Ты невыносим

Альфред устало стоял недалеко от кабинета Романа. За окном вовсю палило солнце, как никак, уже июль на дворе, но изменять своей привычке носить всё чёрное немец не собирался. Птицы пели, едва слышался шум машин и шелест листьев, всё это сливалось в унисон и даже убаюкивало. Рейх смотрел куда-то вдаль, в окно, не заостряя своё внимание на чем-то определённом. Его полностью устраивало это уединение с собой, хотелось разве что спать, а это ему сейчас точно не надо было. Надо было дождаться Совета и уже вместе с ним но зато домой. У них, в идеале, должен был быть общий выходной, но ему в срочном порядке понадобилось что-то из своего кабинета. Ну что за трудоголик, ужас за душу берёт. Франке был бы только за весь день проваляться в постели, смотря какой-то сериал или, к примеру, читать вместе какую-то книгу. Быть может это и звучало слишком приторно-ванильно, но его это действительно не волновало. Но планам явно не удалось сбыться, и всё благодаря трудоголичности Союза. И Альфред, не желающий оставаться дома один поехал с ним, планируя, что после они пройдутся по магазинам. Во-первых, у него уже заканчивались перчатки, а во-вторых стоило банально зайти в продуктовый. И Рейх бы так и провел минуты ожидания в спокойном и тихом одиночестве, если бы не услышал звук приближающихся к нему шагов. Немец приоткрыл глаза, смотря на подошедшего мужчину. Лицо знакомое.. Кажется, они уже встречались. Да, точно встречались. У Франке достаточно хорошая память на лица. И именно поэтому, возможно, ему и приходится полностью открыть глаза и встать ровно, заглядывая в глаза напротив. Карие. Почти такие же, как у него, разве что у Третьего они имели очень ясный янтарный оттенок. «Тёплое золото», как говорил Роман. — Что-то хотели? — голос экс-фюрера звучит даже слишком резко и грубо, чем хотелось. Но, всё же, лучше так, чем проводить какое-то время с бесполезно молчащим и глядящим на него мужчиной. Это начинало сильно раздражать. — А, я просто.. не ожидал Вас тут увидеть, — брюнет сжимает губы и встаёт ровнее, опираясь о ту же стену, что и нацист. — Как насчёт сходить в кафе? Я с радостью угощу Вас за Вашу.. «Слишком близко» — Альфред морщится и отводит взгляд. Было даже в какой-то мере непривычно говорить с новыми людьми — немец был не из тех, кто любит пополнять свой круг общения. Это было.. не для него. Новые люди, от чего-то, быстро надоедали. — Nein. Я жду тут мужа, — Рейх пожимает плечами и вновь смотрит на почти что незнакомого мужчину. Даже имени его не помнил, хотя память у него была достаточно хорошей. Значит, эта личность была достаточно непримечательной и не стоящей внимания. Незнакомец слегка морщится, но делает ещё один шаг ближе. Франке делает шаг назад. От такой близости ощущал чужое дыхание на себе, от этого становилось тошно. Он хочет уже начать открыто возмущаться, но чувствует руки на своих плечах и оглядывается. Рома? Когда он вообще успел незаметно выйти? Старший сильно хмурится. По всей видимости, невероятно зол. Ну, разумеется, так всегда. Будто бы на этой планете только он с Аллом и есть. Ну, да, ладно, конкретно этот мужчина действительно подошёл с целью не просто так поболтать и явно не по работе. — С дороги. Рома толкает незнакомца в плечо и хватает Альфреда за руку, притягивая к себе. Несмотря на всю резкость движений именно с немцем старается обращаться аккуратнее даже в подобные.. некие злые, что ли, приступы? Ларионов не знал, как ещё их назвать. Но стоило увидеть, как к его Франке подходит какой-то.. подозрительный тип, так ещё и предлагает куда-то сходить, то просто кровь в жилах стынет от желания разбить морду этого типа об угол стола в кабинете. Да как он вообще смеет.. — И никуда он с тобой не пойдет, — Рома скалится и фыркает, одной рукой прижимвя немца к себе. — А может спросить у самого Альфреда? Кажется, он только за со мной пройтись, — незнакомец продолжает улыбаться и протягивает руку в сторону немца. Франке усмехается, отстраняясь от Ромы. Уходит меньше секунды на то, чтобы Рейх с притворно-оценивающим взглядом оглядел подошедшего к нему мужчину и.. рассмеялся. — С тобой? Да ни в жизни. Рома, идём. Ларионов чувствует некое превосходство. Вновь притягивает к себе немца, утыкаясь ему в макушку. А вот тот тип так сделать не может. Тот тип даже подойти к Альфреду не может. Потому что.. можно только Роме. Только Совету. И больше никому. Сцепив свои пальцы с пальцами супруга в замок, Союз тянет его к своему кабинету, искренне стараясь не смотреть надменно на оставшегося позади гражданина. Он позади. У него даже шанса не было. Альфред целиком и полностью принадлежит одному только Роме, и никакой черт не имеет права даже смотреть на него тем же взглядом. Ларионов заходит в свой кабинет, захлопывая и закрывая дверь. Пару секунд просто стоит, уткнувшись взглядом в дверь. Успокаивается. Они с Альфредом уже прошли тот период, когда Роман поднимал скандалы из-за ревности, сейчас Рома точно уверен в своем муже, но каждый раз его охватывала эта волна негатива по отношению к тем, кто смеет так себя вести рядом с его немцем. А может это и было оправдано? Да кто его знает, стоит переговорить об этом с Юанем.. — Рома? — Алл сжимает губы и делает шаг назад, ближе к столу, облакачиваясь на него и не сводя взгляда со старшего. Что же тот сейчас выкинет? Хотя ответ лежал на поверхности, но, быть может из-за жары, Франке не обращал на него внимание. И Рома оборачивается на любимый голос, двигаясь привычно резко и быстро, вжимая немца в стол и припадая к его тонким губам. Целует требовательно, как-то рвано, что Альфред морщится, но не отстраняется, а лишь сжимает плечи старшего своими пальцами. Ларионов отстраняется и пару секунд молча смотрит на теплый янтарь напротив, не в силах отвести взгляда от чужих глаз. Хотя почему же чужих. Более даже, чем родных. Альфред садится на стол для удобства — из-за разницы в росте Ларионову приходилось достаточно сильно нагибаться. Сейчас же стало действительно в разы удобнее. Совет ставит обе руки по разные стороны от младшего, будто бы не давал пути для отхода. Серьёзно, словно Рейх мог сбежать. Но уже никто из них сбежать не мог, они уже слишком крепко привязали себя друг к другу. Рома налегает сильнее, пробираясь пальцами под черную рубашку, что облегала худощавое тело, спеша скинуть её на пол. Стеффен сжимает его кофту, прикрывая глаза и молча подставляется под приятные прикосновения. Руки Советского, как и всегда, теплые; немного шершавые, но всё равно приятно-родные и уже донельзя привычные. — Даже не думай что-то со мной делать. — Я и не думал. Да, конечно, по Роману прямо видно, как он расстраивается. Но в таких внезапных условиях немец бы не позволил старшему дать волю своим фантазиях и эксперименту. Не та, в конце концов, ситуация. А жертвовать своими принципами ради самоутверждения Ларионова он не собирался. Бывший Романов оставляет немца почти что полностью обнажённым, проводя носом по шее. Не может заставить себя отлипнуть от чужой кожи, налегая на младшего только сильнее и прижимая его спиной к столу. Он раздвигает худые ноги и касается зубами бледной кожи, оставляя укус. Франке слабо сжимается и томно вздыхает, перекладывая ладонь на затылок коммуниста. Рома, на удивление, двигается по телу Альфреда медленно, оставляя следы везде, но, так или иначе, больше всего их именно на шее — там тяжелее всего скрыть. И Алл как никто другой знает, что Рома против того, чтобы скрывать все эти следы. — Давай быстрее, у нас ещё есть дела. Нормально договорить Рейху не дали — Ларионов, будто бы следуя его указке, кладет ладони на бедра и поднимает их, подставляя к анусу сразу два пальца, вставляя их. Двигает быстро, издеваясь над младшим, своеобразно парируя его слова. Альфред изгибается и вскрикивает, закрывая себе рот ладонью. Совсем не больно, нет, но одурманивающее наваждение помутняет разум, из-за чего мыслить трезво не получается. Союз усмехается, не вынимая пальцев и продолжая налегать с ними. Третий весь дрожит, изгибаясь и тем самым вжимаясь спиной в стол ещё сильнее. Рома убирает с его губ его же руку, сжимая запястья над головой младшего. Третий чувствует, как его фактически прижимают к столу. Совет морщится и, всё-таки, вынимает свои пальцы, за чем следует рваный выдох Альфреда. — Du bist einfach unerträglich. — Ja ich weiß. Ларионов будто бы всерьез смеётся и издевается, за что, собственно, получает стопой по плечу. Но это только раззадоривает его. — Тебе же нравится, — Социал слабым шлепком ударяет по ягодице Альфреда, за что получает ещё один удар ногой, но уже по шее. — Давай уже, дей- Договорить ему не дали. Альфред чувствует резкий разряд, когда Рома, не предупреждая, делает резкий толчок. Немец как подрывается от неожиданности, вскрикивая и изгибаясь. По телу проходится еще один разряд и Франке в удовольствии закатывает глаза. Приятно, блять, почему-то до одури. Это, на самом-то деле, очень странное чувство, к которому Стеффен уже успел привыкнуть — это даже бесспорно, но их точное возникновение всё ещё не понимал. Со сколькими бы людьми он не спал, такое удовлетворение чувствовал исключительно рядом с советским. Ещё один резкий толчок сопровождается громким стоном. Ларионова, что уже более, чем ясно, совершенно не волнует, что о нём подумают. Потому что эти крики не услышать было попросту невозможно. Но он всё равно толкается в немца, одной рукой держа запястья младшего, а другой его бедро. Альфред точно не сможет говорить ещё достаточное количество времени, пока сейчас срывает голосовые связки. И если бы не тот внезапный мужчина, то этого всего бы и не произошло, но эта чертова необходимость в утверждении собственной дозволенности и особенности отпускать Рому не хотела. Но Франке, вроде как, и против то не был. По крайней мере сейчас его точно всё устраивает. Рома толкается ещё пару раз: уже менее размашисто, но более быстро. Грудь немца вздымается, кажется, даже слишком сильно, но он отчаянно пытается захватить нужные глотки воздуха, пока не может даже своими руками воспользоваться. Союз наклоняется к нему и аккуратно целует, на что ему отвечают с меньшей инициативой, но с тем же желанием быть ближе. Такое тягучее ощущение друг к другу оба в любом случае уже давно приняли. Ощущение скорейшей разрядки приходит, кажется, примерно одновременно. Коммунист оставляет тонкие руки и начинает надрачивать младшему в такт своим толчкам, усмехаясь и вновь отстраняясь. Альфред в любом случае удобно располагался на столе, с которого столкнул всё ненужное и мешающее ему же самому. Дышит уже спокойнее, но сердце начало биться ещё чаще. Воздух стало глотать ещё тяжелее, будто бы в горле что-то застряло, но Третий молчит, закатывая глаза и чувствуя, что теперь может только хрипеть — голос пропал. Это и так было более, чем ожидаемо, но всё равно.. Кончают они одновременно. Экс-фюрер чувствует, как по внутренней стороне бедра стекается белая жидкость, а Рома, на этот раз относительно аккуратно, выходит из младшего, потянувшись к салфеткам. Морщась и фырча, но Франке принимает сидячее положение. Голова кружится, но теперь хотя бы воздух в полной мере поступает в лёгкие, и от этого в разы легче. — Ты тупица. — Я тоже тебя люблю, мы в магазин всё-таки поедем? Роман издевается, и Рейх чувствует это даже в его тоне. Хотелось бы в него что-то бросить или опять ударить, но сейчас все предметы слишком далеко, а сам немец слишком сильно устал. Но это действие можно отложить на потом. — Поедем, куда ты денешься-то блять. Стеффен хмурится, беря салфетки. Активно показывает вид, что его эта ситуация не устраивает — но если бы он был против, ничего бы и не произошло. Но держать вид-то надо. — Одежду мою отдай, кретин.