Сломанный Меч

« — Ты откуда такой красивый появился, малыш? — Спросили у него. Он нервно потеребил подсумок — старая привычка, ещё со службы в прошлой части. — Из ГДР! Служил там. Пошёл сюда добровольцем. Парни щеголяли в чём попало: укороченные штаны, самодельные жилеты, «афганки» на головах, моджахедские платки от пыли. А он, как последний остолоп, вырядился по уставу — будто парадный манекен. Хоть сейчас на парад. — Гэдээровец! Редкая птица к нам залетела! Пацан, ты чего сюда попёрся? — Отдать долг Родине, — честно ответил он. — Поздновато ты решил долг отдавать, — проскрипел самый старший из всех, — скоро уже уйдём отсюда. После опрятной восточной Германии Афган казался дикарской глухоманью. Эти горы веками стояли неприступными — непокорёнными пиками, каменными лабиринтами. Кому они сдались, кроме фанатиков в чалмах, что плодились в ущельях, как скорпионы в расщелинах? Через год он уходил отсюда, с камнем горечи за ребрами. Партийным шакалам взбрело в голову приручить лохматый Афган и тысячи жизней сложили в пыльную могилу гор. За что? За какие призрачные чертежи на картах, за чьи слюнявые амбиции? В стране было неспокойно». Жон очнулся, будто тело ему вывернули через дробильный станок. Каждый мускул ныл, язык язвила наждаком — хоть эта сухость и кричала, что он жив. Но шип боли, что прошил виски — и внезапно боль рассекла туман, как нож масло. Он лежал, закутанный в хлипкое одеяло. Полумрак лизал стены, а единственное окно — занавешенное грязной тканью — тускло светилось, как больной глаз. Из угла его насквозь сверлили два лезвия — голубые зрачки. — Проснулся, — пробормотал Хейли, вставая, — как ощущения? Пить и есть хочешь? Первое слово далось невнятно и тяжело. Откашлявшись, он повторил: — Меч. — Меч? — Где мой меч? — И первым делом ты просишь меч? — Хейли снял из-под плаща ножны с Кроцеа Морс и положил их у изголовья кровати, — он цел. Может, воды принести? — Принеси! — Раскомандовался тут! — Заворчал старик, взяв со стола заранее приготовленную кружку воды и поднеся к нему. Руки плохо слушались, но он, пересилив слабость и апатию, взял кружку дрожащими руками. Взял и выпил всё до дна. — Сколько? — Целый день. — Бранвены? — Почти все мертвы. Кроме Вороньей Суки и… — Ты видел её лицо. Ты всё видел, так скажи мне имя. Чего ты боишься? — И Азэми, — не ясным тоном закончил Хейли, вглядываясь в Жона, — всё хорошо? — Всё хорошо? Ты думаешь, что всё хорошо? — Это был риторический вопрос, мальчик. — Уходи, Хейли. Мне нужно побыть одному. Хейли не сдвинулся, продолжая сверлить его подозрительным взглядом. — Хейли, уйди. Прошу. — Нам нужно о многом поговорить. — Свали нахуй, Хейли! Он ощутил горечь ненависти где-то внутри — краткий всплеск, но его хватило, чтобы разорвать апатичную пелену. Старик затаил обиду, Жон это понял по резкому хлопку двери, когда тот уходил. Он остался один. Наедине с тишиной и воспоминаниями. Ненадолго. — Ты кого нахуй посылаешь, маленький пиздёныш! — Ворвался Хейли обратно, кинув на него гневно кудахчущего петуха. Перья взмыли в воздух, а дом оглушило кудахтанье разъярённого потомка древних ящеров. Жон выкинул петуха в окно, и тот полетел, сметая шторы, чтобы вернуться, желая «отомстить», но полетел вновь, уже в сторону двери. На сей раз птица не стала затевать новой схватки — с оглушительным криком возвестив всему белому свету о преступлении, умчалась прочь. Он снова почувствовал боль после таких телодвижений. — Больше так не делай, старик. — Не буду, если будешь следить за своим языком, мальчишка, — Хейли подошёл ближе, — голодный? — Да. Есть что…? — Сейчас принесу, а ты лежи. Арк прислушался к себе. Аура восстановилась в полном объёме, ничего не сломано, несмотря на такие кульбиты. Чудо или же…? «Магия?». Старик поставил перед ним тарелку с наваристым куриным супом, добавил пышные ломти хлеба и лёгкий салат с дольками варёных яиц. — Всё что смог выторговать у этих… — он с неприязнью посмотрел на дверь, — мистралийцев. — Лучше, чем ничего. Жон, едва закончив трапезу, откинулся на спинку кровати и встретил взгляд Хейли, который всё ещё не уходил. Наставник молча смотрел на него, сверлящим пристальным взором. — Что с остальными, старик? — Урицуки ушли, забрав тела павших. Охотники остались — очищают территорию от полчищ Гримм, хлынувших сюда волной. Тургус молча покинул нас с телом Алтана. Из Мицуруги выжил единственный, и то лишь благодаря нам. Теперь он в соседнем доме под присмотром охотников. — Надо возвращаться в Ансель, как можно скорее, — сказал Жон, — мы должны послать весточку в Гильдию, Главнокомандующему, военным — кому угодно. — И что же ты им скажешь, Жон? — С ленивым интересом спросил старик, — что у Бранвенов целая Дева на побегушках? — Две. — Что две? — Не понял старик. — Две Девы, старик. Их две. Рейвен Бранвен тоже Дева. — Значит, моя догадка была верна, — мрачно пробормотал Хейли, не отрывая от него своего взгляда, — не хочешь ничего рассказать, ученик? — Хочу, — признал Жон, — но не всё. И не здесь. Когда доберёмся до Анселя. Старик скрепя сердце согласился с его доводами, но весь день недовольно косился в его сторону. Лишь к закату Жон ощутил слабый прилив сил в онемевшем теле — но облегчение не коснулось души. Апатия сковывала мысли тягучим туманом. То же мертвенное безразличие охватывало его когда-то — после резни в Гленко, когда магия проснулась в крови, заплатив за силу ледяным бесчувствием. Лишь одно пробуждало в нём хоть слабую искру ярости, заставляя схватиться за рукоять меча. Азэми. «Не время об этом думать», — твердил он себе в сотый раз. Лишние эмоции притянут ещё больше Гримм — а их, по словам Хейли, и так расплодилось в округе тьма. Местные уже винят во всём их. — Ты живой! — Обрадовалась Вальдис, войдя в дом, и немедленно обняв его. Жон равнодушно посмотрел на неё. Следом за ней зашла остальная команда охотников. Никто из них не погиб — обошлись лишь лёгкими ранами и опустошёнными запасами ауры, коих уже успели восстановить и вновь потратить на расчистку от Гримм. — Выглядишь не очень, пацан, — сказал напарник Вальдис, — ну ты и дал там жару. И не скажешь, что первокурсник. — Второкурсник, — поправил Киан Ноктюрн, — но ты прав. Анселец почти добил ту суку из Бранвенов. — Которая… Дева? — Внесла слово Эйви Айронхайд. — Да, — подхватил лидер команды, — Дева? Я не уверен, но те вещи, которые она творила, не похожи на Подобие — слишком разнообразное. Дерево, огонь, щиты способные защититься от пуль и ракет. — И что вы будете делать с этим знанием? — Индифферентным тоном спросил Жон. Все четверо переглянулись меж собой, ведя молчаливый диалог, пока за всех не ответил Ноктюрн, как лидер команды: — Сказать то мы скажем… в Гильдию. Но боюсь, нас обсмеют, попробуй мы заикнуться о Девах. Так что информация ограничиться лишь о двух могущественных пылевых пользователей у Бранвенов. И то, нам придётся много врать и выкручиваться, как мы узнали эту информацию. Было бы лучшим вариантом, если это сделает твой наставник — он то директор целой школы, авторитетный человек. — Он скажет, — сказал Жон. Хейли рядом не было — решил поинтересоваться «не сдох ли ещё Мицуруги», — что с пленными? — Почти всех забрали Урицуки. Обещали, что вернут к родным. — А вы нашли того, кого искали? — Да, — мрачно ответил Киан, — он жив, но боюсь, не совсем в порядке. — Я видел в казематах одного парня, гражданского, — начал Жон, и внезапно закашлялся. Во рту резко проявилась желчь, которую захотелось сплюнуть, но он сдержался. Не при всех, — его пытали до смерти. Те, кто это сделал, получили сполна, но стоит узнать его личность… или хотя бы сделать фото, чтобы её определили. — Мы вынесли только трупы тех, кто участвовал с нами в штурме, — задумчиво ответил Киан после недолгого молчания, — но мы сходим туда ещё раз. Боюсь, про мёртвых пленных мы в спешке забыли. — Спасибо. — Слушай, а ты случайно тоже не Дева? Я просто видела, что ты то огнём покрывался, то красными линиями сверкал. — Нет, — только и ответил Жон на вопрос Вальдис, смотря на красные линии на её теле, — я точно не Дева. — А давай проверим! Ну-ка снимай портки, может ты девчо… — Вальдис поспешно увел её напарник. Доспехи испорчены до неузнаваемости. Автомат разнесён в щепки. Броню ещё можно восстановить — правда, ценой немалых расходов. С автоматом иначе: от огнестрела остался лишь хлам. Однако Кроцеа Морс остался цел — а это главное. — Мы заберём его с собой, — твёрдо сказал Жон, глядя в глаза Хейли, — охотники уйдут утром следующего дня, и мы следом за ними. Кто будет приглядывать за ним — местные? Они и так винят нас во всех бедах. — И на чём ты его повезёшь? — Поинтересовался Хейли. Мицуруги лежал на кровати, безмолвно уставившись в пустоту. Бинты плотно обвивали его тело, а лицо, искажённое скорбью, говорило красноречивее слов. Он потерял братьев — и эта боль перевешивала даже рану от Вороньей Суки, едва не отправившей его вслед за ними. — Надо будет, на спине понесу. — Смотри, спину не сломай от доброты. Он жив, через неделю уже даже ножками двигать сможет. — Мне не хочется его оставлять здесь, — признался Арк, — посмотри на него, он нам даже слово не сказал. — Хорошо, возьмём, — махнул рукой Хейли, — я даже оплачу буллхед до Анселя, но только если мы доберёмся до Бейфонга. Но если хочешь, можешь вызвать буллхед и до сюда, но стоить это будет очень недешёво. Потянешь? Жон мрачно стиснул зубы. Старик бил точно в поддых — туда, где кончались средства. В Кае Сегментата они нашли лишь жалкие крохи: горсть Пыли да пару потрёпанных бумажников. Деньги отдали Урицуки и Ундэсу — пусть похоронят павших, как подобает. Мэдока Мицуруги получил свою долю молча. Не попрекать же раненого горем. Охотники честно отказались брать Мицуруги. Неважно, личная неприязнь или нежелание тащить мёртвый груз. Жон не собирался бросать самурая на произвол судьбы. — У местных есть старый грузовик. Я договорюсь с ван. Деньги за топливо у меня есть. Хейли промолчал. Хмурый Жон покинул пропахший кровью и бинтами дом, не оглянувшись на наставника. Жон быстро договорился с ван, объяснив причину. Однако водитель был непреклонен: ни её уговоры, ни обещание сопровождения дозорного обратно не подействовали. Даже оплата за топливо и денежное вознаграждение не сработали. — Значит, подождём, — только и сказал Жон, — когда он хоть немного двигаться начнёт. — Упёртый ты дятел, — только и ругнулся Хейли, но настаивать не спешил, — ты хоть в Ансель, мелким отписался? — Кое-как смог написать. Связь здесь дерьмо. — Добро пожаловать в жопу Мистраля. Охотники ушли, тепло попрощавшись. Прошло несколько дней, и Жон даже вышел в поле — убить пару Гримм. Его аура работала безотказно. Подобие работало по-прежнему, будто ничего не случилось. Жон напрягал волю, представляя красные линии, исходящие от него, — но в ответ была лишь пустота. Жон хотел расспросить Хейли о том, что это был… за приём, способный формировать такую могучую конструкцию. Но смотря на раздраконенного ожиданием старика, промолчал, отложив это на другое время. Мицуруги смог встать на шестой день. До Бейфонга они добрались пешком по Императорскому Тракту с трудом: на полпути их подобрали военные и довезли до города. На вопросы благоразумно ответили заготовленной легендой про очистку территории и ранение товарища. Отделались лишь проверкой документов. «Повезло». Когда они на обещанном Хейли буллхеде добрались до Анселя, Жон немедленно повёл замкнувшегося Мицуруги в больницу к Мишелю. Хотя можно было оставить его в Бейфонге, но Жон не раздумывал: Мицуруги выглядел совсем плохо. — Я отправил весточку к этим умалишённым, — сообщил Хейли, — предупредил, что он у нас, лечится. Надеюсь, они не припрутся сюда. К Ноэда тоже… — А про остальных Мицуруги? — Жон проигнорировал последние слова старика. Сегодня он удалил любую запись об Азэми на волонтёрских сайтах. — Ничего не сказал. Пусть Мэдока сам объясняет, почему они погибли. Мне, знаешь ли, не упёрлось общаться с их главой. Все Мицуруги ёбнутые на голову. Хейли сплюнул на землю и тут же вытер слюну сапогом. Жон лишь приподнял бровь — очередная странность старика. Тот объяснял это каким-то мантлийским офицером с любопытным Подобием. Вокруг были лишь могилы — Жон пришёл навестить их безмолвных жителей. В очередной раз молчаливо извиниться. В этот раз у него появилась ещё одна причина это сделать. — Я никогда тебя не спрашивал старик, но как давно ты знал об Азэми? До того, как мы оказались в том поселении? Старик насторожился. — Я узнал об этом за несколько лет до смерти Николаса. — И ты не сказал отцу? — Да. — Почему? — Аяме сильно просила не говорить. Не хотела терять её — ведь Николас бы точно пришёл туда и забрал внебрачную сестру. Думаешь, Ноэда его бы остановили? — И ты согласился на это? — Равнодушно бросил Жон обвинение, — я уверен, ты знал, какие там нравы. Я уверен, ты знал, что у Аяме с головой что-то не в порядке. И ты промолчал. — Да. Не совсем всё знал, но я промолчал. Потому что это не моя дочь, а Аяме. Я… — Помолчи и на этот раз, старик. Просто помолчи. — Не затыкай мне рот, мальчишка. Ты упрекаешь меня в молчании, а сам вытворяешь неведомую хуйню. Не помню, чтобы учил тебя выворачивать спины и кидаться мёртвыми телами под ракеты. Не помню, чтобы учил тебя чувствовать Дев и даже пользоваться их возможностями. Думаешь, я не заметил в спешке боя? Жон видел, что со стариком не всё в порядке после Каи Сегментаты. Видимо, вид Азэми в вороньих обносках задел и его. Но Жон всё равно бросил фразу, которая выведет Хейли из себя. Из глухой вредности, проросшей сквозь апатию. — Озпин сильно просил не говорить об этом. — Ах ты! — Старик его ударил. Прямо по лицу, — не упоминай при мне этого припизданутого! Зачем ты вообще с ним связался? — Разве не ты поддержал идею идти в Бикон? — Напомнил Жон. Лицо слегка саднило. — Моя большая ошибка. Отправил бы тебя в Шейд, к Райхан под бок и наделали бы маленьких Жончиков в пустыне! Нет, блять, ещё один Артур Арк! Жон ударил в ответ. Он ненавидел, когда его сравнивают с другими людьми. Особенно, с мёртвыми. Так они и стояли, ауры пылали, взгляды скрестились. Будто и не было долгих лет совместных миссий — лишь два зверя, готовые вцепиться друг другу в глотки. — Что ты будешь делать с Азэми? — Сквозь стиснутые зубы спросил Хейли. — Убью. — Она твоя тётка. — Она моя тётка, — согласился Жон, — и? — Что, даже не попытаешься уговорить её бросить это дело? — Я просил, Хейли, уговаривал и умолял в той иллюзии, что она умеет создавать своим Подобием. Мне дали чёткий ответ и дважды переспрашивать нет нужды. — Девочка втюрилась в тебя. Мог бы сыграть и на этом. — Ты слишком легко об этом говоришь, старик. — Этот вариант был бы лучше, чем то, что произошло в крепости. — Всё равно нет, — Жон резко отвернулся, прервав поток ауры, манящую Гримм, — к добру бы не привело. Убежала бы, поняв, что чувства безответны. Так зачем обманывать? Зачем ломать комедию? Правда сейчас — лучше лживой пилюли потом. — И что дальше? Будешь её искать? — Искать? Разве у меня есть время её искать? Мне нужно кормить и обувать шесть маленьких девочек, старик. И драться против обоих Дев смерти подобно для меня. Нет, сейчас я не буду её искать. Он вынул из подсумка маленькую шкатулку — ту, что принёс Кайоши Ноэда. Внутри было письмо, обёрнутое бусами; на каждой красовалось вырезанное имя «Аяме». Последний подарок деда старейшине из Ноэда. «Мальчик, я знаю, ты ищешь её. Верю, что она жива. Знаю это материнским сердцем и знанием её сил. Найди её, позаботься о ней. Она последняя драгоценность, что оставил мне в этом мире Артур». Под взглядом Хейли он достал зажигалку, и письмо обратилось в пепел, разлетевшийся по кладбищу. А бусы… их он положил перед плитой Артура Арка. Пусть дар вернётся к тому, кто подарил его ей. — Извини старик за тот удар. — Прощаю, — прогудел Хейли, — и ты тоже извини. Старый я уже, давно перегорел от всего этого дерьма. Они минуту помолчали, смотря на могилы. Пока Жон всё таки не решился приоткрыть ту завесу тайны, которую мог. — Хейли, помнишь, я говорил тебе, что Жанна Арк обладала теми же силами, что и Азэми? Это действительно так. Она была Девой — первой и не последней в нашем роду. — Кто-то ещё? — Вне всяких сомнений, Роанна Арк тоже. Ирма Арк с Салем Арк, жена и дочь Улыбчивого Ужаса. — Четыре Девы… ебать. — Потомки рождённые Девами и ведущие свои корни от них могут пробудить те же силы… немного, мизер по сравнению с ними, но даже то что есть внушает. — И ты пробудился? Это каким образом? В Биконе? — В Вейле, — поправил Жон, — дальше уже идут подписанные бумажки о секретности, Хейли. — Хорошо, я понял! Но зачем ты связался с этим Озпином! — Не могу сказать, что он желает мне зла, Хейли, — задумчиво ответил Жон, — он странный человек, с этим я с тобой согласен. Без сомнения, манипулятор, но в тоже время… не знаю. Это колодец, в который я не хочу заглядывать старик. «Он сломанный». Страшно смотреть на таких. Для Жона Озпин был зеркалом — закрытым. Откинь занавеску — и увидишь себя. — Что насчёт твоего Подобия? Судя по всему, ты смог прорваться в его освоении? — Не знаю. Красные линии не торопятся выскакивать из меня. — Странное у тебя, мальчишка, всё-таки, Подобие. Прямо как у… — старик резко осёкся и Жон посмотрел на него. А после на приближающуюся фигуру к ним. — Сапфир, — недовольно отозвался он, когда младшая сестра приблизилась, — ты вышла за ворота. Кто тебя выпустил? В руках у Сапфир был настоящий меч — выкованный Жоном под её руку. — Я выбежала через потайной ход, — призналась она, и Жон скрипнул зубами, — я умею защитить себя. — Ты ни разу не сражалась с Гримм, — только и сказал Жон, — не смей больше выходить за стены в одиночку, иначе я выпорю тебя. — Ты меня ни разу не брал сражаться с ними! Как и старик Хейли! — Сапфир ткнула в него пальцем, — и вообще, вы оба злые вернулись и всё секретничаете! Даже Добряк тебя избегает, Жон! Ты обещал что…! Жон буквально пригвоздил Сапфир своим взглядом. В тот же миг аура вокруг него взметнулась –ослепительно-белая, но кипящая яростью. Волна незримого давления обрушилась на Сапфир, заставив её отпрянуть в ужасе. Она почувствовала, как холодный страх сжимает горло — это было давление, неуловимое для обычных чувств, но неумолимо ломающее волю. — Жон, — остерегающее бросил старик, — держи себя в руках! В тот же миг аура схлопнулась, словно её и не было. Жон стиснул зубы до хруста, вновь захваченный волной злости. Но направлена она была не на Сапфир — а внутрь, на самого себя. Младшая сестра застыла, смотря на него широкими, окаменевшими от ужаса глазами — точно оленёнок, ослеплённый фарами несущегося грузовика. — Прости, — только и сказал он, впрочем, понимая, что простого «прости» будет не достаточно. Не в случае с Сапфир, — насчёт Гримм, я отведу тебя с ними сражаться позже. После того, как я съезжу в Мистраль с близнецами. Сапфир сглотнула и продолжала молчать. — Что насчёт того почему мы с Хейли такие злые… — он достал свиток и открыл фото Азэми. Что же, он хотел рассказать сестрам о своей тётке тогда, когда он найдёт её и приведёт сам. Возможно, если бы поиски оказались бесплодными, он бы рассказал об этом позже. Но судьба вновь повернулась к нему не той стороной своего тела, — это твоя тётя. — Тётя? Двоюродная? — Нет, не двоюродная. Самая что ни на есть родная — она внебрачная дочь нашего деда. Её зовут Азэми Ноэда. — Значит… она — внебрачная сестра нашего отца… — выдохнула Сапфир, и тон ее голоса был непередаваем. Весь гнев и страх минуты назад мгновенно испарился, поглощенный новой, ошеломляющей информацией, — с ней… что-то случилось? — Мы увидели её в рядах пограничных бандитов. Отныне она вне закона и не является… человеком. Не смотри на неё, как на тётю — и если увидишь её, если случайно встретишь… не смей с ней ни говорить, ни пытаться драться. Беги от неё, не раздумывая. Сапфир так и продолжала смотреть на него глупым, непонимающим взглядом. — Разве её… ну, арестуют? Хейли издал фырк. — Поймай её в крупном городе, арестуют. Но пограничье совсем другое дело, Сапфир. — Но разве она не наша тётя? Может, она отсидит свой срок и вернётся к нам? Одумается? «Боюсь, её ни одна тюрьма не удержит». — Нет, не одумается. А теперь, иди в город — Хейли проводит тебя. Заметив вдалеке стремительно приближающуюся стаю Беовульфов, Хейли резко схватил Сапфир за плечи и потянул обратно в город. Жон стоял неподвижно, его взгляд впился в набухающие черные точки; пальцы рефлекторно обхватили рукоять Кроцеа Морс. Он не был глух к словам Азэми. Они преследовали его всю неделю, навязчиво всплывая в памяти. Волшебник и Ведьма. Эти имена — или прозвища — заставляли даже Дев бежать без оглядки. Страх витал вокруг них незримым облаком. «Ты выбрала свой путь, Азэми… Но мне — некуда бежать. Мне — нельзя». Культисты могут управлять Гримм. Что если… Первый из Беовульфов ринулся на него, извергая слепую ярость, ту самую ненависть ко всему человеческому. Волчьи когти взметнулись вперёд, но Кроцеа Морс лязгнул — и рассек лапу пополам. В следующее мгновение клинок вонзился в мерзкую плоть у шеи, и чёрная кровь хлынула фонтаном. Что если в ту ночь им всем вынесли смертный приговор. От уже убитого и поглощённого Гримм отца до маленькой Виолетты. Меч вспыхнул белым и рассёк очередную тварь пополам. Волшебник или Ведьма? Скорее всего, Ведьма. Но Волшебник вызывает вопросы. Среди расплывающихся черных тел Жон уставился на дальний горизонт, где застыли бескрайние леса и холмы. В сердце вздымалась очередная волна злобы. «Я их всех убью». Андриаполь встретил его привычной суетой провинциального городка на перекрестье железных дорог, но теперь всё изменилось. Баннеры лезли в глаза со всех сторон, а улицы гудели от непривычной толчеи. Виной тому — нахлынувшие «на отдых» столичные жители, от которых буквально не продохнуть. — Не отходите от меня ни на шаг, — настоятельно потребовал Жон, видя, как близнецы алчно озираются по сторонам голодными глазами. Мир их до сих пор ограничивался Аргусом да редкими вылазками в Мистраль с отцом на буллхеде. И теперь огромный, незнакомый Андриаполь казался им самой настоящей «Ремнант Инкогнито». Идущий следом Мэдока Мицуруги лишь хмыкнул в ответ. Теперь он был облачен в футболку с оскалившимся кроликом — подарок Арка, ведь его собственная, старая одежда самурая пропиталась кровью и была изрешечена дырами. Осторожно ступая по улицам Андриаполя, Мэдока следовал за спутником, надеясь в этом городе отыскать своих родственников. — Здесь должен служить мой дядя. Если я его не найду, свяжусь с главой. Деньги у меня на дорогу есть, не переживай за меня, гундзы, — ответил ему тогда Мицуруги. Целую неделю он пролежал в больнице у Мишеля. Когда же, наконец, вышел, то сразу пришел к Жону и, стоя на пороге, произнес лишь одно слово: «Спасибо». Однако близнецы тут же принялись донимать и его, и Мэдоку, требуя рассказов о близнецах Мицуруги. Их напор вызвал у старшего брата лишь усталость, а у самурая — искреннее недоумение. — Ты останешься здесь? — Жон снова задал вопрос, балансируя с гигантской сумкой. Её содержимое — детали первого костюма — громоздилось внутри. Мэдока без слов добавил вторую, полную таких же частей для второго. «Непросто было…», — признался себе Жон, окидывая взглядом плоды своих трудов. Но любая усталость испарилась при виде безмерно счастливых близняшек. Результат превзошел ожидания. — Да, — Мэдока прошёлся рукой по своей футболке, — даже не хочу объяснять дяде, почему я в этом. И… спасибо, парень. За всё. Теперь Мицуруги будут знать, что в Анселе живёт достойный рубака, с которым можно хоть в огонь, хоть на орду Гримм. — Ты расскажешь всё своему главе? — Молчать я не собираюсь, — Мицуруги посмотрел на подслушивающих близняшек, — скажем так, он знал, куда мы и на какой риск идем, и благословил нас на это дело тайно. Пусть старейшины сосу… кхм, в общем, идут в задницу. — Бывай, ещё встретимся! — На прощание махнул ему рукой Жон. Мэдока же ответил жестом боевого прощания Мистраля: раскрыл ладонь веером, будто осенний лист. И Жон, не сговариваясь, повторил этот знак следом. Доведя близняшек до их купе в поезде в Мистраль, Жон закинул сумки на верхнюю полку и привалился к окну, обессилено прислонившись лбом к прохладному стеклу. Николь и Майра тут же погрузились в свои свитки, а он лишь смотрел, как перрон за окном медленно начинает плыть мимо. — Жон, может, послушаешь музыку? — Предложила ему Николь, подвинув к нему свои накладные наушники, — ты такой грустный в последнее время. — Давай, — кивнул Жон, доставая свиток и подключая его к наушнику. Затем он решил поискать кое-что, что давно не давало ему покоя: «Эхо Горького Сна». Раньше он просматривал лишь фрагменты из пояснительных записок к этой книге, в основном интересуясь иллюстрациями доспехов. Но некоторые попадавшиеся на глаза отрывки странным образом продолжали тревожить его, оставляя в душе необъяснимый след. В наушниках зазвучала музыка — Жон зашел в плейлист близняшек из их соцсети. Собственного у него просто не было: некогда было его создавать. «Истинное имя его сокрыто в скрижалях забытых времен, сожжено в пламени костров. О происхождении Палача шепчутся лишь ветра пустынь, да тени руин Восточной Империи — некогда великой, ныне обращенной в прах. Говорят, рожден он был на окраинах Мистраля, где земля стонет под тяжестью проклятия Гримм, а небо режет горизонт бесконечных лесов. Но даже те, кто копошится в архивах Серебряного Ордена, не смеют утверждать; их знания — паутина из полуправд и догадок. А вот старые волки Злобоглазого Легиона, чьи взоры видели Чудовище в человеческом обличье, клянутся грозными голосами: плоть Палача — плоть Горного Королевства. В его жилах — лед вековых вершин, в чертах — грубый след древних рун, что высекались на коре Изумрудного Леса, когда мир был юн. Лик его, будто вытесанный из злобы, несет печать великого рода. Но кто дерзнет искать правду? Истина о Палаче сгнила в гробу Золотой Эпохи, и лишь эхо его деяний, словно звон проклятого колокола, гудит в костях Ремнанта». Боль… (боль), Сжигает мою душу и тело. «Он был последним в своём роду, — прошипел Зелёный Плащ, голос его, словно ржавые цепи, скрипел из глубины Долгого Сна, — род его поглотила Вечная Война. И он пал… Но не смирился. Вырвал у Пустоты её тайну — владычество над тишиной за гранью. И возвращался… не человек — призрак в броне из собственного гнева. Чтоб раздавить тех, кто наши жизни вписывал в свитки судеб чернилами из крови. Тень на стене за спиной Плаща изогнулась, повторив оскал, которого не было». Ненависть… (ненависть), Смывает всю слабость и веру! «Рогатый Царь — воплощение первобытного ужаса, чёрная плоть, пропитанная ядом тысячелетней ненависти. Его глотка изрыгала речь, от которой трескалась земля и стыла кровь в жилах. В битве, что расколола и опалила долины Вейла пеплом отчаяния, он противостоял Семерым Магистрам Ордена, насмехаясь над их силой. — Палач! — Гремел его голос, — его приход предрекли, когда ваши предки ещё ползали в грязи. Безумие Волшебника и Ведьмы, их бесконечная слепая вражда, породила не просто чудовище — Палача. Он стал тенью, длиннее самой смерти, воплощением возмездия, что человечество выковало в горниле страданий. Каждый шаг Палача — эхо сожжённых деревень, каждое дыхание — свист плёток, под которыми стонали невинные. Он судья. Он — предфинальное слово в приговоре для этого мира». Гримм вонзился когтями в моё сердце, Ты! Глядишь в лицо смерти… Война! — Простите, вы будете что-нибудь брать? — Спросила у него проводница, на что Жон отрицательно покачал головой. Близнецы тоже не стремились уговаривать брата что-то купить. Он вернулся к чтению, поставив странную песню на повтор. «Его не удерживали корни или обязательства. Тень Бедствия тянулась за ним через всю Восточную Империю — от молчаливых Белых Степей до Ромуланских твердынь. Лезвия гор Вейла резали небо, ледяные пустоши Атласа выли песни забвения, а пески Вакуо хоронили надежды. Ходили шепоты, что даже Менаджери, пристанище зверолюдей, склонилось перед его стопами. Он познал клинки и когти раньше, чем жизнь. Смерть забирала его не раз — то небрежным ударом, то медленной агонией, — но всегда выплевывала обратно, словно ядовитый плод. Пустота смыкалась над ним, даруя мнимый покой, а после отторгала, оставляя шрамы на душе. И так длилось, пока дороги не привели его к ним. Они звали себя Слугами Гнилого Яблока». Сброшены маски иллюзий и веры, Ярость врывается в кровь темным зверем. «Палач, окутанный кровью, вырвал голову Тени — кровавый трофей, что застыл в немом крике. Древний клинок пронзил её и поднял к небу, где мертвые звёзды взирали безмолвно. У ног его, в луже чернеющей жижи, покоилось тело старого владыки: плоть, изъеденная временем и предательством, теперь навеки срослась с холодом земли. Железноногий, первейший из его соратников, возвысился над поверженным исполином. Герой Великой Войны, некогда кованный в горнилах жестокой бойни, теперь был лишь грудой искалеченного чёрного металла. Культисты Гнилого Яблока снова и снова забирали жизнь у Палача. Но его руки неизбежно сомкнулись на их глотках — и души их стали данью Мести. Он забрал их жизни. Но его путь лежал на север. Пустота забирала своё». Вечность пропахла кровью и серой, Вот мною избранный путь! «Палач начал свой кровавый путь в белоснежной тайге и бесконечных снегах Севера, скрываясь от преследующих его слуг Волшебника и Ведьмы. Он появлялся у шахтёрских посёлков, где, видя жестокость северян к зверолюдям, безжалостно вырезал охранников. Фавнам же бросал выбор: принять смерть или обрести свободу. Среди вековых лесов Палач столкнулся с древним зверем — седым Волком, столетиями бродящим по снежным чащобам. Северяне, дрожавшие при его упоминании, звали чудовище Кромешником за привычку нападать на путников в кромешной тьме. Но Палач укротил исполинского зверя, и тот покорился его воле. Волк, размером с коня, позволил воину оседлать себя, став тенью, сливающейся с ночью, и когтями, разрывающими тишину тайги». — Ваши билеты, пожалуйста! Показав билеты, свои и сестёр, кондуктор ушёл, оставив их купе в покое. Сёстры продолжали копаться в свитке, иногда посмеиваясь меж собой и шутя. Жон же ушёл в другой мир — жестокий, беспощадный и оттого, так похожий. «Перед тем как клинки скрестились, Милорд открыл Палачу изнанку мироздания. Обнажил вековую паутину Вечной Войны, где даже цивилизации становились прахом под жерновами эпох. Рассказал о битвах без побед, о реках крови, что столетиями питали мертвые земли. И предложил выход — вступить в ряды Культа, стать мечом Ведьмы, чья тень уже накрывала половину Остатка. Но в глазах Палача вспыхнул не интерес, а холодное пламя — ответ, который не требовал слов». Я вне закона, я вне традиций! Меч живой сталью в руки вцепился. «Милорд завлёк Палача в глухое северное ущелье, где из расселин в скалах сочилась Чёрная Кровь — густая, как смола, субстанция древнего проклятия. Из её пульсирующей массы рождались Гримм: чудовища с клыками из костей, мгновенно превращавшиеся в послушное орудие против Палача. Бой длился вечность. Доспехи воина треснули, легендарный клинок раскололся о броню порождений тьмы, но Палач, истекая яростью вместо крови, снова и снова вставал из-под горы трупов — чтобы добраться до Милорда. Когда же силы почти иссякли, Палач совершил последний рывок. Его пальцы, обнажившие кость, впились в горло кровного врага. Сквозь вой ветра и рёв Гримм они рухнули в кипящий бассейн Чёрной Крови. Милорд успел увидеть лишь оскал — нечеловеческий, лишённый всего, кроме жажды возмездия — прежде чем тёмные воды сомкнулись над ними». Сердце забилось бешеной птицей, Чувствуя Пустоты суть! «Милорд погиб мгновенно. Палач — вслед за ним. Чтобы воскреснуть. И снова погибнуть. Время его агонии в Чёрной Крови не измерить человеческими мерками — часы или года, всё смешалось в вязком хаосе. Но однажды чёрная ладонь взрезала тьму ущелья, и на свет восстало Нечто. Плоть, сросшаяся с Проклятьем. Глаза, вобравшие ненависть Мира. Тело, ставшее воплощением самого Бога Тьмы. Красные глаза открывают взор, и мир кровоточит. И Пустота окончательно забрало своё». Боль… Сжигает мою душу и тело! «Палач уничтожил непокорных слуг Гнилого Яблока, а остальные присягнули ему, как Злобоглазому — так они прозвали своего нового владыку. Тот, опираясь на право крови и силы, захватил власть в Культе, потребовав отречения от Ведьмы. Могущественный Фанатик объявил его Богом Возмездия, призванным дать человечеству силу для расплаты с Близнецами и их творениями». Ненависть… Смывает всю слабость и веру! «Взор Палача обратился к Восточной Империи, погружённой в хаос предательств и распрей. Пограничные кланы рушились. Охотники гибли, поселения пылали под натиском орд Гримм. Вернувшись в родное селение, он встретил Зелёного Плаща и открыл ему жестокую правду. С той встречи в жилах Плаща застыла одна цель — вонзить клинок в сердца Волшебника и Ведьмы, а их головы поднять как знамя мести. Мистраль полыхал в огне. Палач явился не один: за ним стелилась тьма его воинства — самурайские кланы, склонившие перед ним клинки; кочевники, ведомые последним потомком Великого Хана; Ромуланские изуверы под знаменем Гусиного Пера; падшие охотники, предавшие клятвы солдаты… И сама Ненависть в облике Гримм. Кровавое Лето обрушила ворота и стены столицы. Железноногий выкосил остатки верных Мистралю защитников, а Зелёный Плащ обезглавил сильнейших глав столичных семейств. Финальным аккордом стало убийство Директора-Предателя: Палач растерзал его тело и швырнул на съедение Гримм под дикие крики своей армии. Так пал Мистраль. И возникли ростки Царств, что станут проклятием для всего Остатка. Царства Гримм». Гримм вонзился когтями мне в душу, Зло выходит наружу! «Весь мир содрогнулся, узрев жестокость Палача. Но нашлись те, кто узрел в нём надежду на завершение Вечной Войны. Из Диких Земель Анимы явился Рогатый Царь — склонил рога перед Злобоглазым, повергнув к его стопам орды чудовищ и клятву. Из болот вышла Старуха: вручила Палачу реликвии древних династий и свои чудовищные творения, шепча заклятья веков. А из морских глубин вырвался забытый ужас — Корабль-Гримм под чёрными парусами, ведомый Капитаном-Клятвопреступником. Так рухнули старые границы, и мир замер в ожидании. Первой, испившей чёрной крови Палача, стала Кровавое Лето — владычица его сердца. За ней последовали Зелёный Плащ, Гусиное Перо, Железноногий и Последний Потомок. Их воины, сокрушив прежние титулы и стяги, подняли единое знамя — чёрное полотнище с кровавым оком. Так родился Злобоглазый Легион, а Гусиное Перо вознёсся как первый Чёрный Легат — живой символ новой эры». Страдания стали верой и целью, Черная Кровь вновь бежит по ступеням! Перед глазами промелькнул особенно красивый пейзаж и близнецы, будучи на позитиве, незамедлительно сфотографировали его. Летний Мистраль был действительно красив. По-своему. «Атлас сжал карающий кулак — армии из стали и плоти высадились на берегах Аргуса, рванув маршем к пепелищу Мистраля. Но Палач не ждал. Он двинулся навстречу, уже видя победу в сжатом кулаке. На поле битвы у Красных Холмов восстал Мёртвый Разум — предательский клинок в длани Палача, пропитанный Чёрной Кровью и клятвой Тёмному Богу. Он крушил атласианские орды, обращая сталь в прах, а плоть — в пепел. Так из горнила войны вспыхнуло Второе Бедствие — и мир вновь застонал». Мыслей обрывки взлетают метелью, Остаток покачнулся — он твой! «Культисты Чёрного Солнца, пав ниц перед Кровавым Летом, выкрали из священного хранилища Меч. Они вручили клинок Палачу, провозгласив его Тёмным Ликом Солнца, а сами — разорвали последние узы с Ведьмой, предав её имя забвению». Пылающий мир лишь твоим стал по праву, Оружие — ты, битва — забава! «Атлас горел в борьбе с Мёртвым Разумом. Летающий город упал вниз, погребя под собою прежнюю столицу». «За последними скитальцами, безымянными тенями, что дрейфовали сквозь ледяное дыхание полярной ночи. За царствами, обращенными в прах, чьи распавшиеся троны поглотила вечность. За осколками цивилизаций, чей славе не суждено было пережить даже собственных руин. За флотилиями погибших кораблей, посланных на край света империями, стертыми с карт памяти человечества… И за гранью всего — там, где замирает само время, — простиралась мерзлота. Белая пустыня веков, где вечность сплелась со льдом в немой поединок, а звезды глядят в бездну, словно в заиндевевшее зеркало забвения. Но белая пустыня не была пустой. Свет Чёрного Камня погас, но его эхо прокатилось через весь мир. То, что услышало это эхо, не было ни человеком, ни богом. Оно было Голодом, которому не было конца. Медленно, как ледник, Великая Чума сменила курс». В крови разливается Бога отрава, И твой бешеный вой! «Ведьма и Палач сошлись на равнинах чёрных цветов. Даже Корона в её руках не смогла укротить чудовище, что скрывалось под человеческим обликом: Меч отвергал власть Короны. Три дня длилась ярость битвы, пока Палач не вырвал артефакт из её чела. Побеждённая Ведьма отступила в свои далёкие владения, с каждым разом убеждаясь: человечество способно породить чудовище страшнее любого Гримм». Боль… «Злобоглазый Легион обрушился на равнины Робена, пробудив забытый ужас Великой войны. Полчища Гримм, чья мощь превосходила всякое разумение, прорвали границы Вейла, хлынув с Великих Болот. Патч оказался стиснут кольцом искорёженных созданий Клятвопреступника». Сжигает мою душу и тело! «Палач обнаружил последнее пристанище Погибели Королевств — древнее существо, которое пережило даже первые цивилизации людей. Его лишь сковали цепями серебра и заточили во мрак. Жертвой пяти тысяч невинных Палач пробудил Погибель. В схватке, где столкнулись их воли, родился договор: не рабство, не союз, а холодный расчёт. Палач жаждал Силы. Погибель — Жатвы. Так начался их танец на краю гибели». Ненависть… «Вейл пылал. Армада чудовищ, ведомая Палачом, пожирала город квартал за кварталом. Пламя Погибели оставляло лишь угли и пепел там, где минуту назад бились сердца тысяч. Палач начал с Дворца Совета — башни самоизбранных правителей рухнули, словно карточные домики. Теперь его взор устремлён к Сияющему Маяку, последнему свету в этом пекле». Смывает всю слабость и веру! «Гусиное Перо перерезал горло Осени, выкрав её силу для возлюбленной. Последний Потомок выкашивал отряды охотников, оставив сто трупов на мокром камне. Зелёный Плащ вырезал целые рода — тех, чьи фамилии пережили эпохи. Даже Волчий Кролик, его брат по клинку, встретил конец в этой бойне. Город стал жертвенником. Каждая смерть — уголь в топке нового мира». Гримм вонзился когтями в мой разум! «Палач обрушил свой клинок на Волшебника, и тот пал на вершине высочайшей из башен. Дракон же, ненавидящий всех, отмеченных печатью Светлого Бога, счёл плоть Бесконечного Человека величайшей жертвой и поглотил её. Затем он растерзал остальных защитников башни одного за другим — пока последним, под сияющими синевой когтями Палача, не пал Ворон». Кровь! Разносит заразу! «Тогда родилась иная легенда. Легенда о Королеве Серебра. Ходили разговоры, будто она самовольно взошла на вершину башни. Шептались, что Волшебник последние надежды возлагал на её силу. Но это утратило значение, когда пробудилось древнейшее противление самой природе Тёмного Бога». Боль… «Вспышка серебряного света разорвала тьму над Вейлом — и Палач, оказавшийся в эпицентре, навеки застыл каменным изваянием». Ненависть… «Застыл. Рассыпался в прах. Исчез, в последний раз слившись с Пустотой, — сама вечность поглотила его, даровав последнее отпущение и долгожданный покой». Мечта… — Мы скоро приедем в Мистраль, — предупредил Жон Майру и Николь. Но Николь не удержалась: опять нацепила шлем Злобоглазого Легиона — массивный, рогатый, выкрашенный в чёрный и украшенный символами красного ока. Алый свет играл в его стеклянных глазницах, а сама она смотрелась под ним одновременно мило и нелепо. — Склонись передо мной, отродье Серебряной Королевы! — Прорычала Николь, взмахивая руками. Жон улыбнулся и снял с засранки шлем. — Эй! — Мы договорились, что костюмы вы наденете, когда пойдём на ваш косплей-фестиваль. — Я хотела примерить шлем! — Ты уже его примеряла. — Я хочу ещё раз! И ты говорил, что мы будем встречать тётю Райхан в Мистрале! — Это будет уже после фестиваля. Из Вакуо путь неблизкий. Близняшки угомонились и занялись собой, а Жон потянулся к книге. Вряд ли он её одолеет — да и когда? После возвращения из Мистраля придется срочно искать подработку. Последние заначки уже пошли в ход… «Погибель, истекая яростью и кровью, отступил. Зелёный Плащ, узрев гибель Палача, в слепой ярости обрушил клинок на беззащитную Королеву — но сестра бросилась в последний отчаянный рывок. Вспышка стали, крик — её рука, отсечённая по локоть, упала. Этого хватило: защитники Вейла, словно выросшие из земли, ринулись в бой. Раненый Зелёный Плащ, получив новую рану, изменившую его навсегда, чуть не погиб. Но легионеры вырвали его из ужаса сражения, заплатив за это десятками жизней. А их тысячи братьев по оружию, изувеченные серебряным пламенем, уже бежали — не люди, а тени, гонимые защитниками города. Над Вейлом прорвались забытые звуки рога павшего ордена. Гримм, объятые страхом, обратились в бегство. Воин Булавы пал, но его жертва изгнала навеки порождения Капитана-Клятвопреступника — и мир вздохнул свободно. Ненадолго». «Война длилась годы: воины Вейла под предводительством Королевы Серебра медленно, но неумолимо теснили легионеров Злобоглазого Легиона из родного королевства. Те, не желая признавать поражение, шли на отчаянные уловки, одержимые фанатичной целью завершить миссию Палача любой ценой. Первым, в ком Гримм обрел второе тело, стал Дозорный. Черная Кровь, чары Старухи, эксперименты Гнилого Яблока — точная причина его превращения осталась тайной. Говорили, он был из тех, кто видел Палача еще ребенком в покинутом селении. Так родился первый одержимый — живое оружие Легиона». «В Вакуо пришли первые волны Великой Чумы — они пожирали любую плоть, оставляя за собой лишь пепел и тишину. Но за ними явились другие. Эти не довольствовались плотью: они пожирали память, камни домов, следы дорог — всё, к чему прикасалась рука человека. Даже руины растворились в ядовитых чёрных спорах, словно их и не было. От городов осталась лишь мертвая плоть земли, дышащая смрадом переваренных и отрыгнутых куч тел. Ценой своей жизни Серебряная Королева угасла, остановив Чуму. Огромная орда пала и рассеялась, но ещё долгие годы остатки армады будут терзать королевства Ремнанта. Не оставив потомства, она породила тысячу воинов — клонов, взращённых в пробирках, чьи жилы наполняла её плоть и кровь. Им суждено было стать щитом против Злобоглазого Легиона, проклятого Чёрной Кровью, и нескончаемого роя Мёртвого Разума. Они звались рыцарями Серебряного Ордена». «Взошло Злое Семя — порождение Палача и Кровавого Лета. Истину открыло Знание: именно ему суждено завершить цель отца и прервать цикл войн, даровав миру вечный покой. Четвёртое Бедствие, что станет Концом Времён. Вскормленный Кровавым Летом, обученный Последним Потомком и Железноногим, познав знания, что истекли от закованного в живую сталь Зелёного Плаща, оседлавший Кромешника в юности — он готов принять бразды над расколотым Легионом. Легионом, чьи сыны забыли цель и дерзают заключать договоры с Ведьмой, основателем проклятой. Мир замер на краю новой Великой Войны — войны всех веков. Её исход определит всё: бытие или гибель самого Ремнанта. Конец Пролога».