Встретимся

      — Олег…       Никакого Олега здесь нет.       Сергей не может пошевелиться. Ему мешает не смирительная рубашка. Он почти физически чувствует острые когти Птицы на своей коже. Его парализовал животный страх. Всепоглощающий. Весь мир сейчас существует для него в одной точке — в янтарно-жёлтом зрачке нависшей над ним Птицы. И том факте, что Олега он никогда не увидит.       Таблетки. Он принимал их послушно, словно верил, что они спасут его от самого себя. Но тот сопротивлялся, рвал изнутри, он чувствовал, видел глазами Сергея, знал, что его пытаются подавить. Даже минуты, часы затишья не давали надежды на то, что Птица покинет разум Сергея. И Разумовский понял: он никогда не вернётся к нормальной жизни. Вернётся… А возвращаться и некуда — нормальной жизни у него не было никогда. Тот всегда был рядом.              Нет… Есть кое-что, за что можно зацепиться. Одна спасительная мысль, которая не дает утонуть в пульсирующей боли и яростном крике Птицы.       — Олег…       Бесполезно… Бессмысленно… Зачем зовешь его?       По телу растекается металлически ледяной страх — он ощущается ещё сильнее, насыщеннее, чем холод от морозящего щеку плиточного пола. Внутри, там, где должно быть сердце, одновременно с этим страхом плавится чужеродный гнев, разрастается и давит на горло. Длинные тонкие пальцы смыкаются на шее, царапая кожу когтями.       Ты знаешь, что его нет… Он никогда не вернётся.       Гнев. Свой, знакомый — и чужой, пугающий одновременно. Привычный гнев, с которым Разумовский умеет бороться, постепенно уступает место животной ярости Птицы, но на самом деле — его, Сергея, ярости. Той, что скрывается в глубине до тех пор, пока контроль над разумом принадлежит ему самому.       Он продолжает лежать неподвижно, слыша уже не у самого уха — внутри, в самих мыслях настойчивый шёпот, переходящий в яростный крик:       — Его больше нет — у тебя никого нет — никого, кроме меня! Я никогда тебя не оставлю. Ни таблетки, ни любая другая дрянь не вырвет из тебя часть тебя самого. Я знаю, чего ты хочешь — я лишь делаю то, что вижу у тебя в голове… что ты прячешь глубоко и не хочешь признать, что это — не я, не чужие мысли, не то, от чего нужно избавиться, а ты. Это мы, мы с тобой. Наша цель. Я всегда буду здесь, и мы вместе выжжем дотла всю грязь этого города!       Разумовский чувствует хватку Птицы на своей шее: достаточно сильную, чтобы вызвать гнев и желание бороться, но слишком слабую, чтобы навредить.       — Ты не сможешь его вернуть. И не нужно. Пойми, единственный, кто тебя никогда не покинет — это я.       Слова звучат уже не внутри сознания, а срываются с губ Разумовского – превращаются из мыслей в реальный диалог.       Диалог Птицы с той частью, которую тот так старается вытеснить.       – Он не покинул, он здесь... Молчи...       – Есть только мы. Он – мёртв.       – Не смей. Ты не заменишь его.       – Я совершенен. Я тот, кто нужен тебе. С другими нужно мириться... С их недостатками...       – Ты жесток. Ты заставляешь меня...       – Я заставляю?! – тяжёлый раскатистый смех вырывается из его груди, заставляя тело на полу содрогаться, словно в припадке, наполняет комнату звоном, отдающимся болью в ушах. – То, что мы делаем – ты сам этого хочешь. А Олег... он тебе не нужен. Мы достаточно сильны, чтобы не прятаться за широкой спиной дружка, а действовать. Зачем он тебе? Хочешь, чтобы он помог, вытащил тебя отсюда?       Разумовский теряет ощущение реальности и контроль над телом. Ледяной пол и смирительная рубашка исчезли – уже нет ничего: ни лица, прижавшегося к холодной плитке, ни ослабевшего тела – только смесь страха и злобы, тонущая в оглушающем шёпоте:       – Мы обойдемся без него. Сожжём это место дотла.       В ответ – молчание. Вслед за ним – последние осознанные слова Сергея перед очередным погружением во мрак, после которого он ничего не вспомнит:       – Я встречусь с ним. Пусть в аду, но встречусь...