аромат белой сирени

белоснежный глянец волос мягко треплет ветер вечерних токийских улиц. бесконечная радужность и цветастость вывесок слепит глаза, пачкает тени в разноцветной палитре. фарфоровые пальцы гуляют по карманам брюк в поисках зажигалки, пока изгиб губ держит меж зубов сигарету. «оставил у гето» — дает понять отсутствие предмета на которое велась охота. — красавица, огонька не найдешь? — обладатель небесных глаз приспускает очки, необычайно обворожительно улыбаясь девушке, стоящей возле бара. парень успешно подкуривает, выпуская клубы дыма в сторону проезжающих гоночных тачек, что разрезают воздух, оставляя после себя свистящий звук, и направляется во двор бара, к дверям с табличками «служебное помещение», мусорным бакам и маленькой энергосберегающей лампочке. валится на качели неподалеку, вслушиваясь в басы, пропитавшие землю, бьющие по ушам, в музыку, что становится громче, когда дверь открывается, в бесчисленные голоса людей, что говорят без умолку о чем то пустом и несерьезном. юноша бросает бычок, тушит его подошвой лакированных лоферов, кидает взгляд на стрелки наручных часов, которые оповещают о шести часах. дверь с табличкой «служебное помещение» распахивается, издавая скрипучий звук, а из нее с томным вздохом вываливается парень в черном. слышатся шаркающие шаги, прерывающиеся в один момент вопросом. — сатору? — беловолосый поднимает голову, переводя взгляд с часов на парня, стоящего напротив в его футболке. качели медленно покачиваются, скрипят, подталкивают сидящего встать. он встает, словно одурманенный бархатистым голосом, который проник внутривенно и теперь растекается густым медовым спокойствием под рёбрами. — мне не сложно забрать свою принцессу сугуру с работы, — хмыкает годжо, запуская руки в карманы черных брюк, откидывает голову слегка вбок, открывая вид на красивый изгиб шеи, остро торчащий кадык, паутинку голубых вен. — а ты я посмотрю романтик, — удрученно выдохнув, гето упирается лбом в плечо парня, вдыхая сигаретный остаток, который въелся то ли под кожу, то ли в рубашку, — ты же бросил — это рядом со мной курили, — годжо даже не пытается придумать отмазку, лишь улыбается внезапной ласке друга, целует того в макушку. от этой нежности у обоих спирает дыхание, щеки отливают пунцовым, глаза загораются призрачной надеждой, реснички дрожат. гето нравится находится рядом с сатору. чувствовать запах мятного шампуня, который они купили вместе, жвачки с арбузом, красного мальборо. от белобрысого всегда пахнет по особенному приятно, от него пахнет домом — долгими объятьями, ночными разговорами, прогулками за ручку. нравится с трепетом касаться фарфорой кожи, боясь испачкать, гладить тыльной стороной руки идеальное, словно нарисованное по всем канонам лицо. нравится смотреть-разглядывать каждое движение, улавливать мельчайшие изменения в мимике, жестах. сугуру чувствует себя зрителем, которому досталась исключительная проходка в музей искусства, в котором единственное и неповторимое произведение — годжо. сатору с детства показывали, что он достойнейший, относились к нему исключительно, баловали вниманием и уважением. он с пеленок усвоил эгоистичные принципы существования, усвоил, что он никому не обязан, усвоил, что единственное правильное мнение — его, а остальные в пролете. годжо не интересовали отношения, ведь он не верил в искренность чувств, юноша шел по жизни с верой, что ему все можно и никто ему не нужен. наверное поэтому он знает, что гето любит острое, а от сладкого у него болят зубы, знает, что он пьет только виски с колой, любимый цвет черный, любит собак с белыми пятнами, боится темноты, поэтому оставляет ночник, засыпает в наушниках, на завтрак ничего не ест, а любимое хобби это выпечка. годжо не уверен, что этот черноволосый мужчина не ломает все его жизненные принципы одним своим присутствием. не уверен, что все это можно назвать любовью, но если можно, тогда… — любовь — страшное проклятие, — шепчет сатору на придыхании, отстраняясь от друга, заглядывая в муть чернильных глаз. — тогда прокляни меня, — слова вытекают медленно и спокойно, гето стоит неподвижно, смаргивая усталость, но белобрысый может поклясться, что видел, как на дне черного агата глаз танцевали черти. годжо замирает, мышцы сводит, а мертвые бабочки болезненно пархают сломанными крылышками, оставляя царапины во внутренней части желудка. каждая клеточка организма чувствует неподдельную эйфорию, такое острое наслаждение. но логика побеждает в этой схватке с чувствами и нарастающим напряжением. сатору трясет белым жемчугом волос, словно стряхивает мысли, хватает друга за руку и ведет в сторону метро. теплый ветерок играет с одеждой, обдувая двух друзей майским настроением, весенними мечтами, разговорами перед сном, прогулками в грозу, принося въедливую сладость запаха рассыпчатой сирени. годжо останавливается, рассматривая белый цветочный куст, не задумываясь ломает веточку. — от сердца и почек дарю тебе цветочек, — беловолосый рассыпается в смехе. — тебе не идет быть таким сентиментальным, — гето подхватывает смешинку друга и они оба стукаются лбами, от чего смеются еще сильнее предупреждающий звук эхом разлетается по комнате, заползая в уши годжо, заставляя того выключить будильник и ощутить, как с приходом нового дня перманентное отвращение, почти навязчивое, поднимающееся изжогой снизу, никуда не ушло. оно мешается с тревожностью, течет вместе с никотином по венам, медленно убивая и въедаясь в подкорку мозга. годжо уже потерял счет времени сколько он находится в этом грязном потоке ненависти и низких желаний. он остался один в бесчисленном ходе мыслей, он снова спит один на большой двухместной кровати, он больше не ест свежеиспеченные оладьи, не слушает музыку по утрам, перестал курить красный мальборо, сменил шампунь на клубничный. его воротит от всего, что с ним было здесь, в тишине этого пенобетонного лабиринта квартиры. гето ушел, бросил, оставил, предал, как собак привязывают в лесу к деревьям, также и он обманул хрупкую эгоцентричную натуру беловолосого. он оставил после себя не только жгучие шрамы и воспоминания, но и черную зажигалку на тумбочке, синюю зубную щетку в стакане на раковине, скомканную в углу серую футболку, помятую пачку сигарет на балконе, сломанную сережку под кроватью и кучу длинных черных волос. это осознание концентрируется разреженным воздухом внутри грудной клетки, разрывая легкие от электрического напряжения. годжо считал, что никто не сможет его согнуть, но тут его и поимели. раздается три неторопливых стука в дверь, сатору взгдрагивает, морщится, трет руками лицо, боится, словно ребенок оставленный без родителей. дорога до двери кажется невыносимой вечностью, юноша бредет, держась рукой за стену, шатается, шоркает ногами об пол. глотку сдавливает невидимый ком, когда парень решается открыть дверь. на дверном коврике лежит засохшая ветка белой сирени. небесная чистота глаз сверкает влажностью. скрежет в грудной клетке похож на начинающуюся простуду. годжо пыльным мешком оседает на пол, а цепи звенят на нем мелодией похороненных надежд.