walls

Не родила. Слишком узкие бедра, слишком слабый ребенок. Не спасли. Мина не знала, сколько она уже лежит в этой больнице. Белые стены не настолько осточертели, насколько осточертело это бессмысленное существование. Хотелось содрать с себя кожу, оголить мясо и сойти в огонь. Ребёнок, которого она наконец приняла — мёртв. Просто сдох, не успев вылезти. Интересно, чей он вообще? Ведь Мина не знает, кто из тех ублюдков стал «счастливчиком», кончившим в неё. От мыслей стало мерзко и невыносимо холодно. И больно. Куда дели труп медсёстры? Хотелось, чтобы следующим трупом стала она. Жить не хотелось вовсе. Вошедшая медсестра открыла окно, протерла пыль с подоконника. Подошла к Мине. Заговорила на ломанном японском, расспрашивая что-то о самочувствии. Мёи пробубнила, что знает корейский. Она вынашивала его в себе. Вместе с мёртвым ребёнком. Наверное, всё пошло под откос тогда, когда её нога коснулась корейской земли. Бедная и слабая беженка, не знающая корейского. Одна. Без родни. Никто не будет её искать. Сразу попала в руки к сутенёрам, но умудрилась сбежать. И стала жертвой группового изнасилования. Не смогла обратиться за помощью, да и кто бы стал слушать японку? Медсестра ушла. Хоть бы кто спросил, чей был ребёнок, кто отец? Но всем было плевать. Мина хотела встать, размять мышцы, которые с удовольствием разорвала бы при первой возможности. Но поняла, что не может встать. Попыталась забрыкаться и свалилась с постели. Больно хрустнуло, перед глазами повисла тёмная пелена. Стало больно. Мина закричала. Голос вырвался глухим, монотонным откликом. Но всё равно казалось, что сейчас порвутся все голосовые связки. Прибежавшие люди в халатах подняли её, уложили обратно. Постоянно что-то накладывали, убирали. На вопросы не отвечали. Да и всё очевидно было. Парализовало? Может, ей вообще ногу ампутировали? Часы растягивались в дни, а дни в месяца. Она не встала, не пошла. Она гнила здесь заживо, задыхалась, словно уже была по пояс в собственной могиле. Может быть, так и было? Ок. Сдох ребёнок, сдохла и её жизнь, её искра и дыхание. Был ли он ей дорог? Не знает. Она ведь ничего не знает. С Чеён она знакомится через два месяца пребывания. Её уже давно перевезли в обычную больницу, где каждый день чем-то пичкали, возили на коляске по разным аппаратам и на вопросы не отвечали. Чеён разгуливала по коридорам, когда Мина сидела там, бездумно глядя на стену. Сон разговаривала с ней обыденно, не пытаясь что-то укрыть, что-то утаить. Делает вид, или правда дружелюбная? Те ублюдки тоже выглядели дружелюбно. — О чём думаешь? — О смерти. — Мне остался месяц, тебе? Не отвечает. Все они тут смертники. Вопрос лишь во времени. — Есть ли смысл в цифрах, если вся оставшаяся жизнь уже сгнила? — В цифрах вообще нет никакого смысла. Искать этого придурка всё равно, что мне строить планы на год. Бессмысленно. Мина усмехается на такую философскую тираду. Есть ли у Чеён шанс выжить? Кто знает. Есть ли шанс у Мины зажить счастливо? Живут ли счастливо после моратория, или это лишь глупая, радужная утопия, которой не суждено воплотиться в жизнь? История знавала не много смертников, что смогли обустроить свою жизнь после пережитого. Жизнь ли это вообще? Теперь они встречаются в коридоре каждый день. Для Мины это очередной никчёмный день, для Чеён — неизбежно убывающее время. Через неделю Сон идёт к ней в палату и читает вслух учебник по биологии за восьмой класс. — Мы все — кучка глупых моносахаридов, от исчезновения которых в мире ничего не изменится. Наверное именно поэтому люди так стремятся найти себе пару, чтобы создать какое-то подобие полисахарида и сделать вид, что они что-то из себя представляют? — Не знаю, Чеён. Моя попытка стать полисахаридом закончилась полной парализованностью. Правда, меня не спрашивали, хочу ли я. Учебник по биологии заканчивается, а во власти Чеён остаётся около недели. Перед тем, как уйти к себе, она оставляет влажный след на щеке Мины. Приятно? Да. Делает ситуацию проще? Не совсем. Она больше не приходит. Ей стало совсем плохо. К ней никого не пускают. Умрёт, так и не увидев свет? Как её ребёнок? Ок. Целый год она проводит в неведении о судьбе приятельницы. Её всё реже посещают врачи, всё больше внимания уделяя другим. Более достойным. Подающим надежды. В один день она осознаёт, что может пошевелить пальцами. Сразу возвращает внимание. Становится достойной? Возможно. Через месяц она может ходить, опираясь на трость. Но ей всегда кажется, что за ней тащится её мёртвый ребёнок. Оказалось, что Сон Чеён вскрыла себе вены через три дня после их последней встречи. Ок. Ещё через месяц она совершенно свободна — она может ходить. Ей выставляют огромный счёт и выпускают на свободу. Милая пара любезно впускает её на крышу. Ячейка полисахаридов, получается? Она оглядывает город, который видела в осточертелом окне каждый день. Серый, грязный, он отвратительно пахнет и он уже давно мёртв. Все они мертвы. Все они закрыты в стенах. Никто не выйдет из них. Рай, ад, небытиё? Каменные лабиринты не закончатся никогда. Всегда они будут в бесконечных стенах, в темнице собственных мыслей.