Это (не)важно

      «Ну зачем я тогда обещал не давать обещаний, если в итоге я буду?»       Как бы парень не пытался вытрахать все мысли из чужой головы, не получалось. Пьяный мозг вместо отпущения всего лишнего решил нагнать поводов для самобичевания.        Мирон ненавидел это всей душой. Ненавидел громкие мысли, кричащие о неправильности всего происходящего, чувство собственной никчёмности и, немного, себя. Играл такого из себя непробиваемого и холодного, не думающего особо, просто делающего, сильного, значимого и самовлюблённого. Он высокий, красивый, волосы длинные тёмно-каштановые, которую его внешность делают ещё более особенной, и глаза ледяные серо-голубые. У Мирона фигура такая невъебенно прекрасная. Не поверить в его нарциссизм невозможно.       И люди верили. Говорили ему прямо: «ты слишком в себе уверен, ты не значишь так много, чтобы так любить себя». Очередное «мне похуй на ваше мнение», ледяной взгляд и все сдавались.        Был, правда, один человек, который не верил в эту маску. Потому что застал его, Мирона, ещё живого, не сломанного, настоящего. Смеющегося над всем подряд, любящего жизнь, себя, а главное, его. Его Данечку, самого прекрасного и доброго мальчика. Своего когда-то лучшего друга, а после и лучшего парня. Он был даже выше Мирона, тоже темноволосый, но кудрявый. Улыбался вечно, щуря свои глаза карие, помогал всем и был буквально ангелом. Его, кстати, так и называли.       Характер менялся так стремительно, что никто даже не понял сначала. Прошёл всего-то месяц с начала их самых комфортных в мире отношений, но теперь от Мирона, когда-то любящего так сильно, так безумно сильно, остался лишь комок пассивной агрессии, частенько переходящей в истерики и новые порезы где-то на внутренней стороне бёдер, потому что никто видеть не должен.        Даня пытался помочь, пытался игнорировать, пытался исправить. Любил до слёз от вида чужих новых порезов, тихих объятий после чужих оглушающих криков и закатывающихся глаз после чужого «всё нормально, не еби мне мозги». Он понимал, что ни черта не нормально, и уже не будет, и именно это осознание позволило пустить всё на самотёк.               Ведь он продолжал просто любить. Обнимал крепко и долго каждый день, целовал нежно и тягуче под чужое недовольное мычание, заботливо мазал порезы.        Они никогда не занимались сексом друг с другом. Просто платоническая любовь, детская и невинная, удивительная для тогда семнадцатилетних парней. Обычно в этом возрасте у всех гормоны скачут, трахаться начинают чуть ли не со всеми подряд. а у них только аккуратные поцелуи, будто даже это уже заход за черту, переплетённые пальцы и один стакан дерьмового кофе на двоих.        А потом им исполнилось восемнадцать. И мысли надоели настолько, что не попробовать заглушить их выпивкой казалось Мирону главным упущением его жизни. И он попробовал.        Нихрена это не помогло, конечно. но игнорировать своё ужасное состояние легче, когда его можно списать на что-то другое. Такое оправдание вполне подходит.        Дане не нравилось. Он мог перетерпеть, когда Мирон был абсолютно чёрствым и бесчувственным. Когда он перестал быть в «важных», ведь парню уже ничто не было важным.        Не сейчас. Не когда он видит своего парня пьяным в хлам чаще, чем за любимыми раньше книгами. Не когда он улыбается ядовито, прижимает к себе близко-близко за талию, встаёт на носочки чтобы прошептать на ухо «хочу прокатиться на твоём члене», а глаза впервые снова горят.        Даня не понимает, что делать. Он хочет, точнее его вставший член, который Мирон внаглую трёт о свою ногу. Он не хочет. Не когда в его парне два литра чистой водки, а на утро он, наверняка, даже не вспомнит это. Но его, кажется, никто не спрашивал, потому что он не важен.        Мирон всё уже решил сам, положил чужие руки на свои ягодицы, трётся пахом о чужое бедро, своим качает, чтобы и Дане стимуляцию обеспечить. Усмехается, когда слышит тихий удивленный вздох в ответ на особо сильное движение.        Мирон скачет остервенело, что голова отключается почти сразу. Остаются только стоны в губы, воздух на двоих, пропитанный запахом алкоголя и курева и невозможно пошлые шлепки. А на утро возвращаются мысли. Просто ужасные по содержанию. Мирон, ожидаемо, этого не помнит.        Следующий раз он уже запоминает, потому что как только собирается на очередную тусовку, оказывается прижат к двери. За длинные волосы оттаскивается из прихожей в гостиную и, пытаясь брыкаться, оказывается на полу, придавленный сверху чужим телом. На секунду Мирон даже удивляется, но приходит в себя и хитро улыбается, резко притягивает Даню за шею и целует резко и жёстко. Он не удивлён. Это неважно. Он просто грубо перехватывает чужие руки, прижимает их к полу над головой и толкается языком в чужой рот.        С тех пор появилась новая привычка. Дане надоело. Надоело ждать своего парня с учёбы и узнавать, что вместо неё он опять нажрался в хлам. Надоело грубо его втрахивать в любые поверхности, лишь бы взгляд хоть на секунду прояснился. Надоело, но он продолжает. Потому что любит, потому что хочет быть рядом. Потому что ему это важно.       А Мирону важно ощущать заполненность. Важно чувствовать грубые движения внутри, слышать рычание на ухо и оставлять царапины на чужом теле. Потому что это тело ему не важно.        Даня сдаётся. Ну не может он больше терпеть это. Вопрос «давай расстанемся?» срывается с губ так легко, будто и не было двухдневной истерики, будто он не кричал, надрываясь. И взгляд ледяной, будто глаза не заполнялись слезами, заливая кафель, неделями до этого от одной мысли о расставании. И голос ровный, будто он не дрожал на каждой репетиции этого разговора.        А Мирону, оказывается, всё-таки важно. Но он слишком гордый, поэтому безразлично протягивает «да-а», хитро ухмыляясь и всем видом своим показывая ядовитость. А потом добивает «давно пора было» и уходит в комнату, видимо, собирать вещи. Потому что почти жил в квартире Дани. Потому что квартира Мирона казалась ему слишком холодной без этого, оказывается, важного человека.        Гордость засыпает во время очередной пьянки через пару дней. Алкоголь в крови кричит «действуй!», и он действует. Приходит к нему домой, звонит в дверь и ждёт ответ. Мысли, что Дани нет дома, или он уже спит, даже не допускается. В час ночи он всегда писал что-то в своём блокнотике. «Стихи», — напоминает что-то давнее. Он писал их ещё во времена школы. На уроках (и при этом умудрялся учиться так хорошо, что его хотели повесить на стену «гордость школы», только вот он отказался), в гостях у знакомых, на прогулках, по ночам. Многие из них он посвятил именно ему, Мирону. Это же «давнее» хочет расплакаться сейчас, но пьяное тело не хочет, ему всё равно. Оно хочет просто снова ощутить чужие руки на себе.        И оно ощущает, потому что Даня едва ли может сопротивляться чужой воле и таким мутным от алкоголя и желания глазам. Никогда не мог, даже если очень хотел. Мирон уходит под утро, пока Даня на кухне и не слышит, а проснувшаяся гордость кричит, что он объебался. И он с ней согласен.        Через пару недель он приходит на учёбу и видит, как Даня объясняет что-то его, Мирона, миловидному одногруппнику Тихону. И улыбается так, будто этот парень — его свет. И снова гордость отступает под крики ревности. «Моё!». Хочется выжечь на его коже, чтобы все знали, этот парень принадлежит ему, Мирону. Почти так он и делает, когда за ворот рубашки тащит в ближайший туалет, сажает его на пол кабинки и скачет как умалишённый на нем, оставляя засосы везде, где только может. Даня стонет, откидывая голову на стенку, но в голове вместо желаемой пустоты вопрос «что вообще происходит?». Мирон своим «ты, блять, мой!» ситуацию лучше не делает, только наооборот.        У Дани вся шея в засосах, а голова кругом идёт. Мирон всегда был таким. Упёртым, странным, непредсказуемым. Но раньше он всегда его понимал. Раньше, не сейчас. Они расстались. Потом, правда, переспали, но уже вечером Мирон сам написал, что всё это ошибка и так больше быть не должно.        На следующий день Тихон на учёбу не приходит, а еще через пару дней его изуродованное тело находят в парке напротив.        Они не говорят об этом. А зачем? Это не важно. Мирон всегда был такой. Когда чего-то желал, делал всё для этого. Его никогда не останавливали ни правила, ни законы, ни даже Даня. Потому что ему было важно получить желаемое, а на последствия ему всегда было плевать. Это всегда было хаотично, но привычно. Это никогда не пугало, хоть и должно было.        Мирон приходит снова, такой блядски красивый и почти не пьяный. В чёрной не застёгнутой рубашке, под которой такой же блядский чёрный женский топ, тёмно-серых огромных рваных джинсах и с грёбанным макияжем. Позицию принимающего он менять не собирается, но снова доминирует. Связывает руки Дани и привязывает их к изголовью кровати шарфом, который сам и связал ему на какой-то новый год ещё в детстве. Берёт член в рот до основания, блеск по нему размазывает, а Даня с ума сходит. Губы закусывает, голову откидывает, но не понимает.        Они снова не говорят об этом. Просто потому что это неважно. Оно просто повторяется снова и снова.        Мирон видит Даню со своей однокурсницей чаще, чем рядом с собой. Катя милая, добрая, а главное без ума от него.        Очередной приход в гости начинается как обычно. Тихий молчаливый ужин, чай с тортом, пока что нерезаным и снова ни слова. А потом что-то меняется, телефон на краю стола вибрирует, а Даня с улыбкой печатает что-то, видимо, набирает ответ. А Мирона это злит. Он не успевает подумать даже, как с губ слетает: «ну и что это за хрень?». И его снова не понимают. «О чем ты?», - тихое и несколько боязливое.        Они никогда не разговаривали об этом. Потому что неважно, что между ними было. Но сейчас Даня действительно жалеет, потому что человек перед ним действительно страшен. Потому что его не устроит «между нами ничего нет , а тебя и не касается это». Потому что его рука уже тянется к ножу, отложенному на край стола. «Так кто она тебе?» — приглушает тихие шаги. «Куда ты отходишь?!». Его голос слишком громкий в обычно приятной тишине. Даня аккуратно пятится, стараясь не показывать, что ему страшно. Привыкнув к поведению друга, он никогда его не боялся, но сейчас что-то изменилось. «Потому что раньше это не доходило до убийств!», кричит мозг, охваченный ужасом. А Мирон с ума сходит, кричать громко начинает, нож уже уверенно в руке держит, тоже встаёт и проходит медленно и бесшумно.

      В полпервого ночи в доме на окраине города на тёмной кухне, освещённой лишь парой свечей и тёплым слабым ночником, раздаётся чей-то хриплый короткий вскрик, и чьё-то сердце перестаёт биться. Чьё-то тело нежно укладывают на поверхность стола. И на нём двое влюблённых лежат рядом, у них на двоих разлитый чай из разбитых кружек, торт по белым блюдцам, одинаковые разрезы в горле, и нож в крови и креме. А ночник мигать начинает, а скорая даже не спешит ехать к ним, а кровь засыхает, и раны застывают. А они, вообще-то, любят. Но это уже не важно.