Мост в аметриновое королевство

      Кьёка терпеть не могла мосты: ветрено, пусто, лишь вездесущий автомобильный гул да плеск воды далеко внизу... От одиночества не закрыться ничем, кроме музыки – а настроение у девушки сейчас было максимально немузыкальное. Настолько, что редкие переливы гитары, доносившиеся откуда-то из-под опор, вызывали лишь досадливую, ноющую горечь. Словно трели надоедливого комара! К счастью, по вечерам машины проносились по «Мусутафу Трейл Саспеншн» почти постоянно, и дебильное треньканье едва можно было различить в паузах между «вжухами», сопровождавшимися вихрями гари.       Перед ее взором, помутневшим от слез, полыхал закат: мягко-летние лучи пробивались сквозь облака, леденевшие сентябрьской синевой, словно за линию холмов над бухтой опускались все рано опавшие листья, все перезрелые абрикосы Японии. Быть может, не один и не два студента художественного училища прямо сейчас лезли на крыши, чтобы запечатлеть красоту, но... «Какая кому разница? – Девушка громко всхлипнула. – Всем плевать на них, на это вот, – Кьёка окинула взглядом горизонт, – на музыку... на меня!» Сжав кулаки в белых перчатках без пальцев, она стукнула по перилам. «Главное, чтобы никому из этих мечтателей не приспичило запечатлевать красоту с моста! Соседства мне тут не хватало!» – Ударив по грязному поручню еще пару раз, Кьёка прикусила губу и зажмурилась.       За спиной пронесся очередной автомобиль, и девушка рефлекторно приподняла плечи. Она почти чувствовала лопатками лениво-любопытный взгляд с пассажирского места! «Вот за что еще ненавижу мосты... – мучительно выдохнула девушка. – Кто-нибудь обязательно подумает, что я хочу свести счеты с жизнью!» В протянувшемся вслед за тачкой завихристом безмолвии («За электромоторами будущее!») столь контрастно звучали гитарные гаммы. «Ненавижу...» – Кьёка прикусила губу. Сейчас ее место было именно здесь, на холоде. Там, где тошно. Там, где можно выморозить себя – пусть белеют пальцы, пусть на душе все неладно! Сама виновата! Заслужила, если до сих пор не поняла: вся эта музыка, все эти мечты – та же фигня, что и пена под опорами, серая, лопающаяся о бетон, никому даром не нужная! Едва сдержав крик, Кьёка ударила ребром ладони по холодной железке. Еще раз, и еще! До боли, онемения, до протеста во всем теле! Сердце колотилось как бешеное, на висках выступил пот, мгновенно зажаливший кожу осенними, обещающими простуду укусами. От ощущения, что ладонь вот-вот превратится в отбивную котлету, стало скользко в животе, страшно.       Приказав пальцам вцепиться в металл, девушка выдохнула: «Успокойся». Но метавшееся, мучившееся в груди сердце уже рисовало картины...       Виниловые пластинки одна за другой летят в сентябрьскую воду. Эта вот за «Тебе не забыть меня, детка!», эта за лживого Такахаси-сана, а эта – за диджей-контроллер, к которому прикасалась та крашеная стерва!!!       «Может, тогда уж и гитару выкинуть?» – пришла Кьёке в голову жуткая мысль. Басуха у нее была под рукой, в прислоненном к перилам чехле со стикерами. «А может, и выкину!» – с неожиданной жесткостью поняла девушка. Пусть плывет, может, кто-нибудь выловит и заразится от нее пустыми мечтами!..       Она уже не чувствовала, что плачет в голос. Слезы катились по щекам, размывая треугольнички из красного аквагрима, которые она вырисовывала перед представлением. Кьёка вздрагивала, горбилась, с ужасающей остротой осознавая, какая же она костлявая, нескладная, никому нахрен не сдавшаяся...       – Хэй, – донесся сквозь звон в ушах приветливый, летний голос.       Девушка съежилась, перчаткой залепляя хныканье за губами. В слезах она даже не заметила, что дурацкая гитара уже минут пять, как смолкла. И теперь игрок-недоучка, должно быть, стоял у Кьёки за плечами, с улыбкой в голосе и простым, глупым вопросом:       – У тебя все в порядке?       – Нет! – огрызнулась девушка, не оборачиваясь. Яростно растерла краску и горький холод по лицу, четко осознавая, что румянец сейчас должен прямо-таки пылать на фоне обескровленной кожи. – Нет, не все в порядке! Очевидно ж, что с головой проблемы – ты это хотел сказать?       – Вовсе нет... – Судя по шороху подошвы, парень отступил на шаг.       Подавившись не хотевшими отступать слезами, Кьёка выпалила:       – А именно так прозвучало! Конечно ж, кто вот так на мосту стоит, тот дебил, наверное, да? Ему домой или в дурку надо?!       – Эй, ну ты чего... Я же помочь хочу... – Это прозвучало так неожиданно мягко и примиряюще, что девушка осеклась и едва удержалась от того, чтобы покоситься на собеседника. – Вижу, красавица с гитарой – и явно страдает...       Ее щеки налились кровью; с учетом размазанного аквагрима это, наверное, был максимально выразительный алый цвет.       – Давай, подкати еще! Самое место и время! – Кьёку трясло от гнева и слабости.       – Я думаю, тебе надо выговориться, – очень тихо, почти грустно объявил парень, пристраиваясь у перил, рядом. – Смиренно принимаю выпад, хотя надо отметить, это чуток обидно: если бы я подкатывал, ты бы уже смеялась...       Кьёка не выдержала и все-таки посмотрела, кого принесло легким ветром. Блондин. Электрически-желтоволосый, с приятно раскосыми глазами. Его лицо мягко светилось в лучах заката, и взгляд девушки зацепился за густые, ровные ресницы, натолкнулся на острый нос. Затем ее внимание тормознули мягкие губы. Парень был слегка румяным от холода. Спортивная куртка-оверсайз, черные джинсы. Та самая злосчастная гитара за плечом.       – Чего тебе от меня надо? Иди отсюда, – выдала девушка. Знакомиться не хотелось, откровенничать с чужим человеком – тем более.       – Я бы поинтересовался, что такая самобытная и искренняя особа делает в столь странном месте...       Кулаки Кьёки сжались. Еще одно слово – и она ударила бы, не думая.       – ...Но я лучше спрошу, – поспешно приподнял палец юноша, – что я могу сделать, прямо сейчас, чтобы помочь тебе?       – Отвалить. Отвалить и идти бренчать на тупой гитаре куда подальше!       Глаза у парня сверкнули простым, живым интересом:       – У тебя тоже инструмент. Ты музыкой занимаешься?       – Ты меня слышал?       – Тебя выгнали из крутого училища?       Девушка саданула измученной, избитой до зуда ладонью по рейлингу и развернулась, чтобы уйти. «Забирай себе мою басуху, придурок! Как раз подойдет!» – Внутри нее все сжималось от горечи.       – Эй, ну погоди, пожалуйста! – донеслось до ее ушей. – Не выгнали, значит? Так это же замечательно, смотри на светлую сторону...       «Пошел нахрен, дебил!» – Мысленно попрощавшись с гитарой, Кьёка зашагала прочь.       – Или вообще не так все? Я не угадал? Извини, проецирую, меня-то как раз выперли – с утра из академии, теперь – из дома!       «Да мне пофиг!» – хотела было выкрикнуть девушка, но сердце внезапно пронзило болью. Это вот таким людям, как Такахаси-сан, пофиг. Этой блонде с наращенными ресницами и ее папаше тоже! Преодолевая внутреннее сопротивление, Кьёка затормозила. Ее обмерзшие пальцы не разжимались из сведенных судорогой кулаков. Девушку трясло, и она совершенно забыла, что хотела сказать или сделать. Да и можно ли вообще что-либо предпринять в такой ситуации?       – Знаешь, что? – Слова выпорхнули хриплоголосыми, ранеными птичками. – Дай, я тебе кое-что объясню насчет сраной музыки! Знаешь про «Тебе не забыть меня, детка!», да? – Кьёка мотнула головой в сторону стадиона, горевшего розовыми и зелеными огоньками на правом берегу.       – Ну, да...       – Тогда, слушай и запоминай, бомжам потом расскажешь – вместе орнете! Вот, как в Мусутафу музыку делают!..

***

      Диджей-контроллер показался ей настоящим произведением искусства. Словно курсант, впервые оказавшийся в ангаре со своей будущей крылатой машиной, Кьёка прошла мимо, с хрустальной бережностью переступая через пучки проводов. Пульт был огромный, дорогой, настоящий – черная, как автомобиль исполндиректора, обивка корпуса из лакированной кожи; сверкающие, словно булат, уголки, ручки. Вертушки, пока пустые – глубокие, темные озера, покрытые идеальным льдом, а в центре каждой, как в мифах, поднимается из-под воды по клинку серебристых шпинделей. Даже страшно касаться этих гладких (ни единого отпечатка!) обводов. Когда-то она смотрела видос, в котором экстремал гоняет на особых коньках по неокрепшему льду – такому же черному и столь же нежно поющему, как эти вертушки, когда на них все-таки ставят по диску. Кронштейны звукоснимателей, как стрелы кранов: берешься за тонкую рукоятку, а чувство, будто груз всех эмоций сосредоточен на дрожащей иголке! Простор микшера – целый пункт управления полетами в Хьюстоне... Регуляторы, упругие кнопки с подсветкой. Кроссфейдер весомый, приятно-шершавый, белоснежная шкала чиста и выверена до нанометра.       – Ничего не поцарапай, пожалуйста. – Такахаси-сан стоял в почтительном отдалении от непостижимого для него инструмента, заложив руки за спину.       – К-конечно! Вы можете на меня положиться, – машинально отозвалась Кьёка. Как зачарованная, она ходила вокруг сокровища и все поражалась: как все продумано, аккуратно и круто!       Коробка с пластинками под рукой справа. Все подписано емко, читабельно. Контроллер находился на небольшом возвышении сбоку от основной сцены, в своеобразной пещере из стильных, темно-серых пластин. Если повезет, зрители будут тусить в ожидании выступления, не глядя на нее... Или их внимание привлечет сам пульт, а не диджей за ним!       Проглотив комок в горле, девушка сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Ее ноги подмерзали в ботинках. Скоро! Совсем скоро, а она не готова...       – Спасибо, что откликнулась. Ты по-настоящему спасла этого недоумка! – Такахаси-сан поджал губы.       Кьёка кивнула, словно марионетка, неумело дернутая за ниточку. «Надеюсь, они не будут пялиться на мой подбородок...» – Тот казался ей то чересчур острым, то слишком коротким, когда она тряслась перед зеркалом после звонка менеджера. «Может, не надо было рисовать эти треугольнички?» – У девушки стыли пальцы. Весь ее прикид, от кожанки с высоким воротником, накинутой поверх белой футболки, до мини-юбки из черной джинсы, наверное, вышел совсем не-роковским... Хорошо, что ног не будет видно за пультом! О чем она только думала! Наверное, волосы следовало заколоть как-нибудь? Может, снять чокер? «Все не на своем месте!» – едва не взвыла Кьёка.       – Треки подбирай на свой выбор. – Такахаси-сан кивнул в сторону коробки с пластинками. – Двадцать минут, такой своеобразный разогрев. Закончишь без дурацких ошибок, и считай, твой взнос сделан...       – Благодарю. Поняла...       Нужно было постараться. Сделать все в лучшем виде. Ведь это был ее самый счастливый шанс, и надеяться на повторение подобных обстоятельств не приходилось. Местечко в филармонии уже маячило на горизонте ее мечтаний, а неподъемная для подростка сумма за участие в конкурсе словно растворялась в мерцании великолепного пульта. Участие – признание – и возможности. Первый действительный шаг на тернистом пути под названием «начать делать себе хоть какое-то имя». Да и когда еще ее позовут подменять диджея на городском фестивале рок-музыки? Кьёка прикрыла глаза, мысленно благодаря папу за то, что, раскрасневшись однажды от саке, он «позорил» ее, болтая про гитары и ударную установку в разговоре со своими кохаями. Такахаси-сан взял что-то на заметку...       «О, Боже, я же сейчас буду сводить треки в реальном времени, кто-нибудь, спасите меня!!!» – Девушка натянула белые перчатки без пальцев. Или снять их? Снять? Как более роково? Дыхание учащенно рвалось с губ. Пора было надевать наушники. Дорогие, удобные... Нажать «Cue», чтобы случайно не долбануть на полную громкость в зал! Кажется, уже начали собираться зрители... Когда их запустить-то успели? «А, это стафф какой-то. Спокойно. Спокойно!..» – Она почувствовала, что сейчас упадет на колени и схватится за волосы.       Проверить, чтобы все регуляторы указывали «на двенадцать часов». «Это твоя мечта! Твой шанс! Ох, что выбрать, что выбрать?» – Трепеща, Кьёка нащупала рядом с пластинками какие-то распечатки и стикеры. Хорошо, что слегший в последний момент диджей разложил все заранее. «Может, он набухался, ну, мало ли, друзья заманили? – Девушка едва не уронила пластинку. – Хватит, хватит, о чем ты думаешь?! Давай за работу! Ты справишься! «Выше предела!»       – Такахаси! – Кажется, кто-то пришел; Кьёка видела лишь фигуру в полосатом костюме. Вернув раковину наушника на место, она попыталась поймать бит. И подняла голову, только когда кто-то сорвал гарнитуру с ее головы.       – Прошу простить! – Такахаси-сан сложился пополам, словно перочинный нож. – Мне нет оправдания, Эбисава-сама, но...       Девушка, подобно олененку, попавшему в перекрестье приближающихся огней, уставилась на дородного мужчину с блестящей челкой, загибающейся, как хвостик у тыквы. Тот потряс в воздухе наушниками, будто какой-то гадостью – он держал их двумя пальцами.       – Это не наш диджей? – полувопросительно, полуутвердительно возвестил Эбисава-сама.       – Да? Да? Вы совершенно правы. Понимаете, дело в том, что...       У Кьёки душа ушла в пятки. Такое расхожее выражение, но... Как еще описать состояние, когда кажется, что ты проваливаешься куда-то, оставаясь при этом на месте? Как назвать чувство, когда последние капли уверенности, последнюю связь с реальностью выдувают из тебя огромным вентилятором, и ты рассыпаешься на миллион снежинок, и ветер бросает их в осеннее небо... Кожанка прилипла к рукам. Юбка показалась девушке такой нелепой... Надо было надеть черные джинсы! Просто... просто она мечтала зажечь когда-нибудь на сцене, босиком, свободная, полностью подхваченная музыкой... На волне самовыражения... На этом, как ее... гребне... в-волны...       – Ах, не сможет сегодня? Ах, температура? – восклицал между тем Эбисава-сама. – Да, да. Такахаси, тэмаэ!.. – Его лицо побагровело. – Я же говорил тебе, что делать в таких случаях!       – Нет мне прощения! Я подумал, что это недостойно внимания вашей...       – Как раз кстати! Очень подходит для очередной попытки... – Организатор наконец посмотрел в глаза Кьёке. – Если, конечно, с, э-э...       – Джиро-Кьёка-почтена-встретить-вас! – на одном дыхании выпалила девушка.       – ...Если с Джиро-сан нет окончательной договоренности. Вы подписывали что-нибудь?       Она почувствовала, что сейчас исчезнет.       – Да, да, разумеется, никакой предоплаты, никаких договоренностей! – скалясь улыбкой помилованного преступника, вскричал потеющий Такахаси. – Чисто добровольно и совершенно безвозмездно! Спасибо за отклик, Джиро-чан, ваше рвение и добросердечность нас очень тронули, надеемся-на-дальнейшее-сотрудничество, удачи-в-будущих-начинаниях!       Его руки легли на плечи, затянутые в кожанку, и неожиданно грубо подтолкнули – прочь, в сторону выхода.       – В качестве извинения разрешаем вам остаться на фестивале! Спасибо-до-свиданья!       Смысл слов дошел до нее не сразу. Но тогда Кьёка даже не сумела заплакать – внутри словно поднялся какой-то блок, словно зловредный хакер сломал что-то важное. Девушка могла лишь дышать и чувствовала, как трясутся поджилки. «Какое облегчение! – брякнула трусливая, желейная часть души. – Выступать не придется! Наверное, хорошо? Хорошо же?»

***

      В коридорах под трибунами уже было тесно от зрителей, пробиравшихся к своим секторам. Кьёка шла, наталкиваясь на всех подряд, и извинения глухо, машинально срывались с ее дрожащих губ. Рыдания рождались где-то в глубине души, но никак не могли выйти наружу. Она словно наблюдала себя со стороны: такая мелкая, сгорбившаяся, с нелепым чехлом для гитары за спиной. «Не надо было тебя брать! Зачем?!» – Кьёка почти чувствовала, как струны возмущенно звенят в унисон с ее раненным сердцем. Надежда. Все эта тупая надежда! Идиотская, неоново-фиолетовая, словно заставка в стиле ретро-вейв: «А вдруг бы меня пригласили на сцену?» Мало ли? Бывали такие случаи на городских фестивалях...       – Простите, – в очередной раз выдохнула она.       «Какое еще «зажечь», когда я даже диджеить боялась?! И не пробовала защитить себя... Надо было сказать этому Эбисаве о договоренности!» – Умом она понимала, что устные соглашения ничем не докажешь, но... Кулаки в белых перчатках сжимались до боли. Плечи ныли, будто на нее разом свалилась вся тяжесть унижения, безнадежности.       Добравшись до туалета, Кьёка поставила гитару в угол, уперлась ладонями в края раковины. Из тщательно вымытого перед большим вечером зеркала на нее смотрела бледная, затравленная физиономия со старательно подведенными веками и алыми треугольничками, изображавшими слезы на щеках. Настоящие же никак не шли. Не здесь. Не на людях. «Прямо как с моим самовыражением!» – Девушка вся сжалась от стыда, горечи. И потеряла счет времени. Пальцы судорожно хватались за сахарный лед раковины, плечи тряслись от беззвучных, сухих рыданий, а осознание приходило по капельке.       Она только что упустила свой шанс. Вернее, целых два шанса. «Такахаси-сан!.. – Кьёка едва не взвыла. – Вы обещали, вы же папин кохай, как же, как так?..» Его лживая, полная облегчения улыбка все еще стояла перед внутренним взором девушки. Нет договоренности на разогрев – значит, ей не хватит на взнос к конкурсу. А тот проводится раз в году! Следовательно, никакой филармонии. Фиг, а не заветный курс вне очереди!       «Смой ты уже эти треугольнички, рокерша недоделанная!» – Кьёка почти пополам согнулась у раковины. Но не успела она открыть кран, как из-за двери раздались первые звуки музыки. Кто-то врубил трек – начало было резким, без каких-либо подводов, постепенного увеличения громкости. Просто мгновенное, прямолинейное «Бац!»       – Девушка, вы закончили?       Кьёка оглянулась. Да, в туалете было людно, даже когда она заходила, но все это время посетители казались ей всего лишь тенями, заводными фигурками. Долбеж из динамиков же разбередил замершее было сердце. Вернул четкость взгляду. Девушка встрепенулась, краснея, и поспешила отодвинуться в сторону: зеркала сейчас должны были пользоваться большим спросом у зрительниц, желавших поправить макияж перед тем, как выйти в зал.       Она подхватила свою гитару. Закинула ее за плечо. И выскочила в коридор, чувствуя, как отнимаются пальцы на ногах. «Что ты творишь, ты с ума сошла?! – кричала какая-то часть ее существа. – Иди отсюда! Уходи немедленно! Не смей любопытничать, ты выше этого, слышишь, это твой единственный шанс показать им, чего ты на самом деле стоишь!» Но в груди все трепетало: чувства, разбуженные ритмом музыки, требовали одного – взглянуть, узнать, оценить... Кто, что, как? Кому доверили этот волшебный пульт? Пообещав себе не судить предвзято и смотреть во все глаза, чтобы хоть чему-нибудь научиться, Кьёка вынырнула из лабиринта запруженных коридоров обратно в зал. «Я ненадолго, мне только разогрев глянуть... А потом уйду! Обязательно!» – твердила она про себя. И вот...       – Эбисава-чан, детка-а!       Диджей-контроллер пылал всеми огнями радуги, словно гора самоцветов в пещере из наклонных панелей. Вертушки мощно крутились, но... ладони ядовито-золотоволосой блондинки порхали над ними, не касаясь поверхностей. Когда появилась Кьёка, как раз затухал первый трек. Девушка сморгнула, осоловело пялясь на великовозрастную принцессу с наращенными ресницами, и все думала, думала, как же это так, почему она не выбирает следующую композицию, пока раскачивается вторая?       Ее ноги окаменели. Ремень от чехла с гитарой съехал по затянутому в кожанку плечу. Кьёку пихали из стороны в сторону, прикасаясь к лопаткам, но теперь девушка даже не пробовала извиняться. Она слушала. И не могла поверить.       Брейкдаун. Пальцы с длиннющими розовыми ногтями вроде бы что-то переключают, но... это надо было сделать на пару секунд раньше. Эбисава-чан? Значит, дочка этого?.. Но не может же быть, чтобы... Зачем? Почему?       Осознание ударило ее по затылку с силой киношного злодея – после такого просыпаются с мешком на голове, готовые к выслушиванию монолога. Кьёка же просто разглядела: под когтищами Эбисавы-чан мерцали отсветы от пустых вертушек. Ее вертушек! Ее идеальных волшебных озер, покрытых хрупчайшим льдом! Бит отражался от стенок кьёкиного сердца, наполняя душу пугающим спокойствием. За качество можно не переживать – они попросту поставили запись. Заодно, кстати, парни на красавицу-диджея попялятся, видимо. Папина дочка сделает за нее первые шаги по «деланию имени».       Кьёка выпрямилась, словно ее позвоночник превратился в сосульку. Судорожно сжавшиеся пальцы ухватились за ремень гитарного чехла. Люди вокруг уже начинали двигаться в ритме музыки. «Неужели никто не заметит?! Неужели всем наплевать на то, что все в записи?» – Девушка лихорадочно огляделась. Дыхание рвалось с губ жалкими вздохами. «Даже если я скажу кому-нибудь, мне либо не поверят... либо скажут, мол, ну и ладно, нормально ж качает!» – Она до боли сжала губы. Развернулась на пятках. И необычно прямыми, жесткими шагами направилась к выходу. Это был ненастоящий фестиваль, и звучала на нем ненастоящая музыка.

***

      ...Кьёка подняла заплаканные глаза на юношу. «Должно быть, думает, я дикарка». – В груди у нее все ощетинилось одиноким, уставшим ежиком. Да и кем еще девушка должна была ему показаться? «Неудачница. Истеричка. Лохудра». – Она прикусила язык. От возмущения одновременно хотелось топать ногами, ругаться – и в то же время свернуться в комочек и закрыться от всего мира.       – Вот, какая у нас в городе любовь к музыке! – Ее губы упрямо произнесли горькие слова. – Запомни навсегда, понял?! – Она пнула ботинком чехол с гитарой.       В следующее мгновение нос девушки защекотал запах апельсина, корицы, замерзшие щеки щекотнуло чем-то мягким – и лишь секунду спустя Кьёка поняла, что парень обнял ее, положив одну руку на плечо в кожанке, а другой легонько прижав лбом к груди.       – Ты что творишь?! – взвизгнула она, упираясь ладонями в громко стучавшее сердце незнакомца.       Тот не сопротивлялся, когда Кьёка отбросила его руки. Не сказал ни слова в ответ на ее выкрики:       – Реально идиот, что ли?! Вот где в моем рассказе ты услышал просьбу распускать лапы?! Я не какая-то там дева в беде, которая только и мечтает оказаться в твоих дешевых объятиях! – Слезы с новой силой покатились из ее глаз. – Да и что для тебя мои переживания?! Фигня полная, правда? Давай, ну, скажи: «Бывает и хуже!» Думаешь, я не знаю? Скажи еще: «Можешь попробовать снова! Учись на своих ошибках! Это всего лишь парочка нечестных придурков...» Ну, что ж ты не обесцениваешь?! – Девушка бессильно ударила его в грудь. – У тебя все же намного проблемней! Из дома, из филармонии выкинули! – Еще один удар, еще более слабый и жалкий. – Но я почему-то не лезу тебя лапать, как будто... как будто я...       Ее голос надломился, и Кьёка ухватилась за футболку парня, сгибаясь и жмурясь от рыданий.       – Я просто не хочу больше никогда этим дерьмом заниматься! – выдохнула она совсем тихо. – Надо уважать себя, слышишь?! Мечта не стоит того, чтобы участвовать в этом спектакле!       На мгновение, всего на одно-единственное, девушке захотелось прижаться к своему молчаливому слушателю, зарыться в складки его одежды – и позволить ему подержать ее за хрупкие, слабые плечики. Вместо этого Кьёка отступила на шаг.       – Все. Выговорилась, «полегчало». Прощай! И думай, что хочешь!       Ее морозило и парило одновременно. Сердце рвалось и тянулось куда-то – к парню, на стадион, в волшебный закат, уже почти догоревший на горизонте. Но девушка прикусила губу и просто зашагала прочь. Скорее! На другой конец «Мусутафу Трейл Саспеншн»! Оставить бы позади и фестиваль, и чудесный пульт, и дебильные мечты, и...       – Ты забыла гитару... – предпринял попытку незнакомец.       – Забирай! – крикнула Кьёка, обнимая себя за локти. – Сдашь в лобмард, и будет, на что переночевать в номере-капсуле!       Шаг. Шаг. Еще и еще один. Быстрей – подальше отсюда! Она почти дошла до конца «Саспеншн», когда до ее слуха донеслось столь знакомое «Треньк!» Девушка запнулась, но не остановилась. «Идиот, даже играть не умеет!» – вот и все, что пришло ей в голову.       Трунь! Кьёка закрыла воспаленные от рыданий глаза: «Ну, он по крайней мере пытается... Не для меня, конечно!» Мысль о том, что парень старался остановить ее, а не просто бренчал, была... «Перестань!» – Она остановилась, чтобы вдохнуть поглубже. Это было бы невероятно тупо! Просто эталон сопливого идиотизма, как в ромкоме каком-то!!! «Ничего обо мне не знаешь! Ничего ты ко мне не чувствуешь!» – Все это было, как та самая серая пена, холодная, грязная.       Дрынь! Кьёка выдохнула, и воздух перед искусанными, бледными губами засеребрился осенним облачком. «Да кто ж так?..» – Хотелось крикнуть ему, дать понять, какой же он неумеха! Понятно, за что вылетел из музыкальной академии! Как вообще поступил туда? Наверное, тоже по блату, как эта Эбисава-чан... Стиснув кулаки, девушка обернулась.       – Ну, и на что ты рассчитываешь?!       – Чего? – Голос блондина звонко разлетался над осенней водой.       В груди у Кьёки горячо закипело.       – Я говорю: «Чего ты там тренькаешь?!»       – Не слышу! Вернись, пожалуйста!       Сплюнув воздухом, она зашагала обратно. Хотелось отмутузить его, врезать гитарой по заднице...       – Ты неуч! – Слова нашлись сами, обжигающие, заставляющие сердце колотиться в ушах. – Гитару держишь, как младенец! Дай сюда!       Парень покрепче ухватился за гриф, глядя на нее с трогательной опаской, и Кьёка неожиданно для самой себя прыснула:       – Посмотрелся бы в зеркало!       Пытаться отобрать инструмент было бы слишком глупо, так что девушка как можно более небрежно толкнула блондина под локоть:       – Выше! Руку сюда! Давай снова.       «Трынь» вышло уже чуть более уверенно.       – Чего это ты играть задумал?       Парень улыбнулся и выпятил грудь:       – Насобираю тебе на взнос к конкурсу, разумеется!       Кьёка задохнулась, отступая на шаг. Должно быть, это была издевка? Очередной подкат?       – Спятил?! – только и смогла, что выпалить девушка.       – Вовсе нет! – Незнакомец пожал плечами. – Сейчас на улицы выйдет побольше народу, чтоб насладиться вечерком – и я живо их...       – Своим бренчанием?!       – ...Очарую, – со щенячьей обидой закончил парень.       «Мне бы твою веру в себя, идиот!» – Кьёка сделала шаг вперед. Ее сердце колотилось, словно сумасшедшее, а сказать хотелось сразу так много... Она начала, давясь воздухом, сама себя перебивая:       – Ты не сможешь! С такими «талантами»... Не страшно вообще?! Как посмешище!.. Лучше б о номере-капсуле думал! – У нее зачесались кулаки. Так тянуло накинуться на него вновь, чтобы чувствовать под курткой его спортивное тело! Стучать легонько, выплескивая смущение, неверие, горечь. – Да даже если... – продолжала она. – Идиот, как бы ты мне их передал-то, у тебя нет контактов! А если бы я ушла?!       Парень встретил ее отчаянный, слезящийся взгляд своим, ясным и незамысловатым, словно яблочный джем.       – Значит, хорошо, что ты все же вернулась! Давай обменяемся номерами? Я Каминари...       – Нет, нет! Мне плевать! Я так и знала, что ты подкатываешь, придурок, я так и знала! – Кьёка не выдержала и схватила его за отвороты куртки, как будто можно было как-то удержать парня от дальнейших слов. Спрятать дрожь в ладонях! – Ты вообще не понял меня... – Ее голос сорвался. – Я спрашивала, что ты собирался играть, в смысле, какую песню!       – Э-э, «I Was King», – с готовностью ответил юноша. За эту простодушную улыбку на него снова захотелось ругнуться – но не сильно, а то ведь действительно прекратит... Сейчас Кьёке дорог был любой намек на тепло – ее пальцы совершенно замерзли.       Оттолкнувшись от Каминари, она мотнула головой:       – Ну, тогда пошел! Я слушаю!..       Парень, чуть румяный от холода, коротко кивнул. Затем присел на уступку и заиграл. Кьёка прикусила губу, выравнивая дыхание. Кажется, действительно получилось?! Сменить тему... «По крайней мере, в струнах не путаешься, – отметила она про себя. – И двигаешься довольно ловко. Но...» Не выдержав, она хлестнула тыльной стороной ладони ему по костяшкам:       – Криво. Еще раз!       «Что я наделала? И как теперь?..» – У девушки закружилась голова от обезвоживания и усталости. Тряхнув волосами, она глубоко вздохнула. И потянулась за собственным инструментом.       – Звучит жалко! Смотри. Вернее, слушай! Но и смотри тоже...

***

      С заходом солнца по мосту стало проноситься гораздо меньше автомобилей. В свет оранжевых, как абрикосы, фонарей ныряло все больше прохожих – кто-то отправлялся в комбини за быстрой лапшой, небольшие группки гуляли по набережной Мусутафу. Некоторые же, прочитав афишу на городском форуме, решили пройтись по мосту, откуда хорошо должно было быть видно обещанное зрелище.       Над водой разносились звуки музыки. Они остановили, привлекли подобно магниту сначала одного, потом сразу нескольких – юноша и девушка у перил выводили бодрую, электрическую мелодию, сбиваясь, останавливаясь, чтобы поспорить, и перебивая друг друга подхватами.       – Да нет же! Слушай и повторяй! – Кьёка зажала нужный лад и легонечко перебрала струны.       Каминари послушно вдарил по своим, и она не выдержала, рассмеялась.       – Серьезно, и ты поступил в филармонию?!       – Что поделаешь, – отозвался парень, почесывая затылок, – я бываю харизматичным...       – Кто это тебе сказал?! Подключай тогда свое очарование, умник, потому что ты лады путаешь!       Кажется, на них смотрела уже небольшая, разношерстная группа – родители с детьми, студенты – но в первый раз в жизни Кьёка не замечала, не думала.       – Все, давай сначала, и не фальшивить, а то по башке получишь! – Ей было тепло и смешно немножко. Все-таки, может, это было не так уж и сложно, если по конкурсу брали таких вот любителей? – У тебя есть потенциал, ты просто ленивый придурок!       Она даже не знала, что может говорить так кому-то – про способности. Искренне. Каминари был на голову ее выше, но они с ним были одинаково румяные, немножко не в себе от волнения, музыки.       – Да, вот так! – Кьёке было щекотно от того, что у него начинает получаться. Она играла, стараясь поддержать, а где надо – и заглушить его усердное треньканье, чтобы Каминари хотя бы увидел, как надо. Глаза щипало, словно в свете ярких софитов, а волосы разметались, пряди липли к алым от разводьев щекам.       Вокруг них словно вновь был август, и абрикосовая темнота, казалось, трепетала от жара. Скинув куртку, девушка повернула гитару ребром и притопнула ногой:       – Ну, давай, уже лучше! When am I, when am I gonna start living?       – When am I, when I am gonna move on? – Пел он совсем неплохо, хотя, кажется, даже не понимал, что поет. Подростки уже раза три прогоняли лирику, но только сейчас – во весь голос.       «По-моему, ты просто орешь и стараешься, чтобы вышло максимально похоже...» – По крайней мере, такое было впечатление. И... ей нравилось.       Казалось, что кто-то хлопает или даже подпевает, но девушка не обращала внимания. Они с Каминари парили на волнах музыки, неидеальной – однако, она словно бы становилась лучше с каждым мгновением. Глянув повнимательнее сквозь пот и волнение, Кьёка поняла, что юноша уступает ей основную партию, все чаще лишь поддерживая ее в тех моментах, которые запомнил получше. Зато их голоса сливались, наполняя друг друга силой:       – When I was king, I was king, we had everything!       У нее действительно было все, пока нерешительность не отняла возможность, а отчаяние едва не прикончило всю мечту. У Каминари, кажется, тоже...        – If I go down, I'll go down fighting...        – I'll go down just like lightning!       Ничего бы они, конечно, не сумели собрать – какой там вступительный взнос, на ночь в капсюльном отеле едва ли хватило бы! В любом случае, Кьёка даже не смотрела на раскрытый чехол из-под бас-гитары. Вся ее воля и сердечные чувства были сосредоточены на одном – неотрывно смотря в глаза Каминари, она пела все ярче и громче, и чувствовала, что слова срываются с губ, растянувшихся в открытой улыбке. О чем думал юноша, Кьёка понятия не имела, но понимала, что о чем-то хорошем. А потом разглядела себя в его яблочно-простецких глазах – красную, как закат, лохматую, радостно прыгающую в белой футболке и не чувствующую, что руки покрылись мурашками.        – Yeah, I was king!       Они даже не заметили, как песня подошла к концу. Девушка вдохнула поглубже – ее ноги приятно ныли от прыжков, голова кружилась, требуя еще пируэтик... По обыкновению реальность напоминает о себе чересчур увлекшимся музыкантам, рывком спуская с небес на землю, но сейчас...       Небо над городским заливом вдруг вспыхнуло мягко-розовым, в ониксовой темноте расцвели ромашки и одуванчики – а через мгновение сквозь радостный гул в ушах пробились щелчки огромных кукурузных зерен, жарившихся на сковороде наступающей ночи. Запустив пальцы в насквозь промокшие волосы, Кьёка приподняла их, и, задыхаясь, уставилась на фейерверки. «Ну конечно!» – В программе фестиваля что-то было про салют в конце. Так значит, они до самого конца тут?..       – Отжигали так отжигали! – донесся до нее чей-то голос.       Очередная вспышка, пламенный цветок в гамме ретро-вейв. Девушка огляделась по сторонам, и притихшее было сердце загрохотало вновь, перебивая праздничную канонаду. Вокруг них было много народа. Умом Кьёка понимала, что это ради фаер-шоу, но... Многие посматривали на нее с Каминари – и улыбались – и... «О, Боже, они же не думают, что мы...» – Девушка накинула на плечи остывшую куртку.       – Молодцы!       – Спасибо!       – Так держать!       – Ву-ху!       – Вы какая-то группа? Где вас послушать?       – Как вас зовут?       – Офигенный вокал!       Она беспомощно дернула взглядом, цепляясь за Каминари, как за спасительную соломинку. Тот, раскрасневшийся не хуже нее, лишь улыбнулся – так наивно, солнечно, счастливо.       – Спасибо... – выдохнула она в ответ. И повысила голос, обращаясь к нему, но по совместительству, получается, и к остальным тоже... – Спасибо! Я... – Девушка набрала полную грудь воздуха. – Я Кьёка Джиро! – Улыбка, не сходившая с ее губ на протяжении песни, расцвела вновь. – Пока что вы нас нигде еще не услышите, но обещаю, что это ненадолго!..       «Господи! Неужели... я это сказала?!» – Неловко запихнув руки в рукава, она подождала, пока Каминари не сгребет деньги из чехла от гитары. Закинула басуху за спину – и отчаянно пнула в направлении юноши:       – Все, пошли! Со сцены надо уметь уходить быстренько!       Парень кивнул, не отрывая от нее сверкающего взгляда.       – Кьёка, значит?       – Для тебя пока – Джиро!       Каминари рассмеялся:       – Ну, вот, я вижу, над чем мне работать!       – Над гаммами лучше работай! И гитару учись держать, у тебя рука не поставлена... – Ей было так горячо, светло и летне, что она едва заставила себя застегнуться.       Продолжая перекрикиваться от радости и смущения, подростки вместе зашагали по мосту под последние залпы фиолетово-желтых огней – на сегодня своими дорогами, Кьёка домой, Каминари в капсюльный отель. Но оба чувствовали, что эти дороги вскоре пересекутся вновь. Скорее всего, завтра же.