SLIDE

      Пристальный взгляд карих глаз в самую душу, чёрные омуты затягивают в свою пучину бесповоротно, глубже, к самому дну. Беспощадно топит, вынуждает захлебнуться, но без сожалений, без сопротивления, подчиняет своей воле, хотя даже усилий особо не прилагает. Бешеные черти в тёмных радужках, на которых огненными вкраплениями янтарные потёртости пляшут свои бесноватые танцы, так что невозможно не смотреть в ответ. Напряжение между телами усиливается. Дай искру — и всё взлетит с оглушительным грохотом, стирая всё живое в радиусе километра, а то и больше, с лица земли.       Мужчина напротив этого компактного апокалипсиса разгромлен в пух и прах, заведомо проиграл в этой войне противостояний позорно, но виду не подаёт, вальяжно восседая на кожаном чёрном диване и покручивая кистью стакан с крепкой медового цвета жидкостью. Он ещё отыграется. Кубик льда в коньяке тает, медленно умирает с каждой минутой, глухо стучит о стеклянные стенки, из последних своих сил охлаждая алкоголь, но и вместе с тем разбавляя его бессовестно. Ни слова друг другу на протяжении нескольких долгих минут, что кажутся бесконечностью. В голове только бессовестное обожествление дьявольского воплощения на другой стороне, за низким кофейным столиком из чёрного дерева.       Стройный стан, до неприличия обтянутый одеяниями, пытается перетянуть одеяло внимания на себя, но от хищных глаз никак не оторваться. Чужое превосходство от победы, которую он уже успел принять, переварить и удовлетворённо прокручивать на повторе это чувство, выливается через края, когда худые руки медленно оглаживают сначала кожаный материал кресла, постепенно подбираясь ближе к бёдрам, а после он и вовсе бесстыдно гладит свои ноги, якобы разглаживая складки, коих на кожаном, прилипающем к телу, материале не так уж и много. — Ну, так что? Все ещё не знакомишься? — Мы на ты не переходили.       Длинные волосы цвета воронова крыла, волнистыми прядками спадающие на изломленные в вопросительном жесте брови и большие хищные глаза, порождают неистовое желание схватить их крепко на затылке, натянуть посильнее, так чтобы бессовестная голова назад запрокинулась, обнажая выступающий кадык и длинную шею, на которой балластом висит какая-то серебряная цацка. Ким смотрит так же вопросительно, словно в этом противостоянии он ещё может взять реванш, в пару глотков допивает содержимое своего стакана и с глухим стуком ставит на столик у ног. Положение сильно не меняет, сгибается в поясе, опираясь локтями о колени и подпирая любопытную голову, что от алкоголя становится едва ощутимо тяжелее. Хотя трудно сказать точно ли алкоголь это, либо же настолько сильно влияние человека напротив. —Так ведь можем перейти, если перестанешь ломаться, малышка.       От вульгаризма Сонхва показательно морщится, словно кто-то вылил на чуткие рецепторы языка лимонную кислоту. Боже, как же его раздражает тупость этого самоуверенного придурка, у которого даже ярко-рыжие волосы неприятно бьют по сетчатке глаз. Мужчина напротив весь в такой же степени раздражает, в какой и привлекает. — Сломается стекло твоего допотопного форда, если не прекратишь этот цирк. — Недовольный цок языком как точка, хотя произнесённые слова хочется смаковать, повторять снова и снова, уж слишком сильно Сонхва понравился этот ход. Наблюдательность всегда на руку, ведь именно благодаря ей он смог определить марку автомобиля своего собеседника. Дорогой тюнингованный зверь сразу привлёк внимание, несложно было догадаться, что он принадлежит никому иному, как этому выскочке.       Нога на ногу, кожа под бёдрами скрипит. Окрылённый чувством своего превосходства он, наконец, отпивает из нетронутого бокала красное вино. Виноградные и ягодные ноты оседают терпким послевкусием, вытесняя неприятную спиртную горечь. Что ж, можно поставить плюс этому тугодуму, в винах он разбирается и предложил далеко не самое плохое для дегустации своему гостю. — Угрожаешь мне в моём же доме. Не боишься, что за действиями и словами идут последствия? — Хонджун поражён чужой наглостью, не может не припугнуть в ответ после таких громких и некрасивых слов в сторону его дорогой и любимой машины, которую из старого тазика специально для него пересобрали в настоящую мечту коллекционера.       Коллекционер — именно так и можно назвать Кима. Всё эксклюзивное, всё, что отличается, выделяется среди серой массовки, всё это должно принадлежать ему, и эту бестию с хищными глазами и красивым телом он просто обязан заиметь.       Этой встречи не должно было произойти, ни за что и никогда. Два полыхающих коктейля Молотова в одном помещении — не самый приятный дуэт. Лёд и пламень, однако охарактеризовать сразу двумя этими понятиями их двоих будет ещё более верно. Две такие похожие противоположности, что в конечном итоге всё равно притянутся рано или поздно, когда один из них перестанет притворяться тем же значением, что и другой. Рабочие моменты задвинулись куда-то далеко на задний план, сейчас оба поглощены лишь игрой, в которой ни один не планирует уступать. — Угрозы? Как банально. И что же ты сделаешь? Убьёшь меня — сядешь.       Хонджун заливисто смеётся от услышанного, пока Сонхва непонимающе и осторожно осматривает подрагивающий кадык и вены на напряжённых руках, которые несдержанно закрывают глаза; видимо, очень рассмешила его вполне серьёзная предостерегающая фраза. — Ты забавный, котёнок. — он вытирает фантомные слёзы с уголков глаз, осторожно промакивая согнутым указательным пальцем, на котором акцентом массивное кольцо. Сонхва молчит, мышцы в плечах начинают напрягаться, когда он понимает, что собеседник одним лишь неправильным восприятием начал нагонять его в этой бессмысленной гонке строптивости. Плевать на вкус дорогого алкоголя; допивает содержимое бокала в пару глотков и слишком притягательно для чужого жадного взгляда облизывает влажные алые губы, аппетитно блестящие в тусклом свете.       Снова уходит в отрыв, а Ким бессовестно начинает вновь пялиться туда, куда ему вообще смотреть бы не стоило. Пока что…       Голодный взгляд скользит от пухлых приоткрытых губ ниже к подбородку, оттуда по длинной напряжённой шее к притягательному декольте обтягивающей сине-чёрной кофты с белым воротом, который решили не застёгивать, позволяя разглядывать выступающие ключицы, ярёмную ямку и небольшую часть груди. Пункт назначения, в который благополучно прибыли. Чувство собственничества просыпается в голове Хонджуна, почти сводя его с ума. Пара достаточно болезненных укусов на длинной шее смотрелись бы как нельзя кстати, помечая, контрастируя с бледной кожей. На этом можно поставить пометку, как на обязательном к исполнению в размытой перспективе будущего. Ткань, облегающая слишком аккуратный силуэт, начинает раздражать. Ким не любит додумывать, не любит воображать, верит только тому, что видят его глаза, и сейчас ему необходимо узреть этого демона обнажённым и, конечно же, запечатлеть на плёнке. — Мне надоело, можем уже приступить к делу? Я хочу свалить отсюда. Ты скучный.       Обманчивые слова, предназначенные именно для того, чтобы кольнуть побольнее, но звучащие настолько неубедительно, что собеседник снова смеётся, в этот раз сдержаннее, сразу поднимаясь с места. — Как скажешь. Ещё вина? — Да, будь так любезен.       В голове у Хонджуна исход вечера можно рассмотреть ясно и чётко, как и Сонхва тоже уверен, что всё закончится именно так. Желание перейти в активное наступление навязчивой мыслью, словно молния, проносится между двумя телами. Несдержанные резкие фрикции и блядские срывающиеся стоны — лучшая плата за терпение и спокойствие, и пока он это не получит, Сонхва отсюда не уйдёт. Слишком опрометчиво и самонадеянно, но таков Ким Хонджун.       Бокал залпом, следом ещё один, но только наполовину. Градус резко бьёт по голове, опьянение растекается по извилинам мозга и венам обжигающей лавой. Пак смотрит вопросительно и с интересом, всё с теми же бешеными чертями в чёрных омутах, пока Хонджун, придерживая его за талию, но не касаясь, проводит прямиком к своей спальне. — Здесь? Другое место выбрать не мог? — Не твоего ума дело как и где. Спрячь свои зубы и делай, что говорят.       Скрип молнии на чёрном, довольно массивном чехле, шорох тканей — и это всё, что можно различить за широкой спиной, полностью перекрывающей обзор и вынуждающей передать бразды правления слуху. Мягкая ткань покрывала на большой двуспальной кровати хорошо ощущается тактильно, и Сонхва на секунду задумывается, представляя, как этот материал будет приятно щекотать кожу спины или бёдер.       Перед взором небольшая комната: не заставленная, просторная, находиться в которой по ощущениям легко, но при всём целенаправленно утяжелённая тёмными тонами, которым в контраст кремовые оттенки на стенах и других поверхностях, подсвеченные небольшим бра в углу и неоновой лентой, источающей тёплый молочный цвет по периметру потолка. Дорогая мебель в небольшом количестве, лишь необходимое, как и вся обстановка дома в целом, дают узнать и прочитать владельца этой квартиры достаточно развёрнуто. — Всё в тёмных тонах, ты такой тривиальный. — За неимением других вариантов начать разговор решает привычно кольнуть, задеть самолюбие, поогрызаться и показать свой буйный нрав. Хонджун лишь усмехается, настраивая фотоаппарат, и чувствует спиной чужое напряжение, но снижать его не собирается: он принимает вызов и решает пытать в ответ. Слишком медленно меняет объектив на необходимый для лучших итогов в таком тёмном освещении и отсутствии дополнительного оборудования, так же мучительно долго переводит устройство в ручной режим, крутит диафрагму, устанавливая на необходимом уровне, чтобы проникновение света было больше, и исходя из этого подгоняет оставшиеся две характеристики для лучшего качества изображений. Проверочный щелчок. Сонхва видит лишь вспышку и слышит последующий за ним недовольный цок, после которого Хонджун продолжает настраивать устройство. Ещё одна вспышка — и мужчина наконец оборачивается, загадочно улыбаясь. — Можем начинать.              Пак коротко кивает, и только было хочет отставить бокал на тумбу у изголовья кровати, как Ким останавливает его быстрым движением руки. На вопросительный изгиб бровей следует короткий и чёткий ответ: «Сначала попробуем поиграть с реквизитом»       С Сонхва резко спадает вся спесь, когда чужие глаза скрываются за корпусом фотоаппарата. Весь профессионализм куда-то, словно по щелчку, испаряется; в пьяном сознании смутно просчитываются ходы и подсказки того, что лучше сделать, поэтому он присаживается на кровать снова, закидывая ногу на ногу и опираясь свободной рукой позади себя, нетерпеливо сжимает мягкую материю тёмного покрывала, а бокал застывает у пухлых приоткрытых губ. Вспышка. Первые несколько кадров дают зелёный свет, воодушевляют и будто бы подсказывают, что профессионализм не растерять, даже выпив всё спиртное мира и собрав вокруг себя хоть тысячу таких, как Ким. Сонхва знает его имя, как и Хонджун знает Сонхва, сцена с неудачным знакомством в гостиной была заведомо лишней и неуместной; хотя если рассматривать немного иной контекст, то всё становится на свои места и она оказывается вполне обоснованной.       Знакомы авансом и знакомы давно. Имя Пак Сонхва у многих на устах. Являясь одной из самых востребованных моделей, не брезгующий браться и за слишком откровенные фотосессии и видеосъемки, он не переставал быть на слуху, собирая вокруг себя все сливки общества. Ким Хонджун, как один из лучших фотографов, не мог не слышать и не знать дьявола, о работе с которым многим доводилось лишь мечтать. Дьявол носит не Прада — дьявол носит Сан Лоран.       Короткое движение руки дает понять, что стоит принять другое положение и Пак впервые за вечер послушно следует указаниям. Кадр за кадром. Вино постепенно выпито, а градус всё выше, стремительно вверх, как и возбуждение Хонджуна, поражённого такой умелой и фотогеничной моделью. Не верится, что этот человек способен почти на всех кадрах выглядеть идеально, даже когда моргает или смотрит вопросительно-выжидающе, абсолютно любая эмоция картинная, бери и организуй целую выставку. Теперь он точно начинает понимать, почему Сонхва настолько востребован, даже несмотря на дурной нрав и капризную сучью натуру.       Сонхва, увлечённый и довольный тем, что вызывает восхищение, впрочем, как и всегда, укладывается на тёмную материю, вынуждая Кима бегать вокруг кровати, когда мстительно переворачивается с одного бока на другой, пока тот не решает сменить ракурс на верхний.       Колени вокруг худых бёдер, Сонхва, как кошка, грациозно выгибается в спине, словно продает себя — и получается бесспорно отлично. Хонджун уже устаёт благодарить Бога за то, что Уён заболел и по старой дружбе передал свою модель Киму на растерзание. Никто не мог предугадать того, что между этими двумя вспыхнет такой пожар, стоит только Сонхва переступить порог чужой квартиры. Пак обычно не спит с теми, с кем работает, как думают о нём многие, но этому хамоватому фотографишке хочется показать свои умения, доказать, что свой ценник он сполна отрабатывает. В его вкусе этот хам с фотоаппаратом.       Точёные изгибы отвлекают от фокусирования на падающем свете, на построении композиции кадра, на настройке более удачного ракурса — у Сонхва любой ракурс удачный. Длинные пальцы кокетливо проводят по выступающим рёбрам и, кажется, после этого действия можно словно услышать звук арфы. Терпение заканчивается, потребность в прикосновении становится почти такой же необходимой как воздух, и Хонджун, бессовестно забывшись, тянется к красивому телу свободной рукой настолько увлеченно, что забывает о том, что фотоаппарат имеет свой вес. — У меня новый реквизит? Это хорошо, думаю, я могу сделать с этим что-то красивое. — Томный завораживающий голос — и холодные пальцы тянутся к чужой руке, уверенно помещая её к себе на талию, позволяет ощутить наконец текстуру обтягивающей тело материи, почувствовать жар кожи под ней. Ким непроизвольно сжимает хрупкий бок, после осторожно поглаживая и подбираясь выше к рёбрам, но затем опускается ниже, прямо к выступающим тазовым косточкам. Заправленную в брюки кофту хочется поднять, оголить впалый живот, провести по нему грубыми пальцами, но он лишь безостановочно делает снимки, улавливая каждую эмоцию на красивом лице снизу. Инерционно Ким седлает чужие бёдра, нетерпеливо перекладывая устройство в руках, чтобы отвлечься от неприятного покалывания затёкшей конечности и продолжить работу, а Пак лишь смотрит выжидающе, словно хищник даёт своей жертве подумать о том, что шанс на спасение всё ещё есть.       Пятерня вокруг длинной шеи словно в тумане, присутствие демона-совратителя пьянит, дурманит разум, передает бразды правления животным инстинктам; твёрдые выступающие ключицы хочется искусать, а не только лишь упираться в них ребром ладони, пока хватается за серебряное украшение на шее, оттягивая нетерпеливо, а после сразу отбрасывает небрежно, возвращаясь к приятному ощущению пульсации на напряжённой артерии. Тяжелое дыхание Сонхва срывает тормоза, и непонятно, от лёгкого удушья это или же он так же чувствует невыносимое желание и вожделение своего оппонента. Хонджун, слишком увлечённый восхищением и возведением в степень чужой идеальности, несдержанно оглаживает чужую грудь, едва выступающую под тонкой, будто прилипшей к коже ткани, ведёт ладонью ниже, цепляясь за край и оттягивая его вверх, выуживая подол из кожаных штанов. Настолько, насколько возможно одной рукой поднимает одежду выше, собирая складками под рёбрами. Наконец он может прикоснуться к горячей коже, обжечься, словно прикасаясь к открытому пламени или, в контраст, льду. Словно обезумевший оглаживает тонкую талию, ещё больше нагревая эту и без того высокую температуру между телами. Сбитое дыхание и едва уловимые слухом стоны опускают шторку, здравый рассудок покидает окончательно, когда, проделав путь ладонью от оголённой кожи талии по груди и шее, хватается крепко за мягкий овал челюсти, осторожно поглаживая пухлую нижнюю губу, влажную и слегка липкую от блеска. Щелчки камеры, вспышки безостановочно, пока слишком развратно засовывает палец в чужой приоткрытый рот. Команд не нужно, Сонхва и сам знает, что с этим делать, всё ещё верит в свое преимущество, шокируя Хонджуна слишком очевидной покладистостью и согласием на любую авантюру, даже если тот решит заменить палец другим своим органом…       Развратные фотографии, которые Хонджун не решился бы просмотреть именно сейчас, боясь отвлечься и упустить этот момент вседозволенности, придают уверенность. Если судьба всё же решит повернуться к Киму задом в последний момент, то ничего не помешает ему остервенело подрочить на эти неприлично красивые и провокационные фотографии.       От представленной взгляду картины, где Сонхва увлечённо и слишком грязно для восприятия сосёт и облизывает его палец становится настолько хорошо, что даже плохо, и с уст срывается сдавленный стон, больше похожий на болезненный рык. Напряжение в штанах больно сжимается плотной тканью и, чтобы хоть как-то облегчить себе муки, Хонджун осторожно двигает бёдрами назад, точно понимая и закрепляя, что сегодня фортуна все же на его стороне. Чужое возбуждение, такое же крепкое, ощущается слишком точно — и это срывает тормоза.       Ким аккуратно откладывает устройство, на котором хранится теперь слишком много компрометирующего и личного, сразу же хватаясь за злосчастный край кофты, и натягивает её ещё выше, оголяя выступающие соски, в которых неожиданными бликами в глазах отражаются небольшие штанги с круглыми шариками на концах. Слюна во рту становится слишком вязкой, сглотнуть тяжело, да и желание сплюнуть на развратное тело снизу назойливо гудит в голове, но сдерживается от необдуманно-странного, в какой-то степени, поступка, аккуратно стягивая тянущуюся материю окончательно. Сонхва смотрит вопросительно, выжидает дальнейших действий, просчитывает в голове на сколько ещё хватит Кима, если он сделает что-то интригующее. Длинные пальцы Сонхва цепляются за напряжённую шею, на которой проступают вены и сухожилия, и тянет на себя, заставляя опустится к лицу. Горячее дыхание обжигает кожу, приоткрытые блестящие губы завлекают, и Хонджун проигрывает в этом сражении, но точно не в войне, припадая к этому, на данный момент, приоритетному жадно и страстно. Платонический поцелуй, в котором можно показать если не всё, то хотя бы преобладающее количество своего желания и вожделения. Кусают друг друга, сплетаясь языками, жарко, влажно, грязно. На рецепторах фантомный вкус сладости чужой помады, а руки заинтересованно очерчивают торчащие соски, выискивая преимущество, когда тормошит металлические украшения в них, и находит. От несложных махинаций Сонхва уже смелее стонет в зацеловывающие его губы, выгибается навстречу ласкам, используя свою пластичность по назначению. — Возьми меня. Сейчас же.       Победа. Хонджуна. В один миг из аутсайдера он вырвался вперёд прямо на финишной прямой и забрал главный приз и сладкую победу в лице нуждающегося в бо́льшем Сонхва. — Малыш, сначала закончим с работой, после я весь твой.       Играет на чужом терпении и ломает ногами чужое самолюбие, снова возвращая в руки фотоаппарат. Взлохмаченные тёмные волны сливаются с постелью, напоминая о себе лишь красивыми бликами от тусклого света в углу и у потолка комнаты, динамично вздымающаяся грудь и приоткрытые влажные уста, на которых размазан едва различимый алый оттенок — завораживает. Снова лёгкие вспышки и тихие щелчки. Безвольно уложенные согнутые в локтях руки у красивого лица тянутся к камере и Хонджун успевает сделать тот самый снимок, прежде чем осторожно прекратить чужую попытку вмешательства тихим хлопком ладони. Слезать с чужих бёдер не хочется, но иначе оголить Пака до конца не получится. Пару кадров грубых пальцев на ширинке, запечатлел так интригующие выступающие тазовые кости и косые мышцы, когда осторожно стягивает штаны ниже, сразу обращая внимание на то, что его модель без белья. Ухмыляется про себя, буквально на пару секунд откладывая фотоаппарат и стягивая кожаный материал нетерпеливо и быстро, тут же откидывая в сторону. Не раздумывает и не стесняется, когда оставляет несколько нежных поцелуев и лёгких укусов на завораживающе мягких бёдрах. — Поторопись, — стон сверху, лёгкий толчок бёдрами навстречу, Сонхва, нетерпеливо ёрзая, собирает своей спиной складки на мягком покрывале, развратно поглаживает свой оголённый живот, обводя выступы и впадины ладонью. Хонджуна таким не пронять, даже сейчас видит две картинки параллельно по разным полушариям: в одном — красивый кадр, который тут же закрепляет в памяти фотоаппарата, довольно ликуя оттого, что результат их совместной работы будет просто восхитительный и обязательно попадёт на его выставку, для этого он даже выделит отдельный зал в помещении, на другом же обратное — наплевать на работу, остановить эту сладкую пытку и трогать, целовать, смотреть и несдержанно вторгаться в чужое тело, оставлять укусы и засосы, помечая и выбивая стоны. — Спешка ни к чему. — Собственноручно глушит вторую свою сторону, крепче сжимая фотоаппарат в руках. — Покажи мне себя, покажи так, чтобы мне захотелось… — Стояк в твоих штанах уже говорит о том, что ты хочешь! — Протестующе скулит Пак, перебивая, ненавидит эту свою падкость до прикосновений, внимания, до секса, но усмирить не может. Стоит только желанию захватить мысли, как Сонхва из язвительного и стервозного зазнобы превращается в похотливую нуждающуюся суку, что может только послушно выполнять указания и выпрашивать ещё больше, жалобно постанывая и кусая пухлые губы. — Чтобы мне захотелось купить тебя. Продай мне себя. — Игнорирует чужое возмущение, рубит канаты, усаживаясь сбоку на постели и одаривая холодным взглядом, требующим того, чтобы его пожелания выполнили и желательно в лучшем виде, дабы избежать разочарования. Не будь Сонхва сейчас в своем самом уязвлённом состоянии, точно отправил бы в адрес этого хама-выскочки пару ласковых и язвительных, но карты легли иначе, не в его пользу, поэтому лишь переворачивается на живот, выдыхая удовлетворённо, когда потирается влажным от смазки членом о мягкость постели.       Изгибы спины, красивые перекаты мышц, едва различимые, но уместные при данной худобе, рельефы тела размытые, словно нанесённые аэрографом разводы освещения на выступающих частях — комом в горле фотографа. Кадр за кадром, то, что Хонджун уже успел запечатлеть наверняка не сможет позволить себе ни один фотограф в мире с этой моделью, да и самооценка ставит планку на то, что вряд ли у кого-то получится при всей фотогеничности Сонхва поймать самый идеальный кадр. Хонджун не прерывает, безостановочно делает снимки, закрепляя на них эту динамику движений и смену поз. Последней каплей в этой наполненной вожделением друг друга бочке становится момент, когда увлечённый «продажей» себя Пак переворачивается на спину, выгибаясь и обхватывая требующий к себе внимания член, и блаженно выстанывает имя Хонджуна, пока проводит тягуче плавно и медленно вдоль.       Камера в момент на прикроватной тумбе, а пуговицы на рубашке нетерпеливо расстегивают быстрые пальцы, что от волнения слегка потрясывает — продано. Краем глаза Сонхва замечает нетерпеливое обнажение рядом, тут же оживляясь и, соскочив с места, тянется к чужому тёмному вороту, утягивая мужчину на себя, и влажно-развязно зацеловывает тонкие губы, искривлённые ухмылкой. Длинные пальцы умело выуживают пуговицы из петель; дорогой одеколон, который Пак ощутил ещё при первом поцелуе, терпкий, но не резкий, приятно будоражит рецепторы; этим запахом хочется облиться, пропитаться, чтобы каждый, кто встретится с ним после этой ночи точно понимал, чей он и с кем проводит бесконечно страстные ночи. От собственных мыслей неприятно воротит, так забрести в дебри этой игры и вжиться в роль «имущества» Ким Хонджуна явно лишнее, но такое приятное с какой-то стороны. Возможно, не так уж и плохо заиметь постоянного партнёра, что не только может создавать контент, но и принимать участие в некотором слишком эксклюзивном…       Оголённый торс мужчины, не слишком крепкий, но и не такой мягкий, как у Сонхва, приятно поглаживают жадные ладони, оставляя свои фантомные неоновые ярко-синие следы. Хонджун без желания отстраняется от сладких, таких идеально подходящих для поцелуев с ним губ, отходя на шаг назад, Сонхва в одной лишь массивной цепи на шее выглядит ещё более привлекательно, чем минуту назад, когда он со всех возможных ракурсов сохранял моменты и части божественного. Большие голодные глаза, в которых уже не просто черти, сами демоны, жадные, горящие и утягивающие в самые дебри непозволительного и грешного, в фокусе внимания, выразительно оглаживают, пока Хонджун дразняще медленно расстегивает ремень с большой пряжкой на поясе классических тёмных брюк. Сонхва с интересом во взгляде отползает чуть назад, укладываясь, словно греческий бог, на скомканной и смятой постели, раззадоривает, поглаживая себя по мягкому возвышению бедра. Градация света на силуэте — бери и продолжай снимать, пока не закончится память на флеш-карте, пока не разрядится устройство, пока не сведёт руки от усталости. Но Хонджун пересиливает себя, если можно так назвать кувалдой долбящее возбуждение и желание уже поскорее протестировать своё слишком дорогое «приобретение». Серебристая упаковка падает на край кровати и обнажённый Ким забирается на постель, игнорируя чужой заинтересованный взгляд, довольно резко толкая в плечо и заваливая Хва на спину. Очередной поцелуй, в страсти которого можно утопить минимум половину Сингапура, пятерня в рыжих волосах, когда Хонджун мажет влажными губами по подбородку к длинной шее. Алые разливы крови под кожей, как микрокосмосы на белом чистом холсте, там, где не спрячешь, там, где непозволительно, но Сонхва возмутится, да и в принципе, подумает об этом позже, когда поймёт, какую ошибку они допустили. Укусы выпирающих ключиц болезненные, зудящие, и в контраст этому, словно из холодной воды попасть в тёплую, юркий язык на сосках. Холод металла, что быстро нагревается от горячего дыхания и тихий стук шариков о зубы — рыжие волосы на затылке стягивают сильнее, и, если бы не довольный несдержанный стон вырвавшийся из Сонхва, то непонятно было: хочет ли он, чтобы Хонджун отдалился или же, наоборот, чтобы продолжал и напирал сильнее.       Ким идёт по выбранному пути, исследует всё, зацеловывает, прикусывает, вылизывает, оглаживает и запоминает каждую деталь, чтобы поставить на повтор, когда дело дойдет до ретуши фотографий. Когда Сонхва начинает нетерпеливо тереться членом о щеку опустившегося на тот уровень Хонджуна, вместе переходят на следующий этап этого марафона. Скрип отодвигаемого ящика на прикроватной тумбе, полупрозрачный бутылёк в руках, содержимое которого щедро выдавливают на короткие грубые пальцы. Ким бесцеремонно подкидывает небольшую подушку Сонхва, приказным тоном диктует подложи под поясницу и ждёт, пока приказ выполнят, чтобы приступить к дальнейшему.       Температура повышена, картинка перед глазами смазывается и идёт пятнами, сливая близкие по тону объекты воедино, лишь рыжая макушка и серьёзное увлечённое лицо различимы сейчас, когда на протяжении нескольких мучительных долгих минут Сонхва растягивают, подготавливают к долгожданному соитию. Самая нелюбимая часть, и обычно он старается её пропускать, предусмотрительно заботясь об этом самостоятельно у себя дома в светлой ванной. Сегодня всё иначе, никто из них не ожидал такой исход, никто не ожидал до момента первой встречи глазами на пороге квартиры Хонджуна, когда слишком красивый для восприятия Сонхва, небрежно стоял, облокотившись о стену парадной, а после одарил недовольным взглядом и ядовито подметил медлительность хозяина квартиры. — Я готов, просто возьми и трахни меня уже, чёртов ты Ким Хонджун. — Раздражённый, но слишком сильно нуждающийся Сонхва протестующе ёрзает, слезая с нескольких проникающих в него пальцев, но из-за недостатка длины которых не стимулирующих нужную точку. Ким ухмыляется, вытирая руку о чужой живот и показательно лениво тянется к презервативу, предусмотрительно оставленному ранее. Шелест разорванной фольгированной упаковки — и латекс, пропитанный смазкой, с хлюпающим звуком раскатывается по чужому органу. — Очень грустно, что такая дорогая покупка уже была в использовании. За ту цену, что ты назначаешь мне хотелось бы видеть новое и нетронутое. — шутит нелепо, наконец отыгрываясь за чужую дерзость и хамоватость в начале вечера, нависая над стройным телом и пристраиваясь поудобнее. Сонхва от услышанного, наконец, приходит в себя частично, разъярённо вскидывая брови и оскорблённо приоткрывая рот: — Да как ты смеешь, мерзавец. Пойдешь ты н … — но договорить не дают, останавливают метание смертоносных молний плавным движением, проникая в растянутый зад, словно не впервые, словно они вместе проходят через подобное стабильно несколько раз на неделе на протяжении нескольких лет. Срывающийся стон, что ярким контрастом после угрозы гладит слух, прямо в ядовитую ухмылку. Даже уже одержав победу, припомнить свои поражения и перекрыть их, балансируя эту диаграмму колкостей, по ощущениям так же необходимо, как и приятно. Сбитая спесь с грохотом падает с кровати, но даже так невидимую корону на дерзкой голове не сбить и даже не сдвинуть. Сонхва всё ещё восхитительно красивый и всё ещё недосягаемый по ощущениям. Трудно смотреть в мнимое разочарование, которое специально выдавили из себя, лишь бы не оставаться позади, и Хонджун с этой борьбой точно не справляется, безостановочно вторгаясь в чужое тело и параллельно с этим зацеловывая такие вкусные мягкие губы. — Мерзавец… хах…быстрее… — несвязные речи, сладкие стоны и сбитое дыхание — лучшая музыка для чуткого слуха. Хонджун ловит каждый губами, смакуя и концентрируясь на каждой ноте, чтобы ощутить весь спектр сполна. Фрикции быстрее, резче, грубее, им в аккомпанемент звонкие шлепки по мягким бёдрам. Бьёт, щипает нежную кожу, безостановочно вдалбливаясь в чужое тело. Экстаз от осознания происходящего, осознания того, о чём на протяжении всего вечера роились навязчивые мысли приятнее любого опьянения, даже в какой-то степени приятнее, чем любимая работа и принятия всеобщего признания.       Сонхва закусывает губы, чтобы сдерживать вырывающиеся звуки удовольствия, кусает себя за ребро ладони, лишь бы не выливать на Хонджуна факт его беспринципного и чрезмерного удовольствия, другой рукой цепляется за крепкие плечи, оставляя на них невидимые полосы от коротких ногтей, которые позже приобретут алый оттенок. От плеч к широкой рельефной спине, несдержанно, грубо, в отместку за уродливые засосы на шее, которые предстоит тщательно скрывать, пока они не сойдут на нет. Однако для Кима исполосованная спина лишь трофей, который будет каждым едва ощутимым зудением напоминать о том, что он грубо брал того, с кем в постели мечтают оказаться неприлично много людей, того, на чьё тело и внешность могут лишь позорно дрочить.       Несколько особенно глубоких толчков, перед тем как Хонджун обхватывает полностью мокрый от стекающей смазки член Сонхва и делает пару остервенелых движений по основанию вверх-вниз до кульминации. Гримаса неземного удовольствия застывает на красивом лице, на котором прилипшие от пота тёмные пряди создают завораживающий узор, белые вязкие потоки на впалый живот, пока Ким будучи глубоко внутри, до упора, выжимает из трясущегося и дрожащего тела всё до последней капли, сам сдерживается, терпит излишнее давление на собственный член, доводя парня под ним до края вселенной, выжидает до тех самых пор, пока его партнёр полностью не расслабляется. Приятную узость и жар чужого тела приходится покинуть, нетерпеливо стянуть защиту, отбрасывая на пол небрежно, и только после этого позволить себе разрядку, быстро додрачивая на чужой живот и смешивая семя. Набатом в ушах шумное облегчённое дыхание, себя не слышно, мысли словно поместили под стеклянный купол, изолируя. Всё происходящее становится неразличимым, пока Хонджун лежит на постели, пытаясь перевести дыхание и переварить произошедшее.       До Сонхва доходит быстрее. Странное чувство неприятно колет под ребром, пока пытается перевести дыхание и просчитать свои дальнейшие действия, после резко соскакивает с места, мстительно вытирая сперму с тела чужой дорогой рубашкой и как можно скорее натягивая на себя свою одежду. Влажное от пота тело неприятно и мерзко ощущается под облегающим материалом, который прилипает к коже от влаги. Тысяча ругательств и проклятий — самое ожидаемое, что мог бы произнести он сейчас, но вместо этого позорно признаёт, что секс с Хонджуном был действительно хорош. Не будь тот таким говнюком, Сонхва не отказался бы, чтобы его периодически так правильно и хорошо отдирали.       Хлопок двери — в спешке одевающееся тело не было иллюзией, не было сном. Пак ушёл. Молча. Не оставил после себя ничего, кроме приятного расслабления и шлейфа парфюма. *** — Господин Ким, ваши работы восхитительны, столько чувственности и экспрессии! Превзошли сами себя! Очередная хвалебная ода, уже минимум сотая за сегодняшний вечер. Посредственная, ничем не отличающаяся от других, но факт комплимента приходится принимать правильно, широко улыбаясь и отвешивая короткий кивок с рукой у сердца. Мероприятие привычное, выставки у Кима совершенно не редкое явление, но именно эта отличается по своей значимости. Сегодня даже те, кто раньше не принимал его, как фотографа, как творца с особым видением, называя дилетантом, признали свою неправоту, выражая одобрение и восхищение. Только вот звезда этого вечера далеко не он, а тот, кто изображён на всех фотографиях. И он не пришёл.       Сонхва вообще не выходил на связь с той роковой ночи. Игнорировал в соцсетях, игнорировал и отправленные на почту отретушированные фото, проигнорировал всё, абсолютно. Неприятное чувство обиды маленьким котёнком царапало под рёбрами, когда среди гостей не появлялся высокий стройный силуэт. Все эти комплименты должен был получать именно он, никто другой. — Миленькие фоточки. — Знакомый бархатистый голос у самого уха заставляет вздрогнуть и почти выпустить из рук бокал с выдохшимся игристым, к которому не притронулись ни разу, за всё время, как его забрали с подноса. Хонджун недоверчиво смотрит в сторону, откуда к нему обратились, отгоняя раздумья. Всего секунды хватает, чтобы осознать и принять, возрождая внутри полумёртвых бабочек. — Я думал, ты не придешь. — Я и не хотел. — Тёмно-синий бархатный костюм, красиво отражающий множество софитов на таком аккуратном силуэте утыкается в голову прикладом, мужчина напротив осторожно заправляет тёмные длинные, в этот раз прямые, волосы за ухо, отводя взгляд, будто бы с интересом разглядывая собственное фото, напротив которого уже очень долго стоит виновник сего события. Сонхва сразу обратил на это внимание, но не поиграть в очередной раз, не сохранить интригу — не в его манере. Изображённые на фото влажные приоткрытые губы, тянущиеся к камере руки с длинными аккуратными пальцами, изгибы торса и маленькое тату под сердцем кажутся чужими. Хонджун не использовал фото с лицом, сохранил конфиденциальность в какой-то степени, хотя те, кому Пак Сонхва известен, безоговорочно сразу всё поняли и тут же узнали. Напряженная фигура рядом медленно переводит взгляд с картины на собеседника, с горечью прикусывая губы, смотрит почему-то с сожалением. — Так почему пришёл? — Ты мерзавец, Ким Хонджун. — Чёрные омуты снова топят, как в первый раз, как в первый раз разжигают внутри чувство собственничества и желания покорить и сломать эту показную напыщенность и эгоцентричность. Ладонь на плече словно бьет током. — Свободен сегодня после выставки?