Барби

в клетке сыро, темно и очень тесно. свисая с прутьев, ощущаю лишь обжигающий холод железа, режущий по светлой коже. холодно, пиздец. впрочем, как и всегда. всех заводят по очереди, но мне не интересно даже посмотреть — одни лица сменяют другие, течение времени, я лишь напряженно жду, пока кто-то осмелится. без драк не обойтись, их не избежать, камерам нужно шоу, мясо, кровь; чтобы мы, как дикие звери состязались по клеткам, выбивая себе место под солнцем — потому что на всех не хватит. хочешь тепло — дерись. и все тут на выебонах, на понтах, якобы самые сильные и не пробивные, а той же Грац про отца скажи — как пятилетка захнычет и к маме проситься будет. через минуту двоих заводят одновременно, девку с каре и какую-то в белой юбке. глаза сами заинтересовано прослеживают за тобой, потому что ноги у блондинки — длинные и стройные, и такие ровные, что становиться интересно — с такими ногами ебало должно быть не хуже. и на самом деле не хуже. красивая. куколка. девочка с бантиками. вся такая яркая, с цветными прядями и пухлыми губами. вытираешь тонкой ладонью слезы с щек, и тебя толкают в другую клетку. жаль, не к нам. ты неуверенно стоишь, потом садишься на ублюдский грязный матрас. на таких тебя, наверное, ебали по три раза на дню, пока ты извивалась и наигранно стонала, хотя на самом деле тебя скорее всего тошнило от самой себя. ты же милая девочка Диана с приятным голосочком и обворожительной улыбкой. у тебя, наверное, так много поклоников. улыбаешься, смеешь, здороваешься со всеми, но я то вижу как тебе страшно, как ты обхватываешь собственное хрупкое тело за плечи и стараешься не смотреть кому-то в глаза. боишься спровоцировать. боишься получить по своему смазливому личику и отхлопотать синяк, и никакая косметика тут не поможет. и ты это знаешь. а потом заходит надзиратель и начинает зачитывать с папки, ломая мое любование тобой. я слушаю, но не узнаю себя — а значит, это можешь быть ты. способна ли ты при такой хрупкой внешности избивать младшего брата? есть ли внутри тебя что-то темное и черное, как среди нас, этих уличных дворняг? или ты такая, как в комиксах и книжках, богатенькая девочка, что спит за толстые кошельки и сосет за щедрость? «испортила жизнь собственной дочке» и у меня подкашиваются ноги. я смотрю на тебя, пристально и открыто, и пытаюсь уловить нервные движения твоих губ, то как ты часто моргаешь и боюсь, что это будешь ты. потому что ты одна из двух тут девок, похожих на мамочек. лишь бы не ты. ну, ты же не такая. и — бинго. я рада, что проебала эту лотерею. это не ты. «…продажа тела» я практически уверена, что это ты. это же твое личное кредо, твое описание, твой лозунг на ближайшие лет пятнадцать, пока тело не покроется пятнами и морщинами, а твои цветные волосы не выпадут. у тебя прямо на лбу написано — малыш, я стою дешевле тех стремных шлюх. но и тут мимо. другие спорят, срутся, меряться у кого больше болт и кто самый крутой, а я смотрю на твои белые чулки и перекрещенные ноги. ты такая нежная. кажется, ты не способна на что-то плохое, но ты здесь — одна из отбросов общества, такая же как мы, в грязной клетке, подобно животному и так же надеешься, что возьмут именно тебя. за красивые глаза. или за умение трахаться часами. ты не знаешь и боишься уехать домой. туда, где тебя снова будет ждать твоя любимая жизнь, полная наркотиков и бухла — ты не хочешь так больше, но не можешь, потому что твоя душа слишком переебанная, отбитая и раскроенная на ласкуты, что заштопали на отъебись, потому что никого в принципе не волнует, что ты чувствуешь — ты всего лишь расходный материал для богатых дядечек, стремная кукла среди барби, недолюбленный ребенок, которого кинули родители — кто угодно, но не человек. и я, как никто тебя понимаю — я такая же. потому что таких, как я не любят — таких бояться, обходят стороной, но никак не любят, даже бабки на лавочке крестятся, когда прохожу мимо. я не пример для подражания, не умная девочка с десятью пятерками в дневнике или может отменная балерина, я для них все — отброс. грязная, отбитая, противная. как и ты. а ты смелая. курить действительно хочется, и ты как по глазам читаешь — встаешь с грязного бетона и убираешь волосы назад. — давай ты меня уебешь, — ты думаешь за всех, наперед, хочешь быть полезной для других, но ты теряешь себя, как ты не видишь. и сразу руки свои тонкие за спину сводишь, пока получаешь лишь слабое касание ладони по щеке. ты просишь «еще» и «сильнее», и хмуришься в недоумение, потому что ты не привыкла получать так мало. тебя пиздили так сильно, что ломали кости и выворачивали кишки наружу, пока ты плакала и просила остановиться, тебя хуярили, наверное, все твои бывшие, потому что ты размениваешься на любого, кто проявит тебе хоть каплю внимания. ты стоишь больше. я же вижу. и ты решаешь показать ей «как надо бить». удар поставлен правильно, ты бьешь наотмашь и все одобрительно орут, поддерживая. не такая уж и хрупкая, как кажется. вам дают две сигареты, а у меня горло сводит, как хочется затянуться. ты улыбаешься, потому что смогла достать покурить для всех и себя, ты гордишься, но твои серые глаза останавливаются на мне. в душу смотрят, отвечаю, прям до дрожи пробирает, пока ты подходишь к клетке и протягиваешь между железных прутьев руку. отдаешь половину добычи нам. я слышу, как твой голос шепчет лысой «покури с той блондинкой» и ты лишь на секунду держишь на мне свой пристальный взгляд. ты читаешь мои мысли и делишь последнюю сигарету. на этом шоу — это стоит больше, чем дохуя. никто не успеваете даже подкуриться, как снова главный лот — еще одна трубочка с никотином, а плата — «покажи сиськи». ты замешкалась лишь на мгновение, а потом снова делаешь себя жертвой и отдуваешься за всех. задираешь топ, оголяя грудь и довольно улыбаешься. я стою позади, но все равно не могу оторвать взор — ты такая смелая и открытая, без принципов и стеснения — интересно, кто сделал тебя такой. поворачиваешься ко мне и улыбаешься, ты довольная и как будто счастливая. но счастье не в том, чтобы тратить себя на других. — ты пялишься на мои сиськи? — ловишь с поличным. — как и все здесь, — камень в твой огород, задеть за живое, раскрыть эту рану еще сильнее и насыпать килограмм соли. ведь ты показала их всей стране, потому что ты — низкочастотная девочка с пробитым клеше проститутки. — я не против, если хочешь смотри, — снова смеешься, задиристо и весело, тебе нравиться когда на тебя обращают внимание, наверное, так ты не теряешь эту маску. а потом ты вновь отдаешь сигу мне. я беру тебя за запястье и веду в сторону, подальше от всех, где мы раскуриваем напополам, выдыхая в потолок. ты куришь вторая, ждешь пока я дам тебе насладиться остатками роскоши, которой в будущем может и не быть. пухлые губы обхватывают фильтр и у меня засасывает под ложечкой. тебе идет курить, идет этот легкий запах сигарет вперемешку с вишней, этот серый дым, и то как выдыхаешь из приоткрытых уст. ты куришь так, будто этому где-то обучают на высшем уровне. я не успеваю понять, когда ты выпиваешь водку. не запивая. и не морщась. ты пьешь все, что тебе всунуть в руки, глотаешь, хапаешь и улетаешь через пятнадцать минут. у тебя стекленеют глаза, плывет улыбка и ты уже не та испуганная девочка — развязно танцуешь, пока тебе поднимают юбку. трясешь задницей, которая к слову так же хороша, крутишься и все пьешь, и пьешь, пока алкоголь стекает по твоей шее тонкими ручьями. ты обнимаешь всех, кто плачет или страдает, но кто обнимет тебя? вижу, как одна из девок бросает в другую клетку алкоголь и срабатывает спускной механизм. все начинают обливать друг друга, швыряться алкоголем и бутылками, хотя это так не по понятиям, что за душу берет. машинально прикрываю твою голову рукой, чтобы на тебя не попало. футболка становится мокрой и липкой, и это не бесит, потому что ты вроде бы в порядке. ты поднимаешь взгляд на меня, ведь ты ниже и меньше, и смотришь так, будто я закрыла тебя от ножа, словно я спасла твоего любимого щенка из пожара или поймала, падающую с высотки, как ЭмДжей. в твое тело как будто запихали жизнь, и глаза горят, и эмоции появились. мне становиться дико неприятно. как с тобой обращались раньше? мне кажется ты на все сейчас готова. и это пугает, потому что ты не должна мне что-то. ты ничего никому не должна. только себе. — только не нужно прям тут мне отдаваться, окей? — я не пытаюсь тебя подъебать или обидеть. просто ты выглядишь именно так. — хорошо, — не споришь, не кричишь, тихо шепчешь, — потом тогда, — и сьебываешь снова пить, потому что принесли водку. ты очень любишь водку. и печенье с миндалем. арахисовую пасту и ненавидишь грибы. но ты все равно их ешь — потому что еду нельзя перебирать. ты думаешь, что проект сможет перемотать твои раны скотчем и они затянуться, но ты слишком поломанная, чтобы что-то исправить. сломанная кукла Барби.

***

вонь стоит ужасная. стухшая еда, разбросанная по грязному полу, мебель сброшенная кучками — все так мерзко, что не хочется трогать. а еще ублюдская форма, в которой тело париться хуже, чем в котле. и все нужно убрать, вычистить, хотя мне — это не нужно, и пока Аыйлаана драит все, что я сказала, я опять нахожу тебя взглядом. ты тоже убираешься, помогаешь своей напарнице, и это всех умиляет, но не меня. я знаю, что ты дрочишь кафель, столы, посуду, потому что у тебя в голове система — быть удобной для всех. и видно, что ты не корыстная и лицемерная, ты правда думаешь, что так правильно. и Мила тоже это видит — поэтому подходит и просить тебя полы помыть, а ты рада, сияешь, снова кому-то помогла. хочется подойти и выбить швабру с твоих рук, схватит и дать леща, чтоб пришла в себя и сняла розовые очки. возишь мокрой синей тряпкой по кафелю, делаешь на совесть, перемываешь два раза, чтобы все идеально было. ебучий синдром отличницы. подхожу к тебе ближе, пока все заняты уборкой. ты не видишь проблемы — но она есть, малышка, и пиздец какая. — не обязательно быть удобной, чтобы всем нравиться, — смотришь после моих слов в недоумение, но не можешь скрыть легкую дрожь в пальцах. ты ничего не отвечаешь. а когда домываешь, один из мужиков выбрасывает котлету на пол. на тот самый пол, который ты надраивала час. я вижу, как стекают прозрачные слезы по твоему лицу, как ты вытираешь их, а потом уходишь в подсобку. никому нельзя видеть влажные дороги на щеках, ты ведь кукла, а куклы не чувствуют, куклы не плачут, куклам не причинить боль. — я вижу, им всем похуй, — хлюпаешь носом, натягиваешь рукава формы еще сильнее, — ну, типа так не должно быть. мне слышен каждый твой вздох и каждый плач. я тебе не мамка, и не буду вытирать твою слюни и сопли, пока ты о чем-то говоришь. потому что это должно стать для тебя уроком, но мне хочется тебя обнять. прижать к себе, и больше никогда не видеть твои слезы. я просто ухожу подальше. нахуй.

***

на детекторе ты опять первая. ты сидишь спокойно, не волнуешься, но когда задают первый вопрос, видно, как ты хочешь плакать. фарфоровое лицо краснеет, и ты снова прикусываешь губу, волнуешься. но ты не врешь, я знаю. ты не выглядишь пиздаболкой, пришедшей за хайпом, у тебя взгляд мертвеца, тусклый и холодный. и мир другой, свой, совершенно не похожий не на чей, отрешенный и брошенный. — вам нравиться, когда вас используют? прямо в яблочко. ты не думаешь, говоришь уверенное нет, а после слышишь сигнал и красный свет. ложь. тебе нравиться. и это правда бесит. раздражает. угнетает. съедает по частям, по сладким кусочкам ненависти, разъедает, как серная кислота. бесит, то что ты даже сама не понимаешь этого. ты отшучиваешься, снова улыбаешься, а мне хочется подойти и содрать это выражение с твоего лица. даже сейчас ты пытаешься защититься, отвергнуть и не смотреть проблеме в глаза. вечно бежишь от нее, надеешься, что опередишь и спрячешься, только душу раскрой — и без слез не взглянешь. когда вызывают меня, я с легкостью иду. за моими плечами — правда, чистая и голая, такая как есть, без прикрас и лжи. — давай, ебашь, родимый, — скалюсь мужику за монитором и откидываюсь на стуле. на первом вопросе ты смотришь внимательно и одобрительно киваешь, когда загорается зеленый свет. ты согласна с мной, но ведь мы почти не знакомы. не смотри так, будто прикрыв тебе голову от шампанского, ты пожизненно моя рабыня. блять, не так. на «тебе нравиться бить людей» ты прикусываешь сгиб указательного пальца, а зрачки начинают бегать из угла в угол. нервничаешь. почему? я не знаю. боишься, что солгу и выпрут? когда звучит «насильственный оргазм в одиннадцать лет» внутри с треском что-то рвется — сердце точно не может — его нет, оно сдохло еще в тех подворотнях на моем районе. от воспоминаний кроет, штырит, желудок скручивает в тугой узел, потому что хочется как никогда отдолбаться и откинуться. зачем, блять. потому что эти мысли разматывают еще сильнее эту душевную пустоту, которая каждый день раздирает, убивает, душит, хуже жгущей петли на шее, когда табуретки под ногами больше нет. меня отпускают. захожу в камеру, сажусь, ты сидишь рядом, а лицо блестит от влаги. до сих пор ревешь. в голове только крутящиеся вопросы снова и снова, и то как теперь с этим жить. на допрос других мне плевать. я не друзей пришла заводить, а за вторым шансом, за единственной попыткой исправить все, найти в себе человека. — я тебя понимаю, — ты кладешь свою руку мне на правую ногу и слегла сжимаешь, при этом пытаешься выдавить эту фальшивую блядскую улыбку. ну, сколько можно? от ладони исходит тепло, кожа моментально нагревается, хочется скинуть чужую конечность, чтобы не было ожога, но твои пальцы — такие манящие и изящные, мелко трясутся. — нихуя ты не понимаешь. правда ведь.

***

мы заселяемся сразу, как выбираемся с тюрьмы. все кровати с подписями, кому и куда, а ты бежишь первая, впереди меня. не успеваю подняться, как ты резко кричишь мое имя. ты радуешься, что мы в одной комнате и кидаешься мне на шею, крепко обнимая. ты легкая и непринужденная. я не трогаю тебя, лишь аккуратно придерживают за талию, не дав тебе упасть. ты кричишь что-то несвязанное и так прыгаешь, как пятилетний ребенок от новой игрушки на день рождение. мне льстит твоего поведение. мы переодеваемся, обустраиваемся, пихаем мятые вещи по полкам, даже не складывая. у тебя их полно, доверху забитый чемодан — куда столько? у меня собой лишь небольшая сумка, самое необходимое, но твои платья и юбки займут половину шкафа. но мне не жалко, хоть весь. ты не знаешь, что тебе одеть и ходишь в белых трусах очень долго. у тебя красивое тело, точеное, подтянутое, словно ты не слезаешь с голодовки. ты не видишь в этом проблемы — считаешь, что люди могут ходить как хотят, хоть голые, ведь мы такие родились. такая хуйня, но вроде в этом есть смысл. ты слишком медленная. уже все спустились на тусовку, бьются бокалами и орут. а я жду тебя, не зная, зачем, ведь мы не подружки, но я тут. это так по ебанутому, а ты хватаешь ярко-зеленое платье и трясешь перед мной. — как тебе? — спрашиваешь. кричащие цвета сменяют друг друга, кажется, что дна у чемодана нет. терплю. ты девочка, тебе можно. — я не шарю в этом. честно. мне без разнице в какой из этих тряпок ты пойдешь, одень ты красную юбку или оранжевый пиджак, на тебе все будешь смотреться. ты же девочка с обложки. — блять, — ругаешься, когда не находишь нужную вещь, — ладно, пойду так. ты стягиваешь с себя топ, остаешься в одних черных лосинах и без лифчика, а я снова вижу твою грудь, и тебе не капельки не стыдно. ты ходишь туда-сюда, в поисках расчески или подводки, не прикрываясь. ты совсем другая, не такая, как они все. губы моментально пересыхают, отчего мокрый язык скользит между ними. в горле застрял этот блядский вкус женского тела, больше сладкий, чем горький, сочный и освежающий. палю на тебя десять минут и пытаюсь отвести взгляд, перестать представлять какого это — трогать твое тело. мы наконец-то спускаемся вниз. ты стоишь возле стола, когда одна из пьяных баб залезает на стол и раскидывает ногой еду. я вижу, как тебе неприятно — ты перебираешь пальцы и это выдает тебя с потрохами. наверное, у тебя строгие родители, которые тебя пиздили и не кормили, но я не знаю на самом деле кто ты — какая из версий настоящая, не наигранная, живая. но ты лишь лезешь следом на стол, аккуратно убирая тарелки и снова танцуешь. тебе льстит, что все кричат и любуются твоей задницей. откусываешь с рук бармена, а мне хочется их ему сломать, а ты такая пьяная, что тебе давно уже пора в кровать. ты пытаешься разнимать драки — и здесь решила выделиться, быть полезной, за что хочется тебя хорошенько приложить о стену. думаешь, что делаешь лучше, но они все лишь пользуется тобой. точно, тебе же нравиться. продолжай играть в этот театр одного актера, продолжай сдерживать слезы и соответствовать образу куклы. хотя, что я хочу от тебя, не получившей никакой любви девочки. там нелады с головой полные. ты на самом деле такая мертвая. ты дышишь, моргаешь, ешь, но это все как на повторяющем механизме. какая ты была раньше, до того как сломалась? но тебя все устраивает. ты грязно и пошло танцуешь, раздеваешься, выкрикивая под песню какие-то фразы и вроде все у тебя хорошо, только ловлю я тебя уже в слезах где-то возле крыльца. ты плачешь на разрыв, захлебываясь мокротой с щек, утыкаясь в розовую толстовку и ищешь умиротворения. устала. я вижу, как ты устала. и как играешь хуево, тоже вижу. сжимаешь мою руку, поднимая красные глаза. и мажешь по губам своими. они мягкие, приятные и теплые. это даже не поцелуй, так — мимолетно, быстро и непонятно. — ты же ведь не такая. и ты понимаешь о чем я. никакая ты не лесбиянка, совсем не тянешь. и поцелуй этот был больше на желание себя убедить, и ты это знаешь, просто признать не можешь, блять. — тебя откуда знать, — обижаешься, отворачиваешь голову в сторону и губы жмешь. — да по мужикам ты, просто обидели знатно, а ты гасишься, не прорабатываешь травму. — да пошла ты. ты уходишь наверх. нам бы грехи замолить, бабушек через дорогу переводить да помолиться, а не вот это все. прости, барби, но я в церкви свечку ставлю, а ты от нее подкуриваешься.