сказка о чёрном змее и белом эльфе, ищущем счастье

❁

Ночь была на удивление долгой. Гигантская луна, рыжая, гнилая, как зимняя тыква, осторожно заглянула в окно, провела ржавыми лучами по встревоженным ликам. Хёнджин неподвижно сидел на табуретке, следил за Феликсом, что уже больше получаса не моргая смотрел в потолок. Будто умер, будто крепко спит вечным сном. Хрупкое мраморное изваяние, сотворённое весной и звёздами. –Феликс?.. – Хёнджин всё же испугался, тихо окликнул эльфа, чьё слабое свечение медленно таяло в темноте. –Я чувствую себя так, словно только что умер, – ответил тот, глядя вверх. Пусто. Пыльная паутина, в которой путались божьи коровки, напоминала глаза, почти вытекшие вместе со слезами и оттого мертвецки тусклые. Хёнджин вздохнул и снова осторожно взял горячую ладошку в руку, чтобы своим холодом хоть как-то привести Феликса в чувство. –Что теперь делать, Хёнджин? – спросил Феликс. Поредевшие морские блёстки, сломанные, раскрошенные, не прекращали падать из потускневших, но всё таких же прекрасных глаз. Хёнджину было больно. Больно видеть осыпающуюся в крошки драгоценность, которую когда-то спас. Больно знать всё о его жизни. Больно чувствовать, как весенний огонёк медленно гаснет под гнётом мрака. Хёнджин, прекрасный франкенштейн леса, не способный чувствовать, десятки лет жил в хвойной чаще, как зверь в железной клетке, питаясь человеческой плотью. Десятки лет хрустел костями, проливал кровь, кромсал когтями мясо и ощутимо гнил изнутри. Что-то самосжиралось в глубине грудной клетки. Была ли у него душа? Было ли у него сердце? С появлением на свет белоснежного эльфа что-то внутри затеплилось, как слабый уголёк от лёгкого ветра, зашевелилось и расцвело. Крохотные, но упрямые ромашки проклюнулись на бесплодной земле его сердца, которое всё же было и билось. Память отца-леса передалась и Хёнджину, чтобы он знал, за что должен терзать людские тела и души. Они разлетались на алые брызги, становясь безобидными светлячками, живущими в смолистой коре, эфемерными мотыльками и злобными божьими коровками. Всё своё существование он метался о древесные прутья. Если осмелится выйти – рассыпется на листья, клубки змей, хворост, мох, кусочки коры, сухие крылья бабочек. Была лишь одна лазейка, ключ, отмычка для двери на свободу. Она висела ожерельем на лебединой шее, грея чешуёй ледяную кожу. –Мстить. Феликс, услышав незнакомое слово, стрельнул страхом из глаз, один из которых сиял небесным цветом. Сказочный глаз больше не сиял так ярко, как раньше. Хёнджин почувствовал что-то, похожее на ужас. Интересно, люди, попадавшие в змеиные зубы, чувствовали себя так же? –Мстить?.. – неверяще повторил Феликс, медленно, через силу, словно буквы на языке рассыпались в стеклянную крошку. Напуганный оленёнок, в чьём нежном лбу проклёвывались железные рога. Невинный цыплёнок, в чьём клюве резались зубы. Белоснежный эльф, чей свет постепенно смеркался. –Ты доверяешь мне, Феликс? – вдруг спросил Хёнджин, сжимая кулак на шее змеи. Слабо, предупреждающе. Та зашипела, вырвалась и скатилась по склону плеч под кровать. Так себе убежище. –Больше некому, – бросил Феликс, растворяясь в чём-то непонятно-тёмном, пока неизвестном, но очень страшном. До божьих коровок в желудке. –Наивный, глупый эльф, – усмехнулся Хёнджин, хоть губы, казалось, сейчас растрескаются по швам. – Ты правда хочешь довериться демону? Феликс опустошённо смотрел в мягкие глаза-боярышники. Беспомощно вздохнул. –Мои ноги – корни, – сказал Хёнджин, приподнимая подол одежд. Под ним ютились гибкие древесные отростки. Почти как змеи. –Мои руки – ветви, – сказал Хёнджин, простирая над полом костлявые ветки. –Моё тело – птицы, – сказал Хёнджин, разлетаясь на шумную, крикливую стаю ворон. Те заметались по комнате, истошно крича. –Мои волосы – паутина, – прозвучал бархатный голос в голове Феликса. Вороны путались в сизых нитях, оседая на пол. –Мои глаза – боярышник, – Феликсу на ладонь упали две кровавые ягоды. Он бережно держал их, словно те вот-вот испарятся. –Мой голос – лесное эхо, – отзвуки заметались по черепной коробке, запутались в белоснежных волосах, зацепились за сосновые иголки в кудрях. –Моё сердце – тьма, – в комнате заклубился чёрный сумрак. Свет исходил лишь от ягод и Феликса. –Я – жалкое отродье леса, созданное для самого жестокого греха – убийства, – сказал Хёнджин, сидя на табуретке перед застывшим Феликсом. Тот ошеломлённо бродил глазами по комнате, совершенно тихой и пустой. Лишь светлячки, вылезшие из щелей, мирно звенели крыльями. Ладонь была пустая. –Всё ещё доверяешь? – безнадёжно спросил Хёнджин, его сердце которое всё же было и билось, истекало болью. –Ты открыл мне глаза, – просто ответил Феликс. Хёнджин облегчённо опустил веки. –Что ж, значит, наступило время исполнения пророчества. Ты готов? –Не знаю... – честно сказал Феликс, сглатывая сосновые иглы вперемешку с сухой листвой. – Что нужно будет сделать? –Пролить кровь, – резанул Хёнджин, ожидая, что Феликс сбежит, полыхая ужасом. Тот, к великому удивлению, лишь замер. Прекрасная медуза. –Я... Я готов на всё. Хёнджин космически бесконечно удивлялся, видя, как пушистая нежность стремительно превращается в драгоценный камень. Он встал близко-близко к Феликсу, чуть склонился и шепнул: –Доверься мне. Слабый кивок – и Хёнджин медленно нагнулся к прекрасному лицу, зацепил и приподнял согнутым пальцем острый подбородок, заглянул в глубокие глаза оленёнка. Время замерло, таинственно затрепетало. Хёнджин с тягучей осторожностью приблизился к земляничным губам и коснулся своими. Обоих пронзило насквозь. Феликс прикрыл глаза и потерялся. Светлячки светились лазурным, кружились вокруг двух волшебств, что сливались в одно. В сердце леса творилось таинство. Когда глаза открылись, полнолуние вступило в полную силу. Хёнджин заботливо пересчитывал проклюнувшиеся веснушки на молочных щеках, целовал прекрасные глаза, один из которых светился кровавым светом. Пугающе волшебно. –Идём, – Хёнджин мягко взял Феликса за руку. Снова обжёгся, но уже приятно. Лес радостно скрипел, шуршал, шептался. Страшно. Феликс не знал, что нужно будет делать, но готовился к самому ужасному. Месть. Страшное слово, вселяющее ужас одним лишь звучанием. Взмах ножа. Свист стрелы. Треск пламени. Шелест крыла божьей коровки. Цветок ликориса цвёл свою последнюю ночь. Его кровавое свечение освещало каждый уголок поляны и затмевало звёздный свет. Небо над ним густело чернильным мраком. Хёнджин вынул из-за пазухи нож (откуда он там взялся?). В кровавом сиянии лезвие блестело особенно жутко. Феликс дрожащей рукой принял страшную реликвию. Хёнджин снял с шеи ожерелье, недовольно шелестевшее языком, взял одной рукой за тело, другой – за голову. –Руби. –Что? – кровь застыла в жилах. Феликс готов был заплакать, вспоминая, как гладил тёплую чешую, как эта самая змея спасла его от Хэвон. Убийство для него было чем-то невозможным, неправильным, страшным. Но, раз Хёнджин так говорит, значит, так суждено быть. Сжав нож двумя руками, – тот скользил в ладонях из-за крупной дрожи – Феликс примерился, зажмурился и с истошным криком, со всей силы опустил лезвие. Его скрутило от треска чешуи и костей под руками. Он боялся открыть глаза и увидеть, что наделал. –Феликс, – тихо позвал Хёнджин. Тот медленно открыл глаза, словно веки кто-то залепил сургучом, и с ужасом увидел разрубленное тело змеи. Холодная кровь капала на венец лепестков. Смывала яд. – Теперь ты можешь его сорвать. Феликс, едва стоя на ногах, схватился за стебель и осторожно сорвал то, к чему стремился всю свою жизнь. Цветок разлетелся фейерверком. Лес охватило красное пламя. Холодное, безвредное, ужасающе красивое. На ладони Феликса остался один лепесток. Тонкий и острый. Алые светлячки, алые мотыльки, алые божьи коровки повсюду мелькали яркими искрами. –Теперь я могу выйти из леса, – наконец-то широко улыбнулся Хёнджин и рука об руку с Феликсом направился к выходу из леса. Насекомые жужжащим оркестром летели рядом, кружились, радостно злились. На границе лесного царства Хёнджин остановился. Осторожно ступил за моховую кромку и облегчённо выдохнул. Свобода. По хлебному полю плыли два волшебства, ставших одним целым. Чёрный Змей и Белый Эльф. Короли леса. Короли поля. Короли мира. Шли к тревожно гудящей деревне, шагали медленно и уверенно. Кровь в венах Феликса наполнялась тихой, несмелой ещё яростью и болью. За некровную, но до смерти родную бабушку. За родителей. За одиночество. Хёнджин заглянул в искрящиеся глаза, кивнул. Феликс кивнул в ответ. Две руки взметнулись двумя стрелами. Гудящее красное облако метнулось на дома, на людей, на землю и грязь. Послышались крики, истошные вопли, ужас и боль. Тысячи маленьких челюстей взгрызались в глаза, кожу, мясо. Прыскали ядом и стремительно убивали. Дома полыхали красным пламенем. Жгучим, смертельным, красивым. Месть вершилась с гигантским размахом крошечных крыльев. Родители Феликса кричали так же. С такой же болью и ужасом, с такой же обидой и страхом. Хёнджин помнит. Феликс не забудет. Губы эльфа тронулись усмешкой. Ему больше не было больно, не было страшно, не было одиноко. Хёнджин усмехнулся в ответ. Два волшебства стали одним целым. Две пары губ растворялись друг в друге. В сердцах расцветало торжество, разгоралось пламя. Вечное, бессмертное, опасное. –Вернёмся в дом? –Да. Феликс торопливо развернулся, не желая больше видеть зарево смерти, и спокойно пошагал рядом с Хёнджином. За их спинами умирали убийцы, травилось колдовство, меркло пламя. Над их головами загорался рассвет. Месть свершилась. Зло, смешанное с добром, победило зло. И тихо превращалось в любовь.