Вылизывай

Ему так идёт этот деловой костюм, что выделяет худую талию и на удивление жилистую шею. Глядя на Футу снизу вверх, Микото больше не видит его слабым парнем, трусом и слюнтяем, но замечает в нём нечто мужественное и взрослое. Возможно, острые глаза, крепкий кадык, выраженную челюсть, из-за которых он совсем не походит на подростка, — Футу всегда принимают за старшеклассника, потому не продают алкоголь, и тот каждый раз просит Каяно после работы зайти за бутылкой полусладкого. Да, им и вправду хватает бутылки вина на вечер, — потому что пьёт лишь один Микото. Ростом Фута не вышел, мускулатурой тоже, такой, в общем, средний парень средней паршивости. И как назло именно в «среднего» парня Микото и влюбился по уши, забыл, как вести себя достойно, — все его мысли были забиты хрипловатым голосом и рыжей макушкой, чей запах он безумно хотел вдохнуть, сильными пальцами, что он желал ощутить внутри. И вот, его мечта исполнилась спустя год, — вот только он сидит, поверженный, перед объектом своего поклонения, расставляет ноги и смотрит с упоением на кеды, отливающие золотом, — они выбиваются из костюма, но всё ещё хорошо сидят на Футе и добавляют ему пару сантиметров роста. — Не заставляй меня снова взяться за твоё воспитание, — ворчит он и подходит ближе, упираясь ногой меж бёдер Каяно и озлобленно смотря из-под чёлки. Полчаса назад она была зачёсана гелем и не закрывала глаза, но теперь спадала на лицо; таким растрёпанным Микото видел его по утрам после бурной ночи. — Уже забыл, о чём мы говорили? — Как я могу забыть? — он намеренно вытягивает голос, чтоб тот звучал наигранно выше и мягче, улыбается и вздрагивает, когда Фута наконец поднимает стопу и надавливает на пах, — пока что слабо, ожидая послушания. — Можем ли мы сначала раздеться? Они только зашли в дом, вернувшись с вечеринки, и Фута сразу толкнул Микото на порог, не дав снять куртку. Фута не настолько силён, чтоб действительно повалить Каяно и заставить терпеть унижения, — тот сам этого хотел и поддавался своей маленькой бестии. Он счастлив, когда счастлив Фута, — в этом и суть их отношений. Пусть Каджияма чувствует себя главным, Микото ничего не стоит восхвалять его и выполнять приказы, ибо он знает, что Фута слишком застенчивый для настоящих унижений, зато радуется быть сверху и принуждать кого-то старше себя играть собаку или предмет мебели. — Смеешь говорить со мной наравне? Какое же ты ничтожество. — Эти слова лишь больше греют душу и стояк, ведь Микото видит, как тот смущается, произнося оскорбления. Фута давит на член твёрдой подошвой, сжимает кулаки, будто вправду обижен на какую-то глупую выходку. — Как ты думаешь, почему я зол? «О, понятия не имею, моя радость». Фута скалит зубы от чего угодно, начиная с неверного слова и заканчивая беспочвенной ревностью. Это нездо́рово, да и нездоро́во. Микото, наверное, должен был уже возненавидеть его за унизительные имена, за использование электрошокера, за синие следы от наручников на запястьях, — вчера Фута перестарался и слишком туго их заковал. Но Микото цепляется за эти отношения, как за воздух. Потому что он всегда хотел быть пристыженным, опущенным на уровень ниже плинтуса, — и чтоб его мучил какой-нибудь милый парень, обязательно худой и слабый, иначе это был бы настоящий абьюз. Серьёзно, кто поверит, что Микото «бьёт» и «насилует» этот никчёмный комнатный фикус, который не может поднять ничего тяжелее рюкзака в универ? Футе доступно ровно столько, сколько даёт Микото. Ибо в этом и состоит принцип БДСМ. — Я сделал что-то не так, мой король? Футе особенно нравится, когда его называют «королём». Он сразу преображается, выпрямляет спину и гордо задирает подбородок, — по нему и не скажешь, что он каждый день только и сидит за компьютером в позе креветки и ест чипсы с мороженым, иногда отвлекаясь на «тупых преподов» и тупого Микото. — Ты сделал всё не так. — Он усмехается, не выпуская Микото из-под подошвы. — Где твой ошейник? Ох. Верно. Микото снял свой «ошейник верности», когда вышел из дома, — но странно, что Фута заметил его отсутствие лишь сейчас. Или заметил давно, просто не стал ругать Каяно за нарушение клятвы? Всё-таки он носил чокер и на работу, и на улицу, говоря всем, что это просто украшение, а люди верили ему и делали комплименты. Девушки открыто пускали слюни на его крепкую шею и изящные ключицы, да и в принципе на внешность Микото, — а он не обращал внимания ни на кого, кроме возлюбленного. Потому что никто не сможет исполнить его потайные желания в полной мере, и второго такого юного, неопытного парня с синяками под глазами и редкими веснушками по всему телу он не найдёт. Хотя раньше Микото бы не назвал его своим типажом. Маленькая надоедливая мышь, которую по-хорошему он сам должен оттрахать и поставить на место, затем стала для него целой вселенной, и он буквально под неё прогнулся, оказался на грани между болью и удовольствием. Маленькая бесхребетная крыса, что ежевечерне порола Микото ремнём и ставила раком в постели. Отвратительный паразит, что тратил деньги на безделушки и жил за чужой счёт. — Ой. Видимо, забыл надеть... — Так а зачем ты его снял, Каяно Микото? Отчитывает совсем как мать, всё серьёзно. А Микото лишь щерится, царапает деревянный пол, дрожит от мокрого и грязного ботинка на стояке, — чёрт, Фута портит его любимый костюм. Придётся закинуть в стирку. Но сейчас у Микото спирает дыхание от мысли, как бы Фута заставил его вылизать обувь дочиста, ещё и поблагодарить за снисходительность, — всё-таки Каяно не достоин и миллиметра его дорогих кроссовок. — Извините. — Говорит совсем не искренне, потому что тонет в собственном мазохизме, думает, что скоро потеряет рассудок, если Фута задержит его ещё хотя бы на пять секунд. — Не извиняю. Ты должен заслужить прощения, запомни это. И что бы такого Микото мог сделать, чтоб загладить вину? Он желает, безумно желает сделать приятно своему начинающему доминанту, дать ему себя грубо трахнуть за непослушание, — от мыслей, как Фута натягивает его и громко стонет, Микото больше твердеет и болезненно упирается в подошву кроссовок. Фута, очевидно, знает об этом и не прекращает надавливать, отчего-то закусывает губу, словно ему неприятно смотреть на унижения старшего, — конечно, приятно, иначе и быть не может. Это вполне себе естественно морщиться, представляя, насколько партнёру больно, ибо неосознанно проецируешь боль на своё тело. Футе не о чем беспокоиться: Микото никогда не навредит ему. — Я сделаю всё, что попросите, господин. — Конечно, сделаешь. У тебя нет выбора. От твёрдого голоса внутри Микото всё трепещет и умоляет самому схватить Футу за руку и повалить на пол. Он может. Он легко может трахнуть Футу во все щели прямо на пороге, чтоб тот скулил и рвано дышал, царапал спину Микото и рычал его имя. Он запросто поставит Каджияму на колени и порвёт чёрные виниловые брюки, схватит за подвеску на шее и грубо войдёт. Но Микото никогда этого не сделает, потому что уважает любое слово Футы. Потому что остановится сразу, стоит тому заплакать. Фута складывает пальцы в кольцо и демонстративно подводит ко рту. Микото лишь внимательно наблюдает за тем, как он медленно двигает ладонью туда-сюда и усмехается. Очевидно, хочет, чтоб Микото ему отсосал, и судя по дрожащим ресницам, сам не верит, что делает настолько пошлый жест. Будто намекает, что желает взять у Каяно, — однако его рот до сих пор слишком чистый и невинный, и вряд ли Микото когда-нибудь решится его осквернить. Он только кивает в ответ и устраивается поудобнее на коленях, равняется с пахом Футы и даже оказывается чуть выше его. Пусть тот и кипел от злости и скованности одновременно, Фута не мог скрыть стояк. Не привык, что они ходят на такие официальные мероприятия, где много незнакомых людей, — он еле как терпит одногруппников и других студентов, а тут шумная вечеринка, где он знает только Микото и ходит за ним хвостом, держится за рукав, как застенчивый ребёнок. Забавно видеть такого властного человека в постели совершенно асоциальным и мрачным на публике, забитым и подавленным, и быть его опорой на долгий вечер. И самого себя сдерживать от алкоголя, — всё же из них двоих один Микото водит машину. Микото ощупывает едва заметный бугор, тянется к ширинке и расстёгивает брюки, чтоб прильнуть к стояку. Сквозь ткань белья чувствует жаркую кожу, мягко гладит пальцами, на что Фута прижимает его сильнее и трепет волосы. — Не томи. — Почти скулит, хотя и пытается казаться сдержанным и строгим. Микото стягивает бельё вниз, сразу касается губами, целует в тонкую вену. Чёрт, как же давно он этого не делал. Фута накладывает на него слишком много ограничений. — У тебя холодные губы... — Не нравится? — Заткнись. Тебе не разрешали говорить. Ай-ай. Впрочем, Микото ничего не стоит помолчать, — его рот всё равно в ближайшие минуты будет полностью занят. Он беззлобно улыбается на дерзость и проводит языком по стволу до головки, показывая Футе, насколько сильно сам желает заглотить. Наверное, выглядит как полная шлюха, но он и рад быть шлюхой для одного единственного. Рад впиваться в его брюки и с причмокиванием сосать член, пока тот сгибается и постанывает, делая вид, что совсем-совсем не стыдится. Стыдится, ещё как стыдится, — и именно это возбуждает Микото: неопытность его доминанта и необходимость учить своего рыжика взрослым вещам. Микото играется с головкой, дразнит Футу языком, никуда не спешит; распаляет дырку, добивается первой капли смазки и покорно слизывает. Какое у него всё-таки горячее тело, настолько, что обжигает язык и руки, однако Микото не убирает пальцы и чуть надавливает на уздечку. С ней нужно быть осторожнее, да и с Футой в принципе надо быть помягче. Он всё-таки младший здесь. — Такой твёрдый, — Микото целует в красную головку и поднимает глаза на смущённого Футу, что из всех сил пытается казаться стойким и не издавать непристойных звуков. Хотя именно их Микото и добивается. — Так долго терпел? — Замолчи, что непонятного? — Не хочешь делать это почаще? Для твоего здоровья полезно. «И для моего стояка тоже». — Блять, заткни свой ебучий рот. — Фута сразу же закрывает лицо ладонью, словно вот-вот заплачет, — на деле подавляет краску. Затем опирается на плечи Микото, склоняется над ним, еле слышно шепчет: — Какой же ты пидор. Заткнуть рот. Да, с радостью. Микото засасывает головку и вмиг опускается до основания, придерживая его пальцами, прижимает язык к члену и довольствуется тихим стоном, что Фута отчаянно сдерживает. Но он никогда не «выигрывает», когда дело доходит до минета. К нему он особенно слаб, — даже внутрь он принимает легче, чем даёт за щеку. На удивление Фута спокоен, когда оказывается под ним, хоть и открыто стонет, но крепко хватается за поводок и вовремя возвращает Каяно в рассудок. Микото в конец сносит башню, когда Фута разрешает себя отыметь, — и при этом остаётся всё тем же сабмиссивом, обожающим оскорбления и ошейник. Но ему в любом случае больше нравится, когда Фута сам его седлает. О, только не это. Теперь Микото хочет уговорить его на анал. Это потом. Куда важнее сейчас закончить начатое. Он продолжает облизывать и вести рукой, когда требуется, просовывает до самой глотки, заставляя колени Футы подкашиваться. Он сам поддаётся бёдрами навстречу, стоит Микото отстраниться хоть на миг, хватает за волосы и возвращает на место. Грубо, властно, что идёт вразрез с его полностью румяным лицом и дрожью в пальцах, хриплым, скулящим голосом. Микото без малого закатывает глаза, когда его жёстко трахают в рот, давится слюной и слабо дышит на член. Он слишком любит угождать Футе и слишком любит его, чтоб сопротивляться. Настолько, что не замечает, когда на корень языка попадает струя тёплой горькой спермы, а Фута восторженно рычит, завершая «наказание» поглаживанием по тёмным волосам. Таким нежным и заботливым, что Микото на миг теряется, хотя раньше никогда не расплывался после секса. Выходит, — и Микото наконец позволяет себе проглотить всё до последней капли, облизывает пересохшие губы и смотрит на хмурого Футу, что совсем не находит слов. Отводит взгляд, будто извиняется за грубое обращение, — однако ему не за что ругать себя. Он сделал всё так, как нужно. Как полагается доминанту. Застёгивает ширинку, пусть это и совсем необязательно, и пошатывается, вновь опираясь на плечи, — потому что Микото тянет его за ноги и обнимает, прижимаясь ухом к низу живота. По-хорошему это он должен извиниться, что снял треклятый ошейник и расстроил своего юного короля.