Бой

Лучше быть полной сукой, чем дать себя уничтожить

      — Ну и че, прет быть чужой шестеркой? — попытка унизить.       Надавить.       Сделать слабее в своих же глазах, только бы не видеть в ней равную соперницу, с которой можно попробовать закуситься по серьезке. Почему-то о Лизе думается, что она пиздец какая сильная и с ней тягаться — значит оставаться верным самому себе. Оставаться той, которая идёт против самых сильных даже тогда, когда есть возможность остаться оплеванной в унижении кислом.       Даша её не переваривает.       Даша её почти что ненавидит, но всё равно только с ней может найти точки соприкосновения. Будто они расположены перпендикулярно друг другу и соприкасаются кое-где, а не идут как две параллельные, так и нигде не встречаясь.       — А тебе по кайфу быть проебавшей даже не в начавшейся драке? — взаимные уколы и пристальные взгляды в полутьме.        Будто соревнования на то, кто посильней укусит.        У кого зубы улица обточила чуть острей за столько лет. И каждая думает, что победит, только шансы равные ведь, потому что поломаны одинаково, только травмы разные, но всё равно же на коленях стоят, упершись в пол.       — Да я и в драке проебала, — смешок и ухмылка, смотря в потолок, опираясь о параллельную стену. Руки за спиной, чтоб стоять мягче было.        И все одно.       Какое-то жалкое удовольствие по венам течёт прямо в сердце. Прямо туда, заставляя хотеть бороться, не опуская рук. Для Даши это всё ничего не значит.       Для Даши это лишь фальстарт.       Пока ещё ничего не началось. Она лишь старается понять, что будет потом уже. Залезть под кожу самым сильным и определить главного зубастого волка в этой стае из гиен, чтоб знать потом, куда бить, чтоб нейтрализовать сразу всех. Даша гопник и решает всё кулаками, но, в отличии от остальных, мозгами природа не обидела. Их в достатке, хватит на то, чтобы устранить всех толпой.       — Хочешь секрет открою? Мне пон-ра-ви-лось, — нагинаясь чуть вперёд.       Поддаваясь всем телом и слыша чужой каждый вдох и выдох. Отсчитывая, сколько Макарова забирает и тяжело ли ее ночью подушкой задушить, если сильно взбесит и равной перестанет быть.       Шакалам шакалья смерть, так, кажется, завещают их любимые уличные законы?       — Ну-у-у конечно… Любительница насильственных оргазмов же, да? — и так же хищно Лиза улыбается-улыбается, выставляя напоказ блеснувшие острые клыки.        Лиза мозгами не любит думать, но с Поцелуевой пиздиться не хочется. С ней весело кидаться горькими от опыта фразами унижения. Только пока это их обеих только веселит. Пока это только возбуждает и приносит сладость на языке. Такую сладость, что хочется кому-то глотку вылизать, чтоб удовольствие принести.       Лиза не любитель сахара и шоколада, но с языка Поцелуевой точно бы слизала всю слюну до капли, а потом бы и за десны принялась.       Лиза смешок роняет, потому что всё это весело. Потому что в будущем они друг друга рвать-калечить будут за место под софитовой звездой.       — Конечно. От них штырит крепче, не знала? Странно, ты же смотрела, как родного папочку застрелили, а потом по его стопам пошла… — и голос такой растерянный, как настоящий.       Того гляди ещё расплачется от непоняток.       А Лиза с места спокойно отходит, будто не готова сорваться и дать по ебалу.       — Может быть, покажешь, каково оно? Наглядно со всеми вытекающими, — Лиза слишком рядом к ней, а Дашу только веселит.       И намёк чужой прозрачней некуда.       Он настолько похабен и понятен, что заводит в тот же миг.        Будь кто-то, может быть, другой, то уже давно бы захлёбывался в собственной крови, а с Макаровой друг друга уколоть почему-то настолько сладко-кисло как конфеты Скиттлс. Даша ноги чуть расставляет, позволяя Макаровой в личное пространство дальше лезть. Даша, которая ненавидит гребанных людей и прикосновения чужие, сейчас готова подпустить своего врага просто потому, что такого у них больше не будет никогда.       От сего деяния почему-то не хочется сбежать.       — Может, покажу, только силенок-то у тебя хватит? Шестёрки об меня зубки свои сломать могут… — так расстроенно, что вот-вот заплачет.       Что ещё чуть-чуть — и в слезы соленые бросится вперемешку с рыданиями громкими. И Лиза свой смешок роняет в пустоту пары сантиметров между их головами.       — А у тебя фетиш на укусы? — Лиза ближе.        Ещё ближе.       Дышит чужим запахом мяты и понимает, что Даша свою жвачку изо рта почти не вынимает. Хочется ей своим языком до глотки достать и развязать язык ещё больше. Хочется, потому что пиздец как заводит стоять тут в почти что тьме и смотреть в чужие, блестящие как топазы драгоценные, глаза.       Заводит эфемерно меряться характерами, кусаться, но не лаять.       Это как ходить ногами по битому в крупные куски стеклу. Ранит, но не болит. Кровь льётся, но не то чтобы пачкает.       Хорошо. Это хорошо.       Хорошо впервые свой характер истинный показывать, а не овечкой под Грац ходить.       — А мне со слабыми играться понту нет, — и выдыхает, когда чужое колено давит между ног.       Чуть потирает. Голову вскидывает и в глаза чужие почти что чёрные вглядывается.       И будь трижды она проклята, но да…       Насильственный оргазм ей нравится. Она не любит нежность-сладость.       — Милку позвать? Она-то тебе покажет, кто тут слабый со всеми вытекающими… — и давит чуть сильней в промежность своим коленом, слыша чужое дыхание сквозь зубы.       Чуть клыками цапает подбородок. А Даше от боли неимоверно сладко. Будто иголочки мелкие в кожу втыкаются и пускают кровь. Будто в горло залили шампанское с тысячей пузырьков, что щиплют глотку изнутри.       Даша не теряет голову, нет.       Просто Макарова, сука, знает, куда нужно давить, чтобы потечь заставить. Очень хорошо. Только вот Поцелуева не будет умолять о сексе, даже если до безумия хочется поставить Лизу на колени и заставить отлизать.       Даша обожает насилие всей душой, но она не будет здесь от кого-либо его просить.       Если Макарова сама, то хорошо. Если нет, то нахуй надо.       — Давай, зови. Покажи ещё раз, что ты без неё ничего не стоишь, бедная папенькина дочка, привыкшая прятаться за чужими спинами, — и Лиза кусает за подбородок, а потом лижет языком.       Даша ощущает, как рвутся мышцы.       Как она тает от того, насколько кроет чужая грубость-нежность. С Макаровой хочется переспать, если честно, а потом предать, выкинув на свалку, чтоб сильно дохуя о себе не думала.       — Ух, как ты заводишься при упоминании родственных связей. Каково оно вообще трахаться с дядей, Даш? Я потяну после него или не стоит пытаться? — и коленом начинает потирать ещё сильней место, где находится клитор.       Ещё сильнее, так, чтоб до звёзд перед глазами и ещё больше жёлчи в словах.        Ещё сильней, чтобы чужая голова откинулась на стену и был похоронен в тишине совсем тихий стон. У Лизы желание изодрать чужое горло своими острыми зубами, чтобы меток своих кровяных оставить.       Чтобы всем сказать, чтоб не смели лезть.        Поцелуева в этом сезоне только её уровень на потягаться. Остальные не достойны. А Даша рассыпается, пока чужие зубы кусаются, будто хотят оторвать кусок. Чувствует, как вены от удовольствия закручиваются в спираль. А внизу живота узел из колкой нитки затягивается всё сильней, маленькими уколами импульсы отправляя прямо в голову.       — Можешь попытаться, если не боишься остаться заведомо проебавшей, — и за чужие плечи хватается, собирая футболку дешёвую в кулаки.       Остро.       Как будто кто-то ранит стопы мягко-игривой щекоткой кончиками грубых пальцев, порождая ос где-то в районе матки. Рот сохнет, разговоры подстегивают на воображение. Горячо так, будто они в аду с чертями танцуют танго.       — Я — не ты, мне, конечно, не нравится проебывать, но не рисковать и не пить шампанское — не моё. Этим ты, кажется, руководствуешься по жизни, ты же вечно вторая, — прямо в губы, смотря в глаза.       Касаясь пухлых губ лишь иногда, когда вылетают ядовитые слова. Сладко. Но Лиза не целует. Соперников не целуют.        Это лишняя сахарная вата.       Поэтому она лишь ловит чужую губу, когда Даша выгибается и рот в судорожным выдохе открывает. А потом чуть языком по чужому прокатывается, обводя штангу холодную по кругу. И так кайфово, что выносит на обочину. У самой внутри всё сводит судорогой адской, потому что всё ненавистно-хорошо. Потому что чужое удовольствие от боли заставляет огонь по организму бегать, опаляя то тут, то там.       — А ты как, разрешения со мной попиздеть спросила хоть? Я-то, может, вторая, но зато сама по себе, а ты не последняя даже снизу… — и Лиза смеётся хрипло, голову откидывая.       Пробирает до костей весело-горький смех. И в отместку со всем злорадством терпким коленом ведёт чуть выше и вжимает Дашу в стену ещё сильней. За заднюю часть шеи хватает и сжимает сильно-сильно до синих с охрой синяков.       Чтоб следы свои оставить.       Ловит чужой громкий стон ртом своим, чужое лицо к себе насильно приближая. А Даша мыслить здраво почти готова, нужно всего лишь парочку секунд. Всего совсем чуть-чуть до конца, что болью по рассыпающимся костям током шандарахает. Хватается за одеяние чужое, будто бы от этого зависит жизнь.       Бессмыслица: и слова, и поступки.       — Зато у тебя последней буду, потому что ты меня запомнишь надолго, я тебе обещаю, — глаза в глаза.       И губами по губам опять.       Желание чужие губы разодрать до крови, а потом слизать. Только же вот нельзя. Нельзя лишь потому, что она по капле будет пригубливать и начинать зависеть от той, которую терпеть не может.       — Ух ты, расходный материал таким самоуверенным стал… — на выдохе, пока глотка сохнет. Пока каждое слово как когтями раздирает горло до мяса красного.       Даша не признает, но ей хорошо.       Ей ещё чуть-чуть до падения и сладких болей.       Пусть они обе сладость ненавидят, но тут она с горчинкой, приправленной налью, что ранит носоглотку. Даша готова задыхаться и в чужую кожу ногтями вдираться, потому что внизу всё сгорает и горит как пепелище не до конца сожженых угольков. Она чувствует, как её нежелание вытекает из влагалища. Как окутывает её туман своими мягкими щупальцами из облаков, обнимая мозги в черепушке, чтоб она думать не смогла.       — Знаешь, в чем различие между тобой и Милкой? Для тебя люди — расходный материал, а она правдой и измором других берёт, — горячим шёпотом в щеку, облизывая каждым словом кожу мягкую как шелк.       Слыша чужое сумасшествие гулким дыханием и силой, с которой прижимают. От щеки до виска острыми, как наждачная бумага, губами, чтоб причинить ей боль.       — Ну хоть здесь у тебя мозги заработали… — нежность, которая приносит боль.        Кости почти в труху.        А вены в синее желе.       Стоять сил больше нет, и ноги не держат больше. Через край уносит, больше не занося. Это как шагнуть в пропасть, улетев куда-то вниз, чтоб разбиться о скалы, острые, как из картины Мрачных теней.       Только у них не любовь, а насилие обоюдно.       У них равный бой, где каждая клыки показывает и другую топит в вязко-стыдливом удовольствии.        Даша на атомы почти, пока ей приносят дискомфорт. Даша растворяется почти, когда ощущает, как клитор пульсирует от притока крови с желанием вперемешку. И сбитое дыхание их обеих ориентиром служит, чтоб их нашли и позже предъявили.       — Ну я же не ты, знаю, где камеры стоят, — и улыбается так, будто у неё в руках флеш-рояль, пока Даша эту улыбку хочет зубами порвать, чтоб до следов.       И стонет громко-громко, когда Лиза издевательски движения колена ускоряет. Даша издевательски ухмыляется и стонет громче чужое имя по слогам, роняя, потому что до точки невозврата ещё секунда — и конец.       Оргазм почти накрыл.       Почти забрал в свои руки мягкие.       — Хоть здесь права: ты не я, ведь не знаешь, что Грац за этой самой стеной с одной из редакторов была и слушала, как я позорно стону твоё имя, дороооо… — и её толкают с высоты.        Взрывается матка будто.        Весь мир в красках, а организм в конвульсиях задрожал.              Невыносимо так, что изо рта вырывается тихий крик. Тихий, почти неслышный для её собственных ушей. Закрутилась вдруг спираль из нитки колкой и тугой и, как пружина, импульс вдруг дала. Дашу на обочину вынесло, обратно не занеся. А позвоночник выгнулся до хруста, грозясь хрусталь костей сломать навсегда и безвозвратно. Сил хватает лишь сделать выдох и услышать тихий шёпот прямо в ухо, пока оргазм на щепки разносит мозг в коробке черепной.       Слова такие, что почти что не разобрать в этой воде — вязкой и густой.       Даша в конвульсии чужую шею обнимает, прижимая к себе близко, пока рот чужой молвит правдивые слова.       — Бой равен, признаю.