Des destins entrelacés

— Итак, во время секретного совещания в бункер Гитлера с шашкой ворвался Штирлиц, — импульсивно выдает историк, оглядывая класс, пока воздух насквозь не заполняет испанский стыд. — И закричал: «Порублю, гады», — продолжает он, поправляя фигурку Горького на углу стола, — Гады скинулись по рублю. Штирлиц собрал деньги и ушел, — класс заходится сдавленным наигранным смехом. В прочем, как и на всех уроках Алексея Витальевича. — Так, пошутили и хватит. Кто на кого планирует поступать? Экзамены уже на носу, но ваши пути неисповедимы, — на полном серьезе выдает Алексей Витальевич, оглядывая съежившийся класс, и слегка усмехается: вроде совсем недавно сам сидел за партой и трясся, но вот прошло время, и теперь строгим и злым учителем является он! Какова радость! Гордость за то, что он продолжает советский устав ученичества, поражает до самого мозга и пронзает Алексея насквозь. Идеальная гробовая тишина вновь прерывается его глупыми лекциями о жизни, на начале которых почти все одиннадцатиклассники склоняют головы, но не более — все знают, что чуть ты не так двинешься или пикнешь, пострадает весь класс. — Жизнь дает вам возможность выбора, хотя, конечно, у вас она не такая большая, с такими оценками по истории… Вы-то поймите, я такой злой не потому, что вы мне не нравитесь, пока что, — ученики слегка улыбаются, боясь обидеть учителя, и тот удовлетворенно продолжает. — А потому что вы должны развивать свою память, а история в этом — лучшая помощница для глупых детей. Да, Гена? — обращается он к белокурому юноше на задней парте, сидящему в гордом одиночестве и явно не слушающему болтание преподавателя. Тот вмиг оживляется, сердце начинает отбивать в два раза чаще и, помучавшись с хоть какими-то мыслями, которые он слышал, пока лежал на горе учебников, выдает тихое: «Да». Класс заходится сдавленным смехом, что тут же прерывается ударом кулака об учительский стол. — Тишина, — раздается на весь кабинет, и школьники замирают и одновременно нервно сглатывают, задерживая дыхание. — Молодец, Гена. Вот ты. Кем ты хочешь стать, на кого собираешься поступать? — спрашивает Алексей Витальевич, складывая руки под подбородок и настраиваясь услышать привычное бормотание с задней парты: выводить Гену было даже более веселым занятием, чем выводить класс, хоть он и не понимает, почему. — Историком, как и вы… — на грани слышимости отвечает тот, отводя взгляд от пронзающих глаз учителя, что, будто специально, выдвигается вперед, разводя руками. Ну точно хищник на охоте. Сердце напоминает сбившийся метроном, отдавая стуком в ушах настолько, что не слышны даже собственные мысли. «Что?» — Вы не ослышались, — лепечет он себе под нос, но чужой идеальный слух все улавливает. И вот в кабинете уже нет одноклассников — два взгляда соединились и готовы убить друг друга, что бы ни произошло. — Ты не будешь историком, Гена, — строго утверждает Алексей, ударяя по столу рукой так, что все в классе дергаются сильнее обычного, и Гена хочет провалиться под землю и остаться в ней. Руки потеют, заставляя сжать их в кулаки, вводя полулунки ногтей прямо в кожу, когда двадцать две пары глаз смотрят назад, и не остается сил даже выбежать из кабинета. — Ошибает-тесь, — внезапно запинается он, мысленно коря себя, что взглянул в одни пронзительно-блядски-слишком светлые голубые глаза, выбивающие все мысли из головы. — Ко мне на консультации… — Гена сглатывает, отворачиваясь к окну и закрываясь руками насколько это возможно, чтобы никто не видел его лица, и растворяется в бесконечном потоке мыслей, пытаясь унять колотящееся сердце. Гена ненавидит Алексея Витальевича, страстно ненавидит, ненавидит каждый его жест и каждое его слово, которые знает наизусть. Он изучает его, словно предмет в школе, и знает настолько, что берет дрожь. И ненавидит. Алексей Витальевич напрочь засел в голове, и явно не из-за страха перед ним, как у остальных. За окнами шумит пыльный мегаполис, заполняя своим быстрым темпом даже окрестные улочки вблизи окраин и лесов, где-то там гудят машины в постоянном гнусном потоке пробок и аварий, где-то там счастливый высокий блондинистый юноша явно счастливее, чем сейчас. — Не засыпать! — Алексей Витальевич вальяжно щелкает пальцами перед чужими расфокусированными глазами, и Гена не может понять, когда именно с тех самых консультаций ушли все сдающие, и в зловещем остался только он. Он и учитель. Подойдя к задней парте, которой школьник не изменял, Алексей облокачивается о ту ладонью, приковывая внимания вначале к длинным пальцам, а уже потом к длинным нотациям, от которых замирает дух, и впервые в жизни Гены улыбается, словно жмурится от солнца, которого за окном не наблюдается, — растрепывая чужую залаченную прическу. — Еще раз начнешь ворон считать — выгоню! — в противовес доброй улыбке выдает Алексей, отстраняя руку и задавая какой-то новый вопрос из расписной части, а Гена, быстро отведя взгляд, сосредотачивается лишь на собственном ничтожестве. — Назови страны Тройственного союза. — Италия… — неуверенно лепечет он, все еще не отвечая взаимностью на зрительный контакт, и Алексей про себя проводит параллель ученика и нарисованных дам. Гена задумывается непозволительно долго, и вокруг наступает гробовая тишина, пока после растерянного: «Франция», — на столу перед его носом вновь не ударяют кулаком так, что он сильно дергается. — Может ты начнешь готовиться и перестанешь дерзить? Я не допущу, чтобы у меня из-за твоего неуда упала репутация, понял? — он скалит зубы, тут же одумываясь и глубоко вдыхая носом. Гена поднимает глаза на склонившегося над партой учителя, яро пыхтящего из-за его поведения, и его зрачки мгновенно расширяются. — Зачем тебе это сдалось? Иди, вон, в бухгалтеры, у тебя знания хуже, чем у пятиклассников, кто вас вообще учил до меня! Не будешь ты историком, не будешь, я тебе отвечаю! Так любишь историю? — Люблю, — отбивается Гена, стискивая губы и мысленно крича на себя, чтобы не пустить слезу. Невыносимо, недопустимо, неприлично. Сказал, что будет историком, значит будет, и… — Дата освобождения Руси от ордынского ига? — он нависает еще ближе к светлой макушке, заставляя юношу сглотнуть от внезапной близости. Мысли все как раз улетучиваются, и хочется лишь сбежать и спрятаться где-нибудь далеко отсюда. Хоть в той же Руси… — Ничего ты не знаешь, оболтус. Ну ненавидишь ты меня — ненавидь, мне, может, и лучше, дерзишь — дерзи, пожалуйста, на здоровье, вот только меня не помрачай, историком он будет, как бы не так, — выдает Алексей после пятиминутного безрезультатного допроса, лишь сильнее разочаровавшись в далеко не лучшем ученике, и отходит в сторону, к шкафам, имитируя хоть какую-то деятельность — надежды не оправданы, а ведь такой шанс был… — Я люблю историю, — Гена вспрыгивает со своего места, чуть возвышаясь над учителем и выпрямляясь по струнке, уже не задумываясь о собственном страхе — он зашел слишком далеко. — Любишь историю? — усмехается Алексей Витальевич, переставляя две совершенно одинаковые книги местами и поправляя надпись «История, 7А», тут же поворачиваясь назад и оказываясь чуть ли не прижатым к тому самому шкафу. — А еще ты что любишь? Может, играть на скрипке, шить, шахматы? — Вас, — на грани слышимости вставляет в монолог Гена, вмиг пугаясь и пятясь назад, чем озадачивает не расслышавшего ничего Алексея, приостановившегося после странной реакции. Тишина стальными оковами погружает в смятение, и на глазах вдруг появляется чуть видимая слеза, обжигающая не хуже кипятка порозовевшие щеки. — Геннадий? — непонимающе спрашивает учитель, смутившись, чего именно испугался такой не пугливый ученик, постоянно ему дерзящий, но остается без ответа, а вместо этого перед ним лишь громко хлопает входная дверь. *** — Так, девятый класс, тише, пожалуйста, — шипит Алексей Витальевич, закрывая окно и поправляя стоящего на учительском столе Горького, пока подростки, посредством крика друг на друга, не замолкают настолько, что становится слышен стук часов. — Спасибо, что удосужились послушать, — саркастично, но мягко усмехается он, оглядывая все парты и кидая взгляд на дверь в конце кабинета, в которую тут же, словно по волшебству или судьбе, кто-то стучит. Алексей быстро встает с учительского стола, проходя через ряды парт и поправляя галстук, в мыслях матеря того, кто не удосужился даже заглянуть — завуч это или сам директор сейчас как-то наплевать, ведь создать авторитет на уроке у детей в первые дни явно важнее сбора денег на новые стулья. Для кого как… Под заинтересованные взгляды десятков глаз он отворяет дверь, высовываясь в коридор, и жмурится, чтобы собраться с мыслями, как вдруг слышит нечленораздельный, но негромкий вскрик чуть повыше себя, и вмиг вскидывает голову, видя перед собой повзрослевшего ученика. — Гена? — удивленно спрашивает он, ошарашенными глазами оглядывая слегка возмужалого юношу с головы до ног и выходя из кабинета, чтобы закрыть дверь от чужих ушей и глаз. Страх поднимается вверх и подкатывает к горлу — ошибки прошлого точно ему еще принесут проблем, особенно если их не исправить. — Гена?.. — Извините, я, видимо, ошибся кабинетом, — он пытается выдать то грозным тоном, но получается скорее жалобный, и, обиженно выдыхая, поджимает губы, явно не ожидая увидеть в нужном кабинете учителя. Знал же, на какие риски идет, возвращаясь в собственную школу. — Прекрати дерзить, — морщит нос Алексей, заостряя взгляд на кадыке, едва вздымающемся от сильных эмоций, и глупом родимом пятне, больше смахивающем на засос. Чужие жвалы слегка напрягаются, и он выдыхает, разворачиваясь на каблуках туфель и молча удаляясь прочь, когда самый смелый девятиклассник не отворяет дверь, чтобы проверить, где пропадает учитель истории. На следующий день оказывается, что Гена будет работать в кабинете напротив его, и Алексей, собрав остатки разумных мыслей и совести, в сердцах желает ему большой удачи. Неделя для него проходит быстрее обычного: постоянные стычки с Геной сбивают с толку так, что хочется жить до каждой следующей, а факт того, что его ненавистный, но упорный ученик почти превзошел учителя в своих знаниях, и вот уже готов с ним побороться… Ну или же то, что он стал выше него самого, а голос понизился на несколько тонов и стал более властным, как у самого Алексея несколько лет назад, заводит до мозга костей. — Доброе, — кидает Алексей, ранним утром нагоняя юношу на лестнице и, под вмиг сохмуревшийся взгляд светлых глаз, пристраивается шагать вверх рядом. — Гена? — вопрошающе смотрит он на отворачивающегося и всячески избегающего его учителя. — Геннадий? — Геннадий Сергеевич, — язвительно кидает он, заворачивая с лестницы в нужный коридор, но никак не сумев отвязаться от прилипчивого Алексея — разве он был таким раньше, мысленно спрашивает себя тот, хмуря брови. — Не дерзи, — он уворачивает за ним. — Не дерзите вы, Алексей Витальевич, к чему такая фамильярность? То, что вы были моим учителем и ненавидели меня, не означает, что теперь, когда вы такой расхороший, я вас простил, — Геннадий останавливается у дверей своего кабинета, оборачиваясь на запыхавшегося от быстрого шага Алексея, что в действительности стал выглядеть довольно ниже. Он уставляется в чужие ясно-светлые голубые глаза, и в сердце вдруг начинает неистово колоть, и, быстро отведя взгляд, он копается в карманах в поисках ключей. Алексей Витальевич поджимает губы, мысленно коря себя прошлого за все, что развело их пути, и, перейдя все границы дозволенного, рукой направляет чужой подбородок на себя, чувствуя, как Геннадий шокированно жмется, пытаясь отстраниться. — Зайди ко мне после уроков. Стук в дверь отрезвляет едва ли не заснувшего в тишине перемены Алексея, и, кинув хриплое: «Войдите», — он приподнимает голову, мгновенно приходя в чувства. Геннадий смотрит в пол, выпрямившись по струнке, и, с чужого позволения закрывая дверь, проходит вглубь знакомого класса, абстрагируясь от отдающих болью в голове воспоминаний. Обиженный мальчик во взрослом теле. Алексей быстро вскакивает на ноги, обходя учительский стол и принципиально глядя на бывшего ученика, жалея, что решил начать этот разговор: кто знает, к чему тот приведет. Но, глядя в наглую ухмылку вставшего напротив и облокотившегося о первую парту Гену, он откидывает все сомнения, заходя с дальнего. — Просто невероятно, Ген! Твоя безответственность просто зашкаливает и прет из всех щелей, — грозным тоном выдает Алексей, вглядываясь в чужое родимое пятно, неизменно сияющее на длинной шее. — Не понимаю, о чем вы. Я прекрасно преподаю, я отучился в лучшем вузе страны, я… — глупо моргает тот, склоняя голову. — Не будь идиотом, ты знаешь, о чем я. Преподаешь? Ты называешь это работой? Ты полностью игнорируешь своих учеников, как и меня, приди к ним на замену, они ничего не ответят! Сидят, дрожат и плачут, глядя на тебя! Почему ты игнорируешь их? Почему ты игнорируешь меня? Ген? Что я сделал не так, что, что? Я был паршивым учителем? Ты говорил, я в курсе, я не изменю прошлое, уж прости, — он яро жестикулирует, отчего Геннадий, еще более потупивший взгляд и едва ли сам не плачущий, отшатывается в сторону. — Отстаньте, — шепчет тот, пытаясь сымпровизировать грозный тон, но чужие глаза влекут все внимание, и от мыслей остаются лишь битые стекла. — Ты что-то хотел от меня, что я тебе не дал? Я не удивлен, Геннадий Сергеевич, — выплевывает Алексей, обходя стол, о который опирается Гена, и оказываясь перед ним, преграждая путь к отступлению. — Хотел, — едва открывая рот, признается он, пытаясь держать ситуацию под контролем, но стоит Алексею выставить руки на стол по обе стороны от его торса, как контроль кажется глупой фантазией. — Что же ты хотел, Гена? — лепечет Алексей, властно глядя снизу вверх в смутившегося «мальчика». — Хотел быть учителем — стал учителем, что ты еще хотел? — Ничего, — одними глазами отвечает Геннадий, желая скорее уйти из кабинета, чтобы не выдать свою реакцию на явно не просто так решившего поговорить учителя. Между телами почти не остается расстояния, и Леша, специально вжимаясь в чужие колени, радостно наблюдает за размазывающемся на лицу румянцем. — Ничего. — Ты думал, что я глупый, раз учитель? Нет, дорогой, это так не работает, — потеряв нить разговора, Геннадий отворачивается в сторону. — Чего вы от меня хотите? — Того же, что и ты, — тянет Алексей, переводя взгляд ниже и цепляясь за топорчащиеся брюки, что никак иначе трактовать и нельзя — проследив за его глазами, Гена старательно сводит ноги, импульсивно хватая чужие ладони вокруг своего тела, что оказывается учителю только на руку. Мужчина приближается к его лицу настолько, что сердце перестает биться, и в голове лишь красными огнями горит красный сигнал. — Ты правда думаешь, что я ничего не знал, Ген? — чуть ли не шепчет тот в губы, заставляя Геннадия стыдливо прикрыть глаза и откинуться — настолько было возможно — назад под пристальным взглядом. — Что? — строит из себя непонимающего он, надеясь и молясь всем богам, что речь идет о чем-то посредственном. Сердце перестает биться и дикое отвращение и ненависть к себе разливаются по венам, вытесняя кровь, на глазах пеленой пластаются слезы. Алексей отстраняется, едва увернувшись от быстрого резкого удара в щеку, но не уходит от стола и, пару мгновений спустя, настойчиво касается чужих губ своими под нервные всхлипывания. Геннадий упирается руками в его плечи, предпринимая хоть какие-нибудь попытки оттолкнуть, отстраниться, уйти, но бывший учитель непреклонен — напирает с двойным усилием, подчиняя себе чужую волю. — Не ты ли мне тогда говорил, что я нравлюсь тебе? — оторвавшись, загнанно шепчет Алексей, смотря глаза в глаза и встречаясь с бескрайним смущением и неверием в серьезность происходящего. И это вновь Гена, никакой не Геннадий Сергеевич. — А теперь пытаешься все отрицать, делая вид, что ничего не было? — Если бы вам было не плевать на меня, вы бы ответили мне на это хоть что-то, а не вспомнили через столько лет. — раздраженно шипит сквозь зубы Гена, но Алексей вновь придвигается ближе и целует, замечая, что сопротивление с каждым мгновением становится все меньше. Он вкладывает в этот поцелуй все свое немое раскаяние, принимает на свою долю все обвинения, и Геннадий Сергеевич, наконец перестав противиться собственным чувствам, целует Алексея Витальевича в ответ. «Ты был ребенком». «Это не оправдание». «Еще как», — передается на уровне чувств, вдруг сменяясь резко накатившем возбуждение, и Алексей, раздвинув чужие ноги в стороны и ловко пристроившись между ними, любуется оказавшимся на парте юношей, запыханно убирающим фантомную-отрезанную светлую челку с лица. Слова перестают быть нужными, и, вжавшись в Генину ширинку, учитель слышит лишь сдавленный стон, выцеловывая открытую часть кожи и старательно залезая под воротник рубашки. Легко отталкивая от себя мужчину, тот дрожащими руками расстегивает верхние пуговицы, убирая пиджак, и откидывает голову назад. Ум ведет от легких касаний, и зрение туманится настолько, что не видно даже собственных рук. Алексей ведет себя так, будто Гена фарфоровый: одно неверное движение, и он разобьется на мельчайшие куски, поэтому учитель, разобравшись с верхней одеждой бывшего ученика и отбросив ее в сторону, мягко ведет теплыми руками вдоль боков, пробегаясь по ребрам и вызывая тучу мурашек. Геннадий стонет сквозь зубы, стиснув пальцы в кулаки, и упирается лбом в чужое плечо, силясь восстановить дыхание. — Спокойнее. — шепчет-приказывает Алексей, целуя куда-то в висок и придвигая того еще ближе к себе, неудобно усаживая на самый край. — Нас… могут услышать, — лепечет Геннадий, ворочая головой — то ли в поисках касаний, то ли от них убегая, и Леша отвечает лишь закатанными глазами, укладывая руку прямо на ширинку и ликуя загнанным вдохам. Бедра сами взводятся выше, проходясь вперед-назад по ласковой руке, игнорирующей любые движения и тащащей собачку ниже. Пробираясь под резинку белья, Алексей, прислоняясь к чужим губам и заставляя юношу прикрыть ненасытные голубые глаза, медленно очерчивает кругом головку, блокируя второй рукой удивленные дергания. — Алексей Ви-… — разорвав поцелуй, шепчет тот прямо в губы, вжимая мужчину в себя всеми силами, и тот, быстро куснув в шею, расплывается в улыбке. — Леша… — выдыхает он, проводя рукой по члену смелее и размазывая предъэякулят по всей длине. Кровь начинает отбивать в ушах, а легких касаний становится мало, и Гена, дергая бедрами, неожиданно отстраняется и, отодвинув ошарашенного учителя, сползает на колени, оказываясь перед растерянным Алексеем с раскрытой ширинкой. Быстро расправившись с чужими брюками, он дергает их вниз вместе с бельем, затуманенным взглядом любопытно оглядывая Алексея снизу вверх, подмечая, как тот задерживает дыхание, и проводит двумя пальцами по основанию. Учитель сдержанно сглатывает, запуская дрожащую руку в короткие волосы и аккуратно сжимая их и оттягивая наверх, чем заставляет юношу не медлить — облизнув губы, тот проводит языком по всей длине и застывает на пару мгновений, проверяя чужую реакцию. Осторожно беру наполовину, Гена обхватывает чужие бока, сжимая руки чуть ли не то хруста костей, и медленно набирает темп, вздрагивая, когда хватка на волосах становится жестче — дрожь отдается по всему телу, переходя на Алексея и заставляя его беззвучно застонать. Он опускает свободную руку на ладонь Гены, впиваясь короткими ноготками, и тот, беря до конца и игнорируя слезы из глаз, шумно выдыхает. Темп становится все быстрее, кружа голову и заставляя расчувствовать тело. Борясь с желанием притянуть юношу сильнее, Алексей Витальевич стискивает зубы, отстраняясь. Смотря на пару ярко-светлых глаз, зрачки которых расплываются настолько, что радужку видно лишь едва, он загнанно целует Геннадия в макушку, помогая тому подняться — «вроде молодой, а колени скрипят как у деда» — и вновь устроить того на парту, злостно расправляясь с брюками. — Алексей Ви-… — Леша… — кидает тот, обхватывая в подтверждение своих слов оба члена одной рукой и, глядя как ходит чужая грудная клетка, быстро ведет ею вверх и вниз. — Вижу, как я тебе не нравился, что ты пришел обратно в школу. — Не из-за вас, — на выдохе выдает Гена, смущенно отворачиваясь, но его разворачивают обратно носом в нос. — Не… — Тише, мой мальчик, — темп становится все быстрее, заставляя мозги полностью отключиться, и Гена не воспринимает никакие слова, вслушиваясь лишь в хрипловатый низкий голос у своего уха. Алексей ведет спутанную дорожку поцелуев от шеи до подбородка, заостряя внимание на родимом пятне и проводя по нему языком, а воздух в кабинете с каждой секундой становится все горячее. — Тише-тише-тише, — лепечет он, затыкая стоны легким касанием в губы, и, прислонившись лбом ко лбу, отпускает вторую руку и осторожно касается членом о член без помощи пальцев. — Дрочил на меня, м? После тех наших словесных перепалок, скажи, я тебя заводил? Ты специально со мной спорил, даже не думая, что класс все слышит. Перешел бы все границы, не будь рядом одноклассников. Скажи, тебе настолько нравятся мужчины-историки, что ты сам им стал? Глупый поток не менее глупых вопросов прерывается инициативой Гены, который, приподнявшись на локтях, проходится прохладной от нервов ладонью сначала по чужому, а потом и по обоим членам, заставляя Алексея вздрогнуть от неожиданной смены температуры и податься вперед. — Как был негодяем, так негодяем и остался, Гена, — он акцентирует внимание на чужом имени, растягивая каждую гласную р томно выдыхая, когда тот сжимает их члены вместе и останавливается, глядя глаза в глаза замыленным, но грозным взглядом. — Заткнись, — до крови прикусывая губу, выдыхает Геннадий, когда его руку накрывает чужая и, проходясь по костяшкам пальцев, тот прижимается всем телом, дрожа в предоргазменной неге. — Сам, — лепечет тот, когда они оба, запыхавшись и искусав друг другу губы, кончают, валясь на парту.