Кто ты пока никто не видит

Взрослые эгоистичны. Хотя бы потому что не видят дальше своего носа. Не желают видеть. Они консервативны, закрыты от нового. В отличие от детей. Дети чисты и непостоянны, часто капризны и несдержанны, но не из вредности. Они всего навсего видят этот мир шире и разнообразней. Пока их не швырнут в помойку из предрассудков, приколачивая намертво к хрупким детским воспоминаниям будующие триггеры и травмы. Нил - Мама! Мам, что ты делаешь? Женщина лихорадочно впихивала свои вещи в сумку и что-то невнятно бормотала. - Мам! Изо всех сил крикнул мальчик, чуть ли не плача от накатывающего ужаса. Его маленькие ручки сжимали ткань кофты до онемения. Сейчас он боялся. Боялся свою мать, единственного человека которому мог довериться. Человека, который был его тихой гаванью. Мэри резко остановилась и обернулась на сына. Она долго и пристально разглядывала его глаза, словно смотрела не на него. Эту жуткую картину Натаниэль не выкинет из головы при всем своём желании. Никогда. Эмоции захлестнули его с головой и он расплакался, как и положено всем маленькими детям, расплакался, хоть и обещал себе что не будет, обещал маме. Он не желал отворачиваться, лишь жалобно поскуливал, морщась и через раз глотая воздух. Его крохотные плечи подрагивали, а стук сердца эхом отдавался в ушах, сопровождаемый головной болью. Он стоял и плакал. Белки глаз покраснели, и теперь ненавистно голубой контрастировал на фоне растекающихся вкраплений ало-розового. - Нил, - голос женщины показался сыну горько спокойным,  и ему захотелось закричать в голос, так громко как только можно.. ведь он не Нил, - Прекрати реветь как девчонка. - Натаниэль.. - всхлипнул рыжеволосый вытирая рукавом мокрые щёки, - Меня зовут Натаниэль. Мэри Хатфорд Сколько Нат её помнил, всегда была для него матерью. Не самой лучшей, не самой любящей , но всегда была и заботилась, по своему.. Она не выражала ни своего беспокойства, когда сына лихорадило в дождливые деньки, ни сочувствия, когда ребенок попадал под горячую руку вечно недовольного чем-то отца. Но для Натаниэля, для этого маленького,не запятнанного жестокостью мира ребёнка, осчастливить которого могло одно мимолётное молодец, достаточно было и крохи её внимания. Ему хотелось верить, что ей не всё равно, хотелось разок ощутить себя желанным ребёнком хотя бы для неё. Он готов был выносить её моральные пытки, её обезумевшие, бредовые выходки, её горящую ненависть к внешности сына. Но сколько бы он её не оправдывал, единственное яркое воспоминание связанное с Мэри , оказалось мрачным, нестерпимым, почти жгуче болезненным. Нил Грязным клеймом отпечаталось в памяти. Когда последний раз она называла его Натом? И какой смысл был вообще давать ему имя, если оно оказалось пустым звуком; Мальчишка вжимался в стены с такой силой, что кажется собирался переломать себе рёбра. Будто маленький напуганный зверёныш. Зажимал рот обеими руками стараясь не шуметь. "тик так, тик так.." Клацали старые часы в коридоре. Мерно отбивали ритм, никуда не торопясь, пока рыжий пытался расплющиться об стенку. Вот послышался грохот за дверью, будто кто-то свалился с лестницы, хотя наверное так и есть. Что-то отдалённо напоминающее здравый смысл говорило не высовываться, спрятать голову в песок и переждать, мол само пройдёт. Натаниэль отлепил потные ладошки ото рта и вопреки этому зудящему чувству нарастающей тревоги поплёлся к двери, как тупой герой какого-нибудь хоррора. Он медленно дотянулся до дверной ручки, и ещё медленнее провернул её, с опаской высовывая голову из своего укрытия. Первым за что зацепился взгляд было.. - Мам? Мальчишка даже не понял, что произнес это шепотом, словно боясь что его услышат, а ведь Мэри дала чёткий наказ сидеть в комнате. Впрочем, как и всегда, когда отец был в плохом настроении. Женщина сидела на полу в узком коридорном проходе, откинув голову и потирая лодыжку своей тоненькой рукой. Под глазами последствия недосыпа, складка между бровей казалось уже вбилась в кожу, а голос отдаёт хрипотцой. - Что я тебе сказала Натаниэль? - не без усталости гневно произнесла она, - Спрячься в комнате. - не просьба, это приказ. И Натаниэль послушается. Должен послушаться. - Мам - голос срывается, он распахивает дверь и подходит ближе к матери. Та ещё больше хмурится уже открывая рот чтобы отругать "этого несносного мальчищку" и Нат отступает, но не идёт обратно в свою персональную клетку, а направляется на кухню, где подставляя к шкафчикам стул взбирается на него и тянется за стаканом, наливает воды и относит матери. Мэри видит своего сына, напуганного, заплаканного, растрёпанного, со стеклянным стаканом с водой в его крохотных, таких малюсеньких, детских ручонках, и тяжело но благодарно вздыхает, протягивает руку и гладит Ната по голове, возможно, впервые так ласково и нежно. И мальчик со всем усердием старается запомнить это мгновение, такое чистое и отчаянно прекрасное Позади слышатся тихие шаги и женщина резко меняется в лице, хватая сына за запястье с такой силой что наверное останется синяк. - Вот ты где, сопляк Ната хватают за шкирку раньше чем он успевает среагировать, и несчастный стакан оказывается разбит о пол. - Грязная свинья, - ядовито выплюнул Веснински-старший и вцепился сыну в подбородок заставляя посмотреть на себя Секунда, две.. , три.. - Мерзость. Первая пощёчина прилетает по правой щеке; Эндрю Это было жаркое, сухое лето. Ветер не утруждал себя и тихо дремал где-то в потаённых уголках. Трава безбожно сохла и чахла под палящим солнцем.  Деревья прятали в своих тенях жучков и птичек. Улицы пустовали. Люди прятались от солнца в своих офисах с кондиционерами, в прохладных кафе или сидя дома на диване. Те, кто отваживался на продолжительную прогулку неминуемо получали ожоги или падали в обморок от солнечного удара. Идиоты. Больницы переполнялись этими идиотами, болеющими детьми, их заботливыми родителями, и людьми в белых халатах . И среди этой беготни, снующих туда сюда врачей и больных, не место маленькому худощавому ребёнку. Совсем один, запыхавшийся, красный как маковый цветок, болезненный на вид, белокурый мальчик. - Пожалуйста, - он вцепился своими крохотными пальцами в чей-то халат, - У меня брат. Он.. Мой брат, он - Казалось он не дышал, а хрипел. Глубоко и тяжело, хрипел как больной какой-нибудь страшной болезнью, глаза закатывались и единственной опорой оставался тот несчастный, в халат которого мальчишка вцепился. В мозг ударил холод больницы, запах спирта и тревоги. Неизвестного маленького вторженца повело вбок. Слабость. Беспамятство. Темнота; - Пришел в себя, - спросила миловидная доктор и приветливо улыбнулась своему пациенту. Эндрю промолчал. Тупая боль до сих пор не давала покоя, мокрые волосы липли на лоб, но на удивление дышать стало легче. - Ты пролежал несколько часов без сознания. Где твои родители? Тебя никто не искал.. - В палате на удивление приятно пахло какими-то цветами. Еле различимый, тоненький аромат. Резкий рывок вперёд и неминуемое головокружение. Доктор дёргается к пациенту с каким то причудливо отчаянным выражением на лице. Жалость? - Осмотрите моего брата, - выдаёт блондин, глубоко вдыхая цветочный аромат вперемешку с больничным. - Брата? - опешила девушка, - Как ты себя чувствуешь? - Он болеет, уже очень долго.. . Ему очень плохо, пожалуйста, - мальчик нагибается вперёд, потирает виски и зажимает глаза приходя в себя. Загудел кондиционер. Доктор глубоко выдыхает, кажется собираясь с мыслями, теребит какую-то бумажку и, наконец решаясь, говорит измученно мило - Давай знакомиться, я Лисса. и протягивает руку. - Эндрю; В холодном больничном коридоре было мрачно и тускло. Или так казалось, ведь глаза у Миньярда были почти закрыты, и иногда дёргалась нога от нервов. Он сидел, впав в некий транс, скрюченный, такой малюсенький и беззащитный, пока медперсонал шептался неподалеку. Гадость. Противно слушать эти перешёптывания. Неужели нельзя хотя бы подальше отойти? Он и так это всё знает. Знает, что они с братом никому не сдались в новой семье, знает что их взяли на попечительство только из-за государственных бабок, и никто там любить и жалеть бедненьких близнецов-сирот не собирается. Но никто в упор не замечал ребёнка, спрятавшегося в своём маленьком мирке от этих шопотков и вздохов. И люди всегда так делают - сочувствуют из ощущения правильности. Глупое, навязанное, собачье мнение, которое вдалбливают людям ещё с пелёнок. Ох, бедный мальчик, надо его пожалеть, ему же сейчас так не хватает моего сочувствия. Они не понимают. Не стараются понять, они привыкли жалеть, и не видят ситуацию с чужой точки зрения. Кому сдалась ваша жалость? - Эндрю. От неожиданности прикосновения мальчик чуть не свалился со скамейки. Доктор быстро отдёрнула руку и неловко извинилась. - Как он? - спохватился Миньярд - Очень даже неплохо. Думаю, мы могли бы навестить его. Что думаешь? Мальчишка моментально посветлел в лице и соскочил со скамьи, молча давая понять что готов сию же секунду ворваться в палату к брату. Девушка мило улыбнулась и пошла по коридору, соблюдая "тактильную дистанцию" и мельком поглядывая на своего маленького пациента А Эндрю, даже чересчур энергично, вышагивал рядом, взволнованный и вместе с этим немного задумчивый. Блуждая взглядом, подмечал трещинку в кафельном полу, голубоватую расцветку стен, покрасневшую кожу на своих руках, складки на белоснежном докторском халате, разные звуки и запахи.. Тот тоненький приятный аромат тянулся от неё; За очередным поворотом показалось больничное стекло, и Эндрю выгнул голову и поднялся на носочках чтобы выцепить взглядом белокурую макушку близнеца. Тот отвлёкся от еды, стоящей на подносе, и видимо только что принесённой, словно почувствовав присутствие брата, обернулся и рассеянно помахал ему. Возможно, (но только возможно) Эндрю завис на добрых пару минут, потому что Лисса начала хихикать смотря на него, и Миньярд моментально подобрался и зашёл в палату; Нил Гудки тянуться бесконечно медленно. Ответь.. ответь.. ответь.. пожалуйста. Только возьми чёртову трубку, позволь вынырнуть из этого кошмара и дышать. Позволь воспользоваться этим шансом на спасение. Освободи, подари крылья, вытащи отсюда. Жгучее ощущение безысходности и ненужности заскреблось на подсознании стоило услышать третий.. четвертый гудок. В шкафу безумно тесно. Снаружи раздается женский вскрик. Натаниэль задерживает дыхание. - Алло? Голова идёт кругом когда он слышит голос дяди, неуверенный даже что это его голос, и Нат хватается за деревянную стенку шкафа пытаясь вернуть равновесие. - Мэри? Спрашивает Хатфорд когда никто не отвечает, а у Натаниэля просто дыхание спёрло. Мальчишка не мог выдавить из себя ни слова, замер с телефоном у уха и сидел в душной темноте шкафа, пытаясь оставаться в сознании. - Дядя.. - - Натаниэль? Что случилось?- Веснински глубоко и судорожно втягивает ртом воздух, хочет сказать хоть что-нибудь, что угодно, хоть спросить как дела, горло горячо и  болезненно сдавливает, слёзы обжигают детские щёки. - Нужна.. нужна.. - племянник рывками вдыхает и выдыхает отчего его речь еле можно разобрать - Натаниэль. - - Нужна.. н..нужна помощь - -Где ты сейчас? - -Я.. я.. д-дома, - голос предательски дрожит, он слышит как затихают в гостиной крики родителей, и это пугает в разы больше чем безостановочная ругань. Выглядывает в щёлку, взгляд цепляется за размытую фигуру отца. Веснински-старший скидывает на пол какую-то стеклянную тару и что-то яростно выкрикивает, сопровождая свою брань жестами. Маленькая фигурка матери с опущенной головой еле подрагивает. Отец затихает, глубоко дыша. Хватает жену за руку, замирает и... Резко поворачивает голову в сторону сына, и кажется, смотрит Натаниэлю глубоко глубоко в душу. В самую пучину его сути, пытаясь взбунтовать сознание мальчика против него самого. Рыжик начинает глубоко дышать, хрипя, заползая как можно глубже в проклятый шкаф. Паника не накатывает волной, как обычно, сшибая с ног, нет, в этот раз она выедает изнутри, прожигает уродливыми шрамами, переполняет целиком и полностью, безжалостно поглощая мальчишку и утягивая в свою пасть, не давая и крохи шанса выкарабкаться. Ноги подгибаются, отчаянно хочется вдохнуть побольше воздуха, насытиться им и успокоить  бешено колотящееся сердце, пока оно не пробило рёбра. Хочется убежать. До безумия. Сбежать подальше от этого места и никогда не возвращаться. - Натаниэль! - Голос дяди прорывается сквозь завесу черноты и духоты, и заставляет вдохнуть полной грудью. - Натаниэль, ты меня слышишь? Мне нужно чтобы ты собрался. Слышишь?- - Я здесь, да - мальчишка с облегчением вспоминает что нужно дышать. - Хорошо. Насколько всё плохо? - Веснински хмурится, закрыв глаза. - Он.. - вздыхает пацан, теребя край футболки, - В ужасном н.. Предплечье обдаёт резкой болью, от натягивания кожи под чужими пальцами, как будто пытаются вырвать руку и в следующую секунду Веснински-младший смотрит на своё растрёпанное отражение в бледно ледяных радужках. - Натаниэль? - раздаётся голос дяди; Небо всё сильнее стягивает тучами. Теперь оно напоминает грязное полотно когда-то белой ткани. Натаниэль не любит дождь, но он смотрит на ручейки мокрых дорожек на стекле и..  улыбается. Мальчишка не замечает этого, и заинтересованный взгляд дяди тоже. Он поглощён тяжёлым спокойствием. Оно такое статичное и давящее, но вместе с тем тонкое, словно хрусталь и может разбиться в любую секунду. И это неизведанное ранее чувство, которое он не в силах даже осознать, заставляет сознание метаться и кричать что что-то не в порядке, что это ненадолго, и скоро снова придется бежать. Да. Он больше не там. Больше не нужно бояться и прятаться. Но как бледному, израненому сознанию это объяснить? Как поверить в свободу, если никогда её не знал? Вот очень большая капля попадает в стекло и он крупно вздрагивает, выныривая на поверхность, возвращаясь в реальность. Притупившиеся на время размышлений, звуки, казалось, подскочили на несколько сотен децибел, пока он к ним не привык. И распрямился, вытянувшись струной. Они едут уже второй час. Стюарт ведёт очень спокойно, хотя это и не вяжется сечайс с его напряжённо- уставшим видом. Мэри спит на задних сидениях, дыша так тихонько, что иногда кажется мертвой. - Спасибо. Хатфорд на секунду оборачивается, чтобы затем снова гипнотизировать асфальт, и улыбается. Стюарт ему определённо нравился, несмотря на то, что исходя из личного опыта Нат придерживался мнения: "Родство ещё не делает нас семьёй". Его племянник ещё недолго хмурится, кусая губу. - Куда.. куда мы её отвезём? - В психиатрическую лечебницу, - не стал скрывать мужчина, - Там работает мой друг, не нужно беспокоиться Натаниэль, о ней там позаботятся, - спешно добавил он, выкручивая руль на повороте. - Хорошо - мальчишка отвернулся к окну. Он и не собирался беспокоиться. Ведь дядя не стал врать ему. Да и что значило бы слово мелкого, щуплого мальчишки? По крайней мере, сейчас он ничего сделать не сможет.  Лишние пререкания - это лишние проблемы. Скоро уладятся проблемы с судом и опека перейдёт Хатфорду. И Натаниэль тоже станет Хатфорд.. больше не Веснински. А он только привык к маминому "Нил Абрам Джостен". Всё теперь так стремительно меняется. И это не вызывает ожидаемой паники. Это вообще ничего не вызывает. Он просто не может пока осознать и обдумать ситуацию. Ему нужно время, привыкнуть к изменениям. Приспособиться. Свыкнуться с мыслью, что та жизнь закончилась, его ждёт другая. Может не сейчас, и ещё не скоро, но он сможет привыкнуть, сможет не шугаться взрослых как собака, сможет довериться Стюарту, сможет обрести семью, дом.. Напряжённый и уставший мозг известил, что отказывается работать без передышки и мальчик облокотился на стекло. Он прикрыл глаза и отдался сладкой дрёме. Сон в машине теперь определённо одна из его новых любимых вещей в его новой жизни. Эндрю - Нет. - бескомпромисно заявил блондин. Аарон насупился и недовольно фыркнул, сжав кулаки в немом протесте. - Ты не можешь мне запретить! - вскинул он подбородок, ухмыльнулся и застыл в нерешительности. Эндрю, в своей привычной манере, сохранял морду кирпичом. - Нет. - - Я всё равно пойду, - пискнул мальчишка. Брат лишь сильнее набычился, стиснул зубы, и твёрдо процедил. - Нет. - - Эндрю, она наша мама! - пылко выдал Аарон, пытаясь поймать взгляд брата. - Она. Нас. Бросила. - сердито прорычал близнец, скрестив руки на груди, со всем своим гневом и решительностью. Аарон стушевался и подмял рукава кофты, как всегда делал когда нервничал. В отличие от брата, он ещё не утратил слепую веру в то, что чудо свершиться и родители заберут их, пусть даже они и не будут любимы, но зато будут дома. Как все нормальные дети. Один дом, одни родители. Надоедливые родственники, дни благодарения в кругу семьи, постоянное место учебы и может быть домашний питомец. Всё как у всех. И когда выпал шанс получить это как-у-всех, он не станет от него вот так просто отказываться, даже не попытавшись встретиться с матерью. - Я еду. Эндрю, я хочу.. встретиться с ней - пробубнил себе под нос блондин, уперев взгляд куда-то под ноги. И, глубоко вдохнув, уже решительней, добавил: - Я поеду. Оставайся, если так не хочешь. Ну, может быть он приврал. Если брат останется, то и он тоже, обидется для виду и устроит тому байкот на недельку, но останется с ним. Они всё таки семья, а это много для него значит; Они с братом всегда были вместе, в основном грызлись друг с другом, но Эндрю всегда защищал его, сколько себя помнил. И это не походило на обычные теплые братские отношения, он защищал своего близнеца, свою семью, а для этого не нужно быть мягким и ласковым. Да, он видел как брат изо дня в день пытается подступиться с нему, как отчаянно, иногда, жаждет братских объятийи, с какой вселенской печалью смотрит на него. И в редкие моменты, когда выстроенный барьер уже трещал по швам, Эндрю позволял им побыть просто братьями, семьёй в самом тёплом значении этого слова. Как тогда, больше месяца назад, в больнице. И не увидь Эндрю на лице брата смесь тревоги и надежды, он бы схватил его и сбежал. В отличие от Аарона, он не горел желанием знакомиться с женщиной что вышвырнула их из своей жизни. Всю дорогу до чужого дома, он сидел как хмурая тучка и не разговаривал ни с кем. Аарон то и дело поглядывал на близнеца, желая выплеснуть на него свой шквал эмоций, поделиться хоть с кем-то этими новыми ощущениями, но так и отворачивался, ничего не сказав, тускнея от чужого недовольства; Дом Хэммикоа встретил своих гостей с радостным добродушием, и.. буквально налетевшем на братьев Ники, который, продержавшись целых три секунды, засыпал их своими вопросами, да так и продолжал бы допытываться до близнецов и выносить им мозг, если бы не получил втык от отца. От вида многочисленных икон на большинстве горизонтальных и вертикальных поверхностей, оба Миньярда болезненно скривились. Семья Лютера оказалась верующей, и это не вызывало у мальчиков никаких приятных ассоциаций. Знаем, плавали! Тётя, миловидная женщина с усталым лицом, встретила их с широкой улыбкой, даже, казалось, очень искренней. А потом была она. Эта женщина, которую Эндрю никогда не назовёт мамой. Не захочет. Он был уверен. На светящегося Аарона было противно смотреть. Тильда не казалась особо вдохновлённой этой встречей. Она как будто делала всё через силу: говорила, смеялась, улыбалась. От неё притворством за километр фонило. Хотя через секунду ему уже было на это глубоко плевать. Мама Ники вынесла на стол ещё горячий, вкусно пахнущий, вишнёвый пирог. У него аж слюнки потекли, а дядя рассмеялся от такой реакции. Они прочитали молитву и принялись за ужин. Ладно, пирог сильно смягчает обстоятельства. - Чем увлекаетесь, например, - увлечённый расчленением пирога, Эндрю потерял суть разговора. - Я хочу стать врачом когда вырасту, - выдал Аарон. Эндрю остановился от поедания вишнёвого великолепия и посмотрел на брата с такой грустью предательства, ведь ему он об этом никогда не рассказывал. Да, тот не обязан отчитываться перед братом, но близнецу стало вдруг так чертовски неприятно. Аарон казался таким.. не как с Эндрю. - А ты Эндрю? Тот встрепенулся, нахмурился и продолжил жевать. Все смотрели и ждали от него ответа. Эта обстановка начинала его раздражать. - Единорогом - ответил тот, не поднимая глаз с тарелки. Ники прыснул со смеху. *** Промозглый ветер сильно подул, колыхнув зелёные листья. Скрипнула старая качеля. Жёлтое пятно ещё только всплывало из-за горизонта, не спеша нагревать остывший за ночь воздух. Здесь всегда было так тихо. Это место отпугивало своим мрачным одиночеством. Так и хотелось броситься бежать. Подальше от массивного, жутковатого дуба и лязгающей качели. Подальше от мертвецкой тишины и серого района. Но так было только для тех, кому было куда бежать, у кого было своё тепло-и-уютно. У Эндрю не было. "Дом" казался пасмурным, будто вот вот ливанёт, а от взгляда на входную дверь горло сдавливало в рвотных позывах. И где угодно было лучше чем там. Тишина казалась утешающей, за широким непоколебимым деревом, спрятавшись в его ветках, было безопасно. Это место никогда не пугало. Просто для мальчишки оно было особенным. Туда можно было прийти и подумать. Прийти и слушать тишину. Прийти и насладиться одиночеством. Для Эндрю там было уютно. Для него там было спокойно и тепло. Ему никогда не хотелось сбежать оттуда, ему хотелось сбежать туда. И до сих пор оно оставалось только его местом. - Ты кто? - грубо выпалил блондин, хмурясь и вжимая голову в плечи в защитном жесте. Миньярд планировал как обычно занять своё законное место на качели, добравшись до площадки, но то неожиданно оказалось занято. Какой-то мальчишка, на вид старше самого Эндрю, в прострации покачивался на старой железяке. Услышав Эндрю, парнишка встрепенулся и вскочил с качели как ошпаренный. Поток ветра растрепал его вихристые рыжие волосы, и те полезли ему в глаза, отчего пришлось зажмуриться. Блондин задорно фыркнул. Все вопросы разом отпали. Если он сам здесь чтобы побыть в одиночестве, то и рыжик тоже. Эндрю был уверен. Уж больно мальчонка печально выглядел. - Прости, - парень наклонил голову чуть вбок, ни капельки не искренне звуча. Дрю вздохнул и протянул незнакомцу руку. - Эндрю Рыжий закусил нижнюю губу изнутри, широко распахивая глаза, отчего-то напоминая этим кролика. Да так широко, что Миньярд сам испугался как бы они из глазниц не выпали. Что-то в этом парнишке тянуло, манило к себе. Чем-то он так был похож.. на самого Эндрю. - Нил.