановить, скажи…       Но она притягивает его к себе, и окончание его слов теряется у ее губ. Он тихо стонет, низким гортанным звуком, а затем обхватывает ее руками, прижав к себе.       Тяжелая хлопчатая ткань ее одежды проста на вид, но неожиданно мягка на ощупь, и пуговицы уже не разобрать полноценно, пока не оторвешь от нетерпения — она вздыхает чуть разочарованно, но не позволяет мыслям о покупке новой одежды долго занимать место в голове.       Астарион подталкивает ее к любой более удобной поверхности, коей оказывается ближайшая стена с картиной на уровне голов, что тут же отлетает в сторону, с грохотом ударяясь о дерево пола. Стаскивает с нее несчастную рубаху темных оттенков и жмется ближе, вжимаясь крепкой грудью в ее грудь.       Возможность остановиться становится тлеющим листом пожелтевшей бумаги в огне страсти и похоти.       И когда она, чересчур развязная и смелая в этот момент, пытается перехватить инициативу, отрывая его ласк, он лишь поднимает голову и ухмыляется, тянет руку к ее рогам, цепляясь за одно из них с легким нажимом. Оттягивает назад и чуть вбок, принуждает вновь предоставить доступ к шее, со смешком наблюдая за изменившейся реакцией. Кэрриган прикрывает глаза, напрягает мышцы бедер, и дыхание ее заметно учащается и становится тяжелее. Ее реакция на происходящее забавляет и вводит его в азарт, чего он и не скрывает, наблюдая жадно, с упоением.       — И все-таки я был прав, это то самое чувствительно место, да? — хрипотца в голосе Астариона становится яснее, чем обычно. Она дурманит сильнее любого крепкого алкоголя, и Кэрриган не выдерживает, плавно двигает тазом, трется об него.       Подтверждение не нужно, слишком лишнее в этот момент — зарывается в его волосы, надавливает на затылок и притягивает для глубокого, чувственного поцелуя, последствиями которого становится снятая с него рубаха и припухшие губы.       Пальцами тянется ниже, чувствуя, насколько сильно возбужден мужчина; шлепок тугой резинки брюк звонко бьет по мыслям, спугивает их окончательно, принуждая шмыгнуть за дверь неподалеку их тел. Она в нетерпении поддевает его штаны вместе с бельем, намереваясь проникнуть ниже, подрагивая, когда Астарион высвобождает ее грудь из бюстгалтера и ладонью свободной мнет, перекатывает в пальцах сосок.       — Я скучал по тебе, дорогая, — смакует на кончике языка каждое слово, губами отпечатанное на коже и нагло ухмыляется. Шепчет куда-то в ключицы и языком мокрый след оставляет, пробуя на вкус — все та же, что и прежде. — Так сильно…       Любовь ее — тяжкая гиря, висит на нем, куда не старался бы бежать. Гвоздит к земле в самом что ни на есть прямом смысле, обезоруживает и делает бессильным. Он навеки с ней связан; томился потребностью излить чувства, еще никогда прежде не ощущая себя настолько взволнованным.       И каждая ее неповторимая грань находит в нем отклик, даже когда оставляет на пальце жгучую ранку от изъяна на теле, что — он уверен наверняка — не затянется уже никогда. Будет щипать неприятно при каждом натягивании тетивы, служить долгим напоминанием на остаток жизни, и вспоминать он будет именно ее, тонущую в его руках.       И стоит Астариону стянуть с нее оставшееся белье, обводя языком и прикусывая нежно сосок, как Кэрриган хвост бьющийся угомонить не может, как не старается. Задевает им бедра вампира и ласкает медленно где-то у голени, смущается, тихо изрекая:       — Можешь кусаться, не стесняйся, — пальцами очерчивает его пресс, по подтянутому телу скользит с придыханием, чуть пощипывая бока и невольно бросая взгляд на напряженный член, так явственно выпирающий под тканью штанов.       — А если я не хочу? — шепотом тихим будоражит все ее внутренности, и от голоса его ей сжаться хочется сильнее всего на свете, утечь в доски под ногами.       Но Кэрриган лишь избавляет его от мешающего белья, что тут же падает к ногам, а после и куда подальше, в ближайший угол.       Астарион откидывает волосы с шеи, втягивает запах ее всем нутром, наклоняясь, и глаза красные ярче сверкают в потемках комнаты.       — Я хочу.       Тот самый зеленый свет, что с легкостью сводит его с ума.       И взгляд ее, изможденный тоской, полный любви и признательности, молит буквально, заставляет его обмирать от одного ее будоражащего вида под ним. Ее раны уже затянулись давно — не без помощи кучи выпитых зелий до этого, конечно же.       — Только если ты просишь, — с улыбкой клыкастой склоняется, носом ведет по коже шеи осторожно, точно боясь спугнуть, поцелуй оставляет прямо на самом нежном месте, чуть выше старого шрама.       Кусает столь же аккуратно, как и скользит рукой ласкающей к крестцу, к самому основанию хвоста, чуть надавливая, вжимаясь бедрами. Да так хорошо кусает, накрывая кусок мяса всем ртом, что кажется — еще чуть-чуть и откусит. И ушами чуткими слышит ее сдавленный стон, стоит острым клыкам проткнуть тонкую кожу, погружаясь глубже, пока кровь не хлынет слабыми струйками.       Кэрриган вздрагивает, напрягая мышцы, и тянущее, давящее желание ниже живота не позволяет полноценно мыслить и сбивает с толку. Особенно то, что этот засранец решает устроить себе на потеху — приподнимает ее бедро, крепко удерживая под коленом, и изнывающим членом трется о низ живота, скользит, влажные следы от смазки оставляет.       — Астарион... — у самого уха шепот стихает, отчетливо бьет его по перепонкам.       Боль скапливается в одном месте, пульсируя и покалывая, жжется под его натиском, пока Астарион стонет, плохо контролируя себя. Кэрриган чувствует, как напряжены сильные руки, как перекатываются мышцы на спине под ее ладонями, и она точно погибает прямо сейчас, прижатая его холодным телом в контраст ее распаленной кожи. Нетерпеливо ерзая, сама помогает ему рукой, направляет, и чересчур чутко ощущает первый толчок, содрогаясь под ним.       Хватается за его шею и плечи, удерживаясь — вампир перехватывает ее под второе бедро, зализывая широким, мокрым языком следы укуса, собирая с них остатки скатившейся крови.       Он быстро приспосабливается к размеренным, глубоким фрикциям, вновь, склоняясь, терзает ее грудь, ухватывая губами и с нажимом присасываясь к ней.       И пока тишина разбавляется ее стонами и его тяжелыми вздохами, пошлыми звуками соприкасающихся тел; пока губы Астариона снова впиваются в ее, от Кэрриган ничего не остается. Выпивает ее до капли, достает остатки на дне соломинкой с характерным отвратительным звуком, так приятно звучащем из его уст.       Эти крепкие руки с длинными, тонкими пальцами так искусно владеют ее телом, что думать о чем-то другом, кроме них, становится невозможным. Словно ловкие руки умелого кукловода, он дергает за всевозможные нити в хаотичной последовательности, и ни разу не ошибается. Активнее наращивает стремительно растущее наслаждение, что вот-вот подойдет прямиком к горлу.       Голову откидывает на прохладную стену — хоть как-то унять горящее тело, не вспыхнуть от жара. Ее всю трясет, мышцы сокращаются все чаще и активнее, а по телу расплывается сладкая истома, мешающаяся со сладкими, громкими стонами.       И на утро наверняка все косо посмотрят на них, так нагло нарушающих крепкий сон, так нагло отдающихся друг другу черт-знает-где, что сейчас абсолютно не важно для двух мокрых, истосковавшихся тел. Она вновь попытается подавить свое сердце в признаниях и шутливо пихнет Астариона в бок локтем, реагируя на очередную подколку.       А в мыслях проскользнет ненавязчиво, утихая в шуме города и недовольных слов вампира о какой-то ерунде:       Любовь моя, я вырву твою душу, если уйдешь от меня.