кроличья лапка

На улице уже десять вечера, окна горят непередаваемо сильно, дует прохладный ветер и по редким желтым листьям на деревьях становится ясно, что началась осень. Дождливое, казалось бы, время, полное учёбы, чувства безнадежности и желания ускорить время и прожить сначала зиму, а затем лето. Айылаана, крепче затягивая ярко-розовую сумку с надписью «самокат», крутит педали дешёвого велосипеда и едет по назначенному адресу проклиная того, кто заказал в такое время еду. За один чертов вызов ей заплатят сто рублей и… Блять, это разве не мало? Макарова цокает и сворачивает в сторону домов. Видит привычные хрущевки и понимает, что может попасть на гопарей. Тяжёлый вздох, на секунду прикрытые глаза и смирение. Такова жизнь, приходится драться и выживать. Она привыкла это делать ещё с раннего детства, привыкла переступать через себя, глотать кровь и слезы, привыкла подниматься даже тогда, когда отказывают ноги. Айылаана слезает с велосипеда около нужного подъезда и, шмыгнув носом, ставит его около двери, надеясь, что его не украдут. Макарова набирает номер квартиры один раз, второй, третий. Никто не берет трубку и появляется ненависть к себе, к своей жизни и к человеку, что заказал себе еду на три килограмма и пропал. Кто так делает? Она садится на деревянную лавочку, рядом с которой стоят бутылки из-под пива и банки из-под энергетиков, глубоко вздыхает, достает сигареты и курит. Ждёт, вдруг человек спал? Рядом с ней вдруг садится растрепанная темноволосая девушка, внешне похожая на парня. «А ты, бля, образец женственности, да?», — фыркает, наблюдая за тем, как красная то ли от пробежки, то ли ещё от чего незнакомка хлопает себя по карманам, а затем копается в них. — Ну бля-бля-бля… Ну почему… Ну бля… Девушка выдыхает и надувает губы. Макарова находит это милым и смешным, поэтому улыбается, уже и забыв про то, что еда в сумке охлаждается. — Слушай, а ты ключи не видела? Синие такие, знаешь, и с кроличьей лапкой? Потеряла, домой никак не попаду. Она смотрит на Айылаану так потерянно и невинно даже, что та теряется. Вздыхает, осматривается, будто надеется найти ключи, а затем качает головой: — Нет. Тишина. Немного неловкая, потому что диалог-то начать хочется, но какую тему взять? Да и надо ли? Вдруг уехать надо и забить на заказ? — Слушай, а ты чего здесь сидишь? Отдыхаешь, да? Айылаана понимает, что эта девушка смелее неё и улыбается. Мотает головой, снова закуривает и предлагает сигареты собеседнице: — Не, заказ доставляю вот. Я Айылаана. Девушка морщится, а затем краснеет и машет руками: — Стой, то, что мое лицо сделало, это не специально! Лицо глупое. У тебя красивое имя, просто необычное! Я вот Карина просто. Очень приятно! Спасибо за сигареты, крутые, как и ты! И татухи зачёт. Макарова смеётся и её взгляд теплеет. Она кивает, а после с удивлением слушает неугомонную Карину: — Вот у меня фамилия стра… интересная! Долиашвили, прикинь? Как с битвы экстрасенсов, согласна? Айылаана уже в пятидесятый раз кивает, проводит ладонью по ёжику на своей голове. Снова тишина, пока Карина вновь не показывает свои стальные яйца, как кажется Макаровой: — А почему сидишь? В плане, еда же остынет? Или нет? Или у тебя мороженое? А мороженое растает… Громкий смех, потому что Долиашвили безумно милая, вся растрепанная и смущенная, такая родная даже, что стремно. Айылаана в «такое» не верит, но её сердце верит. — Да еблан, который еду заказал, на звонки не отвечает, дверь не открывает, думаю вот, ждать или съебывать. Карина тоже смеётся, а затем бледнеет и спрашивает неуверенно: — Ты, случайно, не в сорок девятую квартиру? И не с собачьим кормом ещё? Макарова удивлённо смотрит, думает сначала даже, что вдруг Долиашвили и правда с битвы экстрасенсов? Кивает, мол да, туда, да, с кормом в полтора кило… — Ой бля, сука, нахуй — захуй, бля… Ебать! Бля… Ты… Ты… Ох, бля… Айылаана наблюдает за каким-то припадком, что ли, за громким смехом и за слезами, что стекают по красным пухлым щекам. Вдруг больная? Но милая… — Еблан — я. Ну, ебланка. Сначала не доходит, а потом доходит. Макарова тоже краснеет, ведь обозвала эту девушку… — Я ключи потеряла, а телефон дома забыла! Буквально на секунду выскочила, понимаешь? Такая похуй, зачем мне телефон, с подругой встречалась, иду домой, а ключей нет! Я и тут смотрю, и там, и под лавкой, и в кустах, а ничего нет! Нету моих ключиков! И я забыла про заказ… Прости, Айлына, я не хотела! Макарова смотрит на малюсенькую, как ей кажется, Карину, которая стоит перед ней, смущенная и виноватая, а затем мягко выдаёт, даже не обратив внимание на искаверканное имя: — Да похуй. Может пожрем? Долиашвили замирает, улыбается спустя секунду ярко-ярко и кивает. Садится рядом, помогает снять сумку и вытаскивает чипсы с лобстером и колу. — Обожаю эти чипсы! Айылаана добреет не только из-за очаровательной Карины, но и из-за того, что её кормят. Они едят, смотрят на голубей, которые дерутся за крошки и… — Ключи! Долиашвили вскакивает и роется в чёрном мусорном ведре. Свет фонарей освещает её и Макарова не понимает, как та вообще что-то увидела в такой темени. Карина машет объёмным пушистым хвостиком и кивает в сторону дома: — Пойдём? Заплачу тебе. Айылаана кивает и, забрав сумку, заходит в подъезд с самым необычным человеком, которого только видела. Они едут в обшарпанном лифте, а затем останавливаются у двери. В самом проходе на неё тявкает милая коричневая собачка, а затем Карина приходит с банковской карточкой. Смотрит блестящими глазами и неуверенно спрашивает: — Может… Чай? Через три недели Айылаана переезжает к Долиашвили и спустя время признается, что тоже хочет кроличью лапку. Мол, удача так будет с ней всегда. В итоге с ней всегда Карина, которая потрясающе целуется, нежно стонет и готовит потрясающую яичницу.