Никого не было

      Далёкая деревня, затерявшаяся среди дубов, берёз да редких елей. Ни отмечена ни на одной карте, да и чего там отмечать? Двадцать, от силы двадцать пять, покосившихся изб, один красно-кирпичный магазин, да несколько совсем заброшенных участков. Всюду разрослась трава, которую некому косить. Сорные травы вытягивались за лето под метр и, не зная других забот и тревог, колыхались на слабом ветерке.       Стоял знойный день конца мая. Воздух пропитал запах разросшейся всюду сиренью и доцветающей своё форзицией.       Душно. Возможно, погода близилась к дождю, который мог бы стать спасением в такую страшную жару. Однако ни на зените, ни у гор на горизонте не наблюдалось ни одной тучке.       Душно и тревожно спокойно.       В такой глухой деревне место себе смогли одни старики, доживающие остатки старых дней в нервной беззаботности и скуке. Мало кто из жителей ещё вёл своё хозяйство, помимо кур. Огороды, на которых ещё более десятка лет назад, в это время кипела бурная деятельность садоводов, ныне поросли теми же сорняками. Колючие чертополохи, приветливые одуванчики переодевшиеся в белые воздушные шубки, розовый клевер, ползущий вьюнок, бадьян, хвощ… всё ныне давно заросло. Из забот у кого-то остались только кудахтающие куры, коих возглавлял сурово смотрящий петух, да не натасканная в баню вода.       Сонное царство. Скука, как нуга, одолевала и разливалась по телу жителей каждый день.       Но было маленькое исключение, открывающее что-то новое для себя каждый день.       Девочка Клава, белокурая выгоревшая на солнце, жила на самом краю деревне вместе со своим Дедом, чёрным ленивым Котом да Собакой. Были у неё только эти троя, других родственников ни в деревне, ни в ближайших или дальних местах не водилось.       Девочка совсем малышка, не ходила ни в садик, а для школы мала. Каждый день она спала до обеда в своё удовольствие, ела кашу и бегала по двору босая за кузнечиками. Громко смеялась с каждого жучка, не боялась пауков и стала грозой для каждой курицы, которая убегала лишь завидев маленький, по-детски круглый силуэт.       Клава жила, как и любой её сосед, однообразно. Дед выращивал разномастную зелень, которая не требовала большого труда, да читал газеты, сидя у печки. Для своей внучки и её лучшей жизни он старался сделать всё, что было в его силах, но, как водится, у человека в таком почтенном возрасте, как Дед, сил мало на что хватало. Он водил Клаву на речку за деревней, разрешал мочить ноги в пока ледяной воде и учил кидать плоские камушки «блинами». Устье не широко, да и запруд никаких не было. Воды всегда доставала едва до колена, но текла спокойной прозрачной гладью, редко трепетаясь от зарытого в дно валуна.       Редко ездил Дед в город, выходя из хаты ранним утром и возвращаясь когда совсем темнело. С собой он приносил продукты, каких не сыщешь в их вечно полупустом магазине, всякие гостинцы. Клаве особо полюбились сахарные петушки на шпажках, которые ей выдавали по одному в день. Старик ещё в начале той весны, одним холодным вечером, когда снег ещё сугробами лежал за окном, впервые завёл разговор, мол, мало того, что скоро начнёт и Клаву брать с собой в город, так они и переедут поближе.       Всё-таки нельзя ребёнку расти в том месте, где другие завершают жизни.       Клава помнила о том разговоре, каждый день ждала когда же наступит тот самый знаменательный момент, донимала Деда, да никак не успокаивалась после терпеливых просьб подождать ещё немного. И девочка ждала, но наслаждаться днями ей это не мешала.       Белокурую Клаву знал каждый житель деревне. Она была единственным ребёнком, слушателем и помощником. Иногда её угощали соседи дикой малиной, которая стала дикой лишь потому что уже несколько лет за ней никто не следил, вот она и разрослась в настоящие непроходимые заросли. Ну как непроходимые? Однажды детский интерес всё же подстегнул Клаву и она залезла прямо в этот куст, изрезалась шипами и еле как выбралась.       А бывало, что залезет на дерево и растрясёт все ветви, с которых попадают ещё не созревшие плоды яблок, а потом и сама навернётся и заплачет. Не успеет Дед подскочить со своего кресла, как девочка снова начинает бегать по всему двору и громко смеяться.       Справедливо сказать, что Клава, в силу отсутствия надлежащего контроля, всё равно была в столь раннем возрасте девочкой самостоятельной. Друзей, кроме Кота, у неё никогда не было, но она умела развлечь себя сама. Клава перелистала по сотню раз все книжки, что были у них дома. Читать она ещё не умела, зато могла подолгу-подолгу всматриваться в строчки на жёлтой бумаге, а потом эмоционально «пересказывать» весь сюжет Деду, воображая на ходу что же там могло быть написано.       Клава умела делать куколок из тайком ворованных с печки спичек и лысых стеблей одуванчиков. Они вяли через пару часов и каждый раз приходилось делать новых. Иногда весь коробок уходил за день.       Бывало Клава выпросит у Деда склянку-банку с крышкой и отловит какую-нибудь жирную гусеницу, ползущую по укропу, притащит домой и скажет, что теперь она будет жить с ними. Старик смеялся, соглашался и отправлял внучку принести побольше траву для их новой сожительницы. Гусеницы часто пропадали, о чём девочка никогда не грустила больше дня.       Самым лучшим другом Клавы оставался Кот. Несмотря на то, каким любителем спать он был, животное охотно следовало за девочкой, если она не несла его с собой на руках. Кот засыпал у неё в ногах, с ней бегал за бабочками и мухами, вылизывался и кувыркался на молодой зелёной траве.       Клава с Котом были не разлей вода.       В отличие от старой сторожевой Собаки, которая никого не любила, ни к кому не ластилась и на всех лаяла. Явно безпородистая, но огромная. Встань на задние лапы, была бы больше Клавы. С ней любознательная девочка подружиться не смогла, как бы много не приносила косточек, оставшихся с ужина. В ней Собака не признавала ни друга, ни хозяина. Кажись, она подхватила общее настроение всех жителей деревне и просто стремилась дожить остаток своего времени, свернувшись клубком в конуре, напоследок обводя знакомые и родные окрестности тоскливыми глазами.       Но лаяла Собака так, что слышал каждый сосед.       Но Клава, в силу возраста даже не понимала смерти.       Пока не столкнулась лицом к лицу.       В тот жаркий майский день оборвалась ещё одна жизнь.       Клава уже как полчаса пила на кухне чай, в который макала мягкие бублики, и махала недостающими до пола ногами, поглядывая в окно. Небо медленно приобретало фиолетовый оттенок. Где-то горел закат. Совсем скоро в окна вновь начнут ударяться мотыльки.       Когда девочка в последний раз проверяла. Дед сидел в своём кресле на веранде и дочитывал последние страницы, после того как снял чайник и налил ей чай.       Клава спрыгнула с табуретки и пошлёпала босыми ногами по пыльному ковру и деревянному полу с облезлой краской. Кот, спрыгнув со стола, мягкой поступью прокрался за ней.       Дед всё так же сидел в кресле, но голова склонилась к груди. Газета колыхалась на лёгком ветру, едва удерживаемая жилистыми руками в пигментных пятнах — отметинах старости. Клава решила, что старик уснул и начала пытаться разбудить его, трясла за плечи, поднимала лицо. Понимая, что это не помогает, она залезла к нему на колени, сильнее хваталась за плечи, отнимая спину от кресла, но всё без толку.       Даже газета выпала из остывающих рук.       Тем вечером Дед тихо скончался, в любимом кресле, освещаемый предзакатным светом. Единственный житель деревни готовых к смерти, который не хотел умирать ради своей внучки, налил ей чай с последними словами «Клавуша, бублики есть», а потом сел в своё любимое кресло и испустил дух.       Клава долго трясла тело, не зная, что есть смерть по своей природе. Она и плакала и кричала, так, что к ней присоединился мяукающий Кот и сорвавшаяся с цепи Собака.       В конце концов, девочка уснула на родных коленях без сил, думая, что утро начнётся как обычно в обед, а Дед не будет спать, сварит ей кашу, а на соседней конфорке будет кипеть противная жижа, воняющая рыбой, которую едят Кот и Собака.       Ночь прошла неспокойно. Клава ворочалась, жмурилась и чудом не просыпалась. Ничего из её надежд не стало правдой. Она проснулась рано утром, вся синяя от холода. Морщинистое лицо Деда, всё так же опущенное к груди, не выражало ничего. Клава снова принялась будить его, но всё зря. Солнце подбиралось к зениту, когда она сдалась и принесла плед, которым накрыла единственного родственника, посчитав, что раз он такой холодный, то замёрз.       Клава была очень самостоятельным ребёнком, но умела только развлекать себя.       В тот день ей не было никакого дела до веселия. Пусть, ей было так мало лет, а человеческая природа в ней давала о себе знать. Странная печаль, не от осознания смерти близкого человека, охватила юное создание. Крупные слёзы не переставали лить из светлых глазок, а хрупкие плечики тряслись. Клава просидела весь день у ног Деда, поджав коленки в синяках к груди. Кот тёрся о неё, мяукая о непонятном, а Собака улеглась у ступенек. Все словно ждали, когда же Дед проснётся, и у всех урчали животы.       Так и потемнело. Клава притащила ещё одно одеяло, уже своё и заночевала там же, в ногах.       Ночь была ещё более беспокойной, чем предыдущая. Луна не пряталась за облаками-тучами, свободно гуляя по небосводу в отведённое ей время и зажигала пимпочки-звёзды. Кот свернулся калачиком рядом с Клавой, а Собака неожиданно заносилась по всему двору и громко лаяла.       Лаяла она всю ночь.       Утром Клава, ещё больше чувствуя что что-то не так, снова взобралась к Деду на колени и расплакалась от горя. Ослабшим голосом она просила его проснуться.       Дед никак не реагировал.       Клава совсем бы так пропала от голодной смерти, ежедневно плача, если бы не патрульная машина. Первой заприметила транспорт Собака, о чём она оповестила громким лаем. Клава подскочила как только увидела машину и побежала к калитке. Она махала руками, кричала. Повезло, что окно было открыто и мужчина, со строгим лицом и в форме, её услышал.       Машина затормозила, открылась дверь водительского сидения и высокий человек вышел из неё.       Клава почти добежала до ворот в редком заборе. Ей казалось, что этот мужчина, несмотря на строгость взгляда, всё равно поможет ей, разбудит Деда и всё снова будет хорошо. Неожиданно, Собака преградила ей путь. Она лаяла, скалила зубы и всем видом демонстрировала готовность напасть. Клава попыталась обогнуть глупую Собаку, но та сделала опасный выпад в её сторону, а потом и вовсе набросилась и схватилась за подол сарафана, не кусая кожу, но оттаскивая от забора.       Клава вскрикнула, упала на землю и тут же прикрыла грязное лицо ладошками. Она ничего не видела, только слышала как громче залаяла Собака, прыгая и поднимая столбы пыли. Потом был и скрип ворот, и мужской незнакомый голос «что у тебя случилось?», рычание, вскрик с продолжительным рычанием, а потом…       Громкий «пах», визг, скулёж и писк в ушах.       Клава боялась отнимать ладошки от лица, но грубые мужские руки сделали это за неё.       — Девочка, ты слышишь меня? Что у тебя случилось? Родители где?       Мужчина в форме строго смотрел. От одного лишь взгляда Клава зарыдала ещё громче.       — Т-там, — голос осип, трясся. Тоненькая ручка указала на крыльцо. — Д-дед, не просыпается.       Мужчина смотрел на заплаканное круглое личико с той же суровостью. Ни одна мышцы не дрогнула. Только тёмные глаза на мгновение прояснились. Он поднялся и пошёл в указанную сторону.       Клава перевернулась, встала на четвереньки и начала оглядываться. Где-то в высокой траве скулила, тоже на последнем издыхание, Собака с простреленным боком. Язык вывалился из пасти, она тяжело дышала, понимая, что вот.       Вот и пришло её время.       Клава замерла как остолбеневшая, смотря как из существа, с которым она так и не подружилась, уходит жизнь.       Тут уже и вернулся полицейский. Возвышаясь над ней он спросил:       — У тебя есть кто-нибудь из родителей ещё?       — Ещё? — глухо повторила Клава и замотала головой. Такое маленькое слово, а так резало слух.       Мужчина вздохну, поджал губы и полез в карман брюк.       — Тогда поедешь со мной.       — А Кот? Кот тоже поедет?       Мужчина, весь суровый, бросил лишь такой же взгляд.       В полицейскую машину Клава села одна.       И больше у неё никого не было.