О пьяных признания и первых шагах

Чхон Мён не помнит, кто это начинает. Скорее всего, он и алкоголь в нём, потому что его сахёнг бы скорее прыгнул со скалы, чем сделал что-то столь неподобающее. Вернее, его сахёнг пытался прыгнуть со скалы, но его пьяный рот угрожал сахёнгу, что прыгнет следом. К несчастью, он пьяный намного разумнее себя трезвого. Потому что его пьяная часть не испытывает того стыда, который пришёл к нему утром вместе с головной болью, когда ночью он залез на колени своего сахёнга, игнорируя замечание, что он уже не ребёнок (но в этом-то и проблема, верно?), обхватив ногами за туловище с обеих сторон, говоря, что любит его, что влюблён в него последние сорок лет, что видит влажные сны с его участием с подросткового периода, а затем требует своего сахёнга взять ответственность за его сердце. Эта чёртова его пьяная часть, которая прижимается к своему обескураженному поворотом судьбы и признания сахёнгу, чтобы уткнуться носом в щетинистую щёку, повторяя и повторяя, как он любит его доброту, как он любит его щедрость, как любит его голос, его лицо, его запах, как всё это похоже на дом, и он хотел бы провести рядом с ним всю жизнь, и всё после неё. Та самая пьяная часть его, которая не замечала ни дрожащих рук его сахёнга, ни раскрасневшихся щёк далеко не от вина, ни того, как быстро билось чужое сердце. Зато его глупая и смелая пьяная часть смогла услышать хриплый голос, пускай и непоняв причины слабости: — Мён-а… — он нехотя отрывается от удобства плеча сахёнга, чтобы посмотреть на него, чтобы улыбнуться ему, — ты не… это… ты не можешь быть серьёзен?.. — останавливается его сахёнг, казалось бы, на вопросе, который не должен был звучать столь неуверенно. Конечно, его пьяной части это не нравится, и он по-детски поджимает губы. — Как я могу не любить сахёнга? — спрашивает он в ответ нечто столь же глупое; он любил своего сахёнга всегда, всеми способами. А потом его пьяная часть пытается поцеловать сахёнга, но это больше похоже на удар; и это заставляет его смеяться и обижаться одновременно; его сахёнг тоже смеётся, у него тёплые глаза; Чхон Мён любит его за эти глаза. — Мён-а, — и его сахёнг, наконец, обнимает его знакомыми защитными руками, — ты хоть знаешь, что делаешь? — спрашивают его со смехом; Чхон Мён любит его за этот смех. Однако, его пьяная часть отрицательно качает головой с серьёзность, поняв вопрос совершенно неправильно: — Я хранил себя для сахёнга, — отвечает он, а его сахёнг давится воздухом, краснея ещё сильнее, чем сливовые деревья за окном. Как раз после этого его сахёнг смиренно сообщает, что за подобные мысли, для него нет пути назад. И что его сахёнг предпочёл бы прыгнуть с их самой высокой скалы, чем сделать шаг первым. К счастью для сахёнга, Чхон Мён тянется к нему ещё раз, медленнее и чётче, всегда делая первые шаги.

(И утренний Чхон Мён предпочтёт никогда больше не выходить из своей комнаты после того заявления).