«Я думал, тебе несвойственно плакать.»

      После того, как Дазай отдал единственное, что осталось после Федора – его правая рука, Николай не выпускал ее, держа ее ближе к своей груди. Он сидел на коленях рядом с обломками, где умер его лучший друг.       Николай ничего не понимает. Почему он так расстроен его смертью, если так мечтал о ней? Почему он не может просто взять и уйти? Почему ему так больно, что хотелось кричать на весь мир, как он его ненавидит, словно малое дитя?       Как бы ему не хотелось сдвинуться хоть немного, он не мог. Ноги Николая словно вросли в землю, не желая подчиняться своему хозяину. Не мог оторвать взгляд от обломков, не мог перестать думать об этом, не мог встать. Он ничего не мог.       Федор был бы точно разочарован им, что тот никак не успокоится. Наверное, Дост-кун бы не хотел, чтобы Коля страдал, а желал бы, чтоб тот ушел подальше от этого кошмара, наконец-то обрел свободу, словно птица в небесах, как тот и хотел.       Но ему не нужна свобода, если рядом нет этого человека. Нет того, кто всегда терпел его, слушал каждый "глупый" анекдот, говорил на родном языке и не отказывался обсуждать с ним что-либо.       Казалось, Федор ледышка, тот самый главный злодей из детских книжек или скорее из фильмов ужасов.        И осознание потери самого дорогого в его жизни человека нанёс большой удар. Удар в грудь, в самое больное место, которое как думал Николай, запер навсегда в сердце. Ведь как же долго он стремился к свободе, но почему же он понял это так поздно, что просто хотел внимания? Но только его внимания, этих глубоких, тёмных как мгла глаз.       Николай не знал сколько он просидел на коленях, прижимая руку любимого друга к себе, но для него казалось, что целую вечность. Неизвестно точное прошедшее время. Может прошел час, может два, а может и вообще день. Для него это не важно. Ему сейчас вообще ничего не важно, помимо погибшего друга.       С глаз все нарывались потечь застывшие слезы, но он сдерживает себя. Ведь Николай Гоголь ни какая-то плакса. Он не станет плакать. Даже из-за смерти друга. Он обещает себе это, ведь не хочет казаться слабым, даже наедине с собой и рукой Федора. Даже если, его никто не увидит и не услышит, он не станет плакать. Так говорит сам себе Николай.       Однако он не сумел сдержать свое обещание. Он обманывал себя. Его глаза давно уже стали влажными, и первая слеза упала по его бледному лицу еще час назад. Теперь он отчаянно пытался сдержаться, чтобы не задохнуться от нахлынувших слез. Они текли непрестанно, словно непрекращающийся источник из его глаз. Парень прилагал усилия, чтобы их вытереть и перестать плакать, но не был способен остановиться. Снова он потерпел неудачу. — Прощай, Федор, – печально произнес блондин, спустя долгое время наконец-то вставая и собираясь уйти с места, где умер его друг, – Ты навсегда останешься в моей памяти, друг мой. — Что, прям навсегда? – произнес мужской голос сзади Николая.       С морозной призрачностью и тревогой, пробежали по коже Николая мурашки. Сзади раздался знакомый и такой родной голос, словно вышедший на свет для этого мгновения, и в голове Гоголя проплыли страшные, непонятные мысли в наивысшей близости переживаний.       Николай слышал этот голос множество раз, независимо от манеры – будь то уверенная спокойность, чистый гнев или хищные шутки.       Возникла мысль, что он мог сойти с ума от горя и поэтому кажется этот голос, но он может сдержать этот порыв, поэтому резко оборачивается, дабы понять это галлюцинации или реальность. Блондин поворачивается в том направление, откуда доносился этот голос. — Феденька?.. – слышится из уст Николая шепот полный надежды.       Николай поднимает глаза и видит абсолютно живого человека, помимо отсутствия правой руки.       Этим человеком являлся Федор Достоевский.       Его лучший друг жив. Федор жив. Но.. Но как? Почему?       Он всматриваться в каждую деталь его живого лица. Все та же бледная кожа, его прекрасная ехидная улыбка украшает лицо, а умные, хитрые глаза, цвета драгоценного камня – аметиста, смотрят на него с таким озорством и игривостью, которого раньше никогда не было видно в его глазах. — А кто ж еще? Ты ждал кого-то другого? – спросил Федор, разрушив такое нужное молчание, чтобы прийти в себя. — Нет.. Конечно, нет, – еще одна слеза, но уже скорее счастья, чем горя, течет по его щеке. — Коленька, что с тобой? Ты в порядке? – в его взгляде пропала та игривость и теперь там искреннее удивление. Не такое выразительное, но для Коли не составило труда понять, что в его прекрасных глазах. — Нет, я не в порядке. Ты же умер.. Как я могу быть в порядке? — Разве? – глаза слегка расширились.       Глубоко вздохнув, Федор слегка улыбается и берет в свою целую руку ладонь Николая и приближает к своей холодной щеке, чтобы тот прикоснулся к нему. — Скажи, Коленька, разве я мертвый? — Живой, – на лице блондина появляется улыбка. Все сомнения исчезают, – Но как?.. — Так захотел Он. — Он? — Он, – кивнул. Потом пояснил, – Бог.       Дыхание сбивается. Нет, он же шутит? Или же Федор все таки был прав? Бог в самом деле существует и за верную службу ему, воскресил Федю? — Феденька, но.. — Т-ссс, – приставив указательный палец к его губам, шепотом сказал он, как бы намекая, чтобы тот замолчал, – Не хочу говорить об этом. Лучше скажи, с чего ты вдруг так расстроился? Я думал, тебе несвойственно плакать, – Николай хотел уже повторить свой прошлый ответ, но не успел, – Особенно из-за меня. Ты же так хотел моей смерти. — Придурок, – фыркнул Николай.       Не тратя ни минуты на раздумья, он сразу приступил к действиям, как вообщем-то всегда. Словно по инерции, он приблизился к мужчине. Их лица и губы находились так близко друг к другу, что они могли почувствовать тепло дыхания. Николай ощущал каждое Достоевского дыхание, каждый вдох и выдох, что говорило о том, что он жив. Ведь у мертвых нет дыхания.       Он не смог отвести глаз от рта своего друга, блондин был просто одержим его губами. Слегка пухлые, розовенькие и покусанные от вечного стресса, и наверняка, очень даже мягкие и податливые. Вначале это был просто поцелуй в знак уверенности в том, что его желание не будет отвергнуто, но затем Николай стал смелее проявлять свои чувства к Достоевскому. Он опустил руку на его подбородок, чтобы еще шире открыть его рот и проникнуть в него своим языком.       И Достоевский не отказывался. Их языки сталкивались и сливались в самом страстном танце, когда-либо исполнявшемся ими.       Коля слегка отстранился, дабы отдышаться, но не отходя далеко от лица Федора, все еще боясь что тот оттолкнет его или вдруг исчезнет. Но, тот только расплывается в своей ухмылке и шепчет прямо в губы другу. — Я думал, ты ненавидишь меня. — Ненавижу, – подтвердил он, – Но это не значит, что я не могу и любить тебя.       И снова припал к этим все таки мягким губам своего лучшего друга, которые были и не против повторить второй раунд.