с головой

      Когда Чанбин предложил мотнуться на дачу на пару дней, причин отказывать не было, потому что середина июля, жара, плюс двадцать девять за бортом, в городе — душно и надоевшее все, сессии закрыты, а у кого не закрыты — поздняк метаться, раньше надо было думать.       В общем, они поехали.       Затариваться решено было прямо на станции, потому что Чан с Минхо сказали, что в пизду вас, а не на машинах, потому что заблюете весь салон. И если Чан еще готов отказаться от алкоголя (он вообще не любитель выпить, он — душнила с крем-содой и тремя пакетами сока), то Минхо в трезвого водителя играть отказался совсем и полностью, поставив точку коротким:       — На хуй пошли. Все. До единого.       В общем, они поехали на электричках. Чонин опоздал, поэтому пришлось ждать следующую через сорок минут, и Феликс сонно курил на скамейке, поджимая пальцы в своих желтых дачных кроксах, а Сынмин обновлял расписание каждые полторы минуты, потому что «ну бля, а вдруг платформу поменяют».       У Джисона в рюкзаке полотенце, две заюзанных футболки, пара трусов, плавки для купания, наушники, зубная щетка и бутылка воды. В кармане — дудка-сосалка-вот-эта-электронная-курительная-хрень, ключи и где-то в заднике паспорт в тонкой потрескавшейся обложке. Чан хлопнул его по заду — какая-то очередная около гейская шутка — потом сжал пальцы, прочувствовав странную текстуру сквозь ткань, выразительно вздернул брови и сказал:       — Долбоеб? Убери в рюкзак, проебешь же.       В общем, сели в электричку.       Народу — тьма, в вагоне — жарко, потно и душно, бабка с тележкой напротив мнительно листает газету, где-то ходят торгаши со своими супер-клеями, кремом от морщин и растаявшим мороженым. Бедную гитару Джисона испинали даже под сидениями проходящие мимо школьники и нервный мужик с потно дышащей мечащейся овчаркой, и он шепотом матерился, поправляя ее каждый раз обратно.       Минхо гулко пьет воду до треска сжавшегося пластика, вздыхает — по подбородку капля скользит — и протягивает бутылку Джисону. Он тоже пьет жадно и почти до задыхания, как дети, и Хенджин смотрит на это с брезгливостью. Эстет хуев.       Он, кстати, рисует. Разложил на коленях планшет и чиркает стилусом, попутно задевая локтем ту самую недовольную бабку с газетой, и первые четыре раза она смолчала, а потом не выдержала, гневно встряхнула газетными страничками, фыркнула и отодвинулась, вжимая в стенку и без того зажатого Сынмо. Бедолага смотрит в окно и ищет хоть что-то хорошее среди жары, запаха пота и тесноты.       Зато лесополоса за окном красивая.       У Джисона в наушниках какой-то рэпчик про успешный успех, бабки в долларах, телок на коленях и все из серии загаражного хип-хопа. Второй наушник у Чанбина, и он отстукивает бит пальцами, смотря в окно и отстраненно нашептывая речитатив.       Медовое золотое свечение у Джисона в волосах рябит, и ему в глаза тоже — рябит. За окном — оттенки зеленого великого, небо — аж до рези синее, мелкая река (родник? что это? как называется вот эта струя метр в ширину?) переливается на солнце своей грязной черноземной мутью, но все это такое приятное и знакомое, что Джисону кажется, будь его воля — он бы с разбегу ебанулся в эту мутную херню, которую по ошибке назвали на транспаранте рекой.       Но ему в ухо кричат что-то мега-хуево-понтовое про лакшери жизнь, долбят по перепонкам басами, и вознестись эстетикой не получается. Да и не хочется, если честно.       У Джисона своя эстетика. Из потной электрички, душной бабки с газетой, что-то припиздывающим Чабином и Минхо, который уснул с запрокинутой башкой и открытым ртом.       Слюна ползет. Джисон смеется, пинает ногой сидящего напротив Хенджина — у того замерший в руках стилус и взгляд исподлобья «забыл как пройти нахуй?» — но и он не выдерживает и хихикает, когда ему кивают на слюнявого Минхо. Сынмин тоже хочет посмеяться, но его вдавливает в стенку бабка, и ему остается только вздохнуть и молчать.       Они едут полтора часа.       За это время выпито три бутылки воды — совместными усилиями; пота воспроизведено примерно на целую конюшню, а музыки изслушано на две трети плейлиста. Чанбин запретил им трогать заготовленный плейлист для шашлыков — сказал, что вкусненькое на потом, — но Джисон знает, что у него там припасен отвратительный ремикс Сердючки и убогий Лазарев.       Ладно, это шутка. В самое сердце на поражение — классика в стиле Шопена.       Иногда Джисон и сам начинает куда-то проваливаться в дрему, но вокруг слишком душно, жарко и шумно, а компания Чана через несколько метров орет смехом, хотя — удивительно. Чан, Феликс и Чонин чуть ли не самые тихие в их компании, потому что главные клоуны их стенд-апа пригастролировали к Джисону: Минхо спит с одного бока, Чанбин о чем-то думает с другого.       Удивительное агрегатное состояние этого дуэта. Заткнувшееся.       В общем, они прибывают на станцию. С матом, спешкой и пыхтением забирают свои вещи и проталкиваются сквозь липкую толпу к выходу. Джисон прижимает к груди гитару, Сынмин сзади заботливо поправляет ему лямку съехавшего рюкзака, и Джисон искренне на автомате бурчит благодарности.       Когда получается вырваться из плена потного вагонного состава — с боем и склоками — все настолько ахуевшие от жизни и жаждущие передышки, что никто даже не возмущается, когда Феликс пулей проносится сквозь поток таких же заебышей и бабок на огороды, потому что ему надо покурить. Они подползают к нему молча, и Феликс уже сидит — в кроксах, с сигаретой, зажатой губами, хмуро-затягивающийся и с открытой протянутой пачкой. Сколько пачек у него с собой в рюкзаке — Джисон не знает. Но все равно угощается.       В магазине сильно легче не становится, но там хотя бы времени минут двадцать тратится, а не полтора часа. Набрать шашлыков, овощей, выпивки, чего-то на сладенькое (которого выходит едва ли не больше мяса), на завтрак — яиц и несквика (для особых эстетов) — не так уж сложно.       Чан сосредоточенно-устало раскладывает покупки по пакетам, которые держит Чанбин. Минхо двигает продукты по ленте. Джисон в качестве группы поддержки — комментирует, что куда лучше класть, — но Чан почему-то шлет его на хуй.       В общем, с горем пополам — затариваются. И садятся по такси.       Когда они все-таки доезжают до дачи, у Феликса кончается первая пачка сиг, и он стоит у калитки, пока Чанбин в ней копошится бренчащими ключами, и закуривает из новой.       На улице — солнце и пекло, на коже — трехслойный пот, и Джисон чувствует, что даже раковины ушей в испарине, не говоря уже о лице и теле. Они сидят в тени дома полчаса — кто на скамейке, кто на притащенном из дома стуле, кто просто жопой на траве — вяло переговариваются по плану действий, и когда Чонин изрекает глубокое:       — Ля, может, на пруд сгоняем?       Ему никто не возражает.       Джисон плавать не умеет, и они с Минхо — два-лошка-пара. Сидят, хрюкают довольно, бултыхая ногами в воде, по плечи зашли, попрыгали, поулюлюкали что-то — ну детский сад на выгуле. А счастья — до пизды и больше. Вода — прохладная, свежая, хоть и мутная из-за ила. В траве — стрекот кузнечиков. Над головой — солнце. И в уши — визги, смех и плеск воды.       Джисон дышит полной грудью.       — Хочешь тоже?       Минхо смотрит на него, щурится от солнца и кивает в сторону верещащего Хенджина, которого сбросили в воду с плеч. Он нелепо плюхнулся спиной и ушел с головой, поднимая тучу брызг, а потом выныривает — хохочет, хоть и орет, что Сынмин ахуел, а Сынмин тянет его к себе, потому что тоже хочет прыгнуть бомбочкой.       Джисон прыскает.       — Шутишь? Я паничку словлю, если с головой уйду под воду.       — Даже не попробуешь?       — А ты? — усмехается. — Не хочешь попробовать?       — Пошел ты.       Джисон смеется, когда Минхо пихает его в плечо и неуклюже пробирается на берег, ногами разгоняя толщу воды. Еще руками так смешно размахивает.       Он выходит на траву — следом. Стоит под теплыми лучами, прикрыв глаза, греется, уперев руки в бока, и чувствует, как капли лениво облизывают ему кожу.       Смех, брызги, матерные визги Чанбина, которого хватают под водой за ногу и тянут на дно.       Это рай после душного, шумного, занятого города.       Они возвращаются домой, и по дороге Сынмин достает из кармана шорт упаковку мармелада. Они дербанят ее между собой, шлепая сланцами по пяткам, обсуждают какие-то неважные шутки, чьи-то отношения, знакомых их знакомых, родственников, прошедшую новогоднюю тусовку, где Чан оттирал блевотину Чонина с края унитаза и делают ставки, что Чонин обблюет в этот раз, а тот смущенно хихикает, отстебывается, переводит стрелки на Хенджина — тот возмущенно вопит — и все они смеются. Гейские шуточки — а как же без них — воспроизводят все с завидным упорством, и Джисон прыгает Минхо на спину со своим коронным «любимый, отлюби меня в этих кустах!»       К вечеру — после душа, перекура, распаковки вещей и назначения спальных мест — планируются шашлыки.       Джисон забивает себе кровать на втором этаже на пару с Чонином, и они скидывают рюкзаки на пол. Гитару Джисон целенаправленно утаскивает на улицу.       Воздух — сумеречный и свежий, чуть прохладный и с тем самым запахом дачи, в котором ощущается детство и наивная беспечность. На даче время застывает — Джисон всегда это замечал. День — не день, а маленькая вечность. Особенно по вечерам.       По вечерам на частном секторе тихо и громко одновременно, потому что тишину — природную, гордую — режут кузнечики своим стрекотом и смех людей, которых любишь.       Джисон любит своих уебков.       Сильно.       Он сидит с забытой сигаретой между пальцев, в шортах, футболке и в этой старой дутой жилетке чанбиновского дедушки (царствие ему небесное), козырек кепки почти прилегает к загривку, а в шлепанцах немного мерзнут ноги, и это настолько же уебанский лук, насколько же и потрясный, потому что самый удобный и самый лакшери на свете.       Тут. На даче у Чанбина. Среди своих пацанов.       Остальные не хуже.       Феликс нацепил странную панаму сестры Чанбина с бахромушкой и бисерными висюльками и писается с нее, как Хенджин с последнего айфона. Феликса можно подстебывать на тему того, что он маленькая милая тяночка, но тот вытаскивает изо рта сжеванный сигаретный фильтр, ухмыляется игриво и басисто так выдает:       — Хочешь проверить, сладкий?       И даже его канареечно-желтые кроксы не спасают.       Он стоит в своем прикиде «я стащил у бабки самый модный шмот», зажевывает сигарету между зубов и помогает освободившимися руками Сынмину подготавливать мангал. Главный у руля — Чан — на разговоры мало отвлекается, сосредоточенно мешает угли и подливает разжигу, хоть в руке у него тоже тлеет окурок. Хенджин с Чонином притаскивают джибиэлевскую колонку из дома, и Чанбин бросается с грязными от маринада руками к чужому телефону, чтобы включить свой горячо собираемый и нежно любимый «разъебный плейлист для дачи», и Джисон вовремя спохватывается, что метит он именно к его двенадцатому айфону, за который Джисон еще не выплатил рассрочку.       Отбивает с боем.       Чанбин расстроенно ноет и гундит на ухо, что нужно включить, и до белой горячки доводит, но добивается того, чтобы ему поставили «ВИАгру». Чонин демонстративно запихивает два пальца в рот и корчится над кустом смородины, но Чанбину похуй — он, в своей клетчатой старой рубашке, с закатанными рукавами и с пальцами в маринаде — крутит бедрами, поднимает руки и с бесконечно-завидным кайфом протягивает «не-оставля-я-яй-меня-люби-и-и-мы-ы-ый!»       Минхо, который тихо-мирно подготавливает тарелки, приборы, овощи и всю остальную сервировку, хихикает и снимает это на телефон.       А потом откладывает его на покосившийся стол, продолжая слабо улыбаться, и что-то там колдует с овощами.       — Джисон, — Чан выдергивает Джисона из задумчивости, когда он залипает на руки Минхо, туда-сюда снующие в только им понятном алгоритме, и дергается на голос. — Будь добр, сгоняй за шампурами в сарай. Они на стеллаже в углу. Где-то за тазиком.       Дверь сарая поддается не с первого и даже не со второго раза. Оказывается — он закрыт. На ключ. Ключ находится в кармане у тверкающего под Стрыкало Чанбина, и Джисон пытается докричаться до него сквозь пелену чужого кайфа, но тому настолько похер, что Джисон цокает языком и сам лезет ему в передний карман, надеясь не схватить то, что хватать не стоит.       К сараю возвращается с уловом.       — Еще раз: где? — кричит он сквозь открытую дверь, потому что Джисон не то чтобы дурак, но он немного теряется в пространстве, особенно в чужом, тем более — в таком хаотичном, как сарай семьи Чанбина. Сарай большой, просторный, но с любовью чанбиновского бати к ремонтам, машинам и насосам превратился в склад «очумелого самца». Хуй пойми, где здесь тазик, а где — старый карбюратор.       Джисона игнорируют.       Он орет еще раз — громче — пытаясь перекричать Макса Коржа, под который начали громко-гавкающе зачитывать Феликс с Сынмином про то, что «малый позврослел», и единственный, кто реагирует — Минхо.       — Чего ты? Заблудился в трех соснах? — говорит он с ухмылкой, заходя в сарай. — Тебе же Ча… Ох. Блять. Чан, где ебаные шампура?!       Ага. Конечно. Так он и ответил.       (Хенджин навалился на него и вселил беса, заставив прыгать с кочергой в руке под музыку).       Джисон вздыхает. Ебаться с шампурами придется им вдвоем с Минхо.       Они перерывают пространство — двигают доски ДСП, чемоданчики с инструментами, какие-то закрутки с помидорами, огурцами и патиссонами, — и не видят на стеллаже ни тазика, ни шампуров.       Минхо хмурится и лезет наверх, добыв из угла какую-то хлипкую на вид табуретку.       — Эй-эй, куда полез? — Джисон испуганно подбегает, вытягивая руки, чтобы аккуратно подстраховать под спину, и Минхо без ответа ковыряется на верхних полках. На секунду Джисону кажется, что под ним что-то скрипит, и испуганно впивается пальцами ему в бока на уровне своего лица, потому что расшибиться тут — задача для трехлетки, а Минхо — баран упертый. Он эти шампура хоть из жопы дьявола достанет, если они ему всрались. Поэтому Джисон не борется, только просит: — Молю, аккуратно. Не дергайся.       — Не ссы, — Минхо отвечает спокойно и протягивает ему вниз пыльные коробки, и Джисон боязно отнимает от него одну руку, чтобы забрать хлам и спустить его на пол. — Если что — отходи.       — Ага. Первым делом.       — Джисон, без приколов. Правила падений знаешь? — он поворачивается и смотрит через плечо. — Если человек падает на льду — не пытайся его схватить. Потому что уебетесь оба.       — Первое — мы не на льду. Второе — оба и уебемся, если надо, — Джисон вздыхает и хлопает его по заду — сверх-аккуратно, без усилий, только с призывом к действию, а не с толчком. — Давай скорее. Я за тебя ссусь.       — Оу, так мило, — Минхо хихикает, однако продолжает ковыряться на полке, от старания даже приподнимаясь на носках, из-за чего пятки отрываются от края шлепанец. — Не боись, любовь моя. Не пропадем.       Джисон смеется, бормоча что-то незаметное даже для самого себя — что-то из разряда «да иди ты в зад, гандонщина» — и вздыхает, утыкаясь лбом в чужую поясницу. Пальцами сжимая бока сильнее с каждым покачиванием табуретки, когда Минхо переносит вес с ноги на ногу или вытягивается стрункой наверх.       Джисон хватает его сильно и стискивает челюсти, когда Минхо подпрыгивает, тянется вперед, шипит, потому что задевает запястьем необшкуренную грубую древесину, и табуретка наклоняется вбок.       — Еб твою мать! Минхо! Ебанутый?!       — Да, — Минхо кивает и снова пытается подпрыгнуть, но Джисон прижимается к нему со всей силы в попытке удержать на месте. — Да погоди ты, я нашел. Не могу дотянуться.       — Куда ты прыгаешь, ебанины кусок?! Стой на месте, не двигайся! Боже, я с тобой «Отче наш» до конца вспомнил…       В углу находится стремянка — хуй его знает, почему они ее раньше не заметили, — и Джисон думает, что это куда лучшая идея, чем табуретка, сколоченная чьим-то дядей в перегаре.       А еще думает, что лучше полезет он.       Поэтому ставит стремянку, уверенно поднимается по ступенькам — и так же уверенно спотыкается о свою ногу.       — Сони! — Минхо вскрикивает и спрыгивает на пол, меняя их ролями — теперь он стискивает джисоновы бедра, пока тот таращит глаза в пол, сжимая крашенный синий металл пальцами и пытаясь понять, как распутаться в собственных конечностях без вариантов разбить нос. — Куда ты, блять, со своими ложноножками?!       — Ахуел? — пытается возмущаться, но не очень получается, потому что знает, что он правда неуклюжий, но из вариантов «дать Минхо разъебать свое лицо» и «разъебать лицо самому» он почему-то автоматически выбирает второе. Поэтому вздыхает, лезет дальше, бубнит «просто подержи меня», пока Минхо шипит на него матом, пытается одной подрагивающей рукой собрать шампура с полки и не думать о том, как его назвали.       Сони.       Так его называет мама.       И Минхо.       Очень редко.       Так редко, что Джисона каждый раз от этого странно триггерит.       Спускается он без происшествий. На полу стоять комфортнее и не в пример увереннее, и Минхо забирает у него решетку для гриля, которую сообразительный Джисон сумел подхватить, и бормочущий выходит из сарая.       Джисон убирает весь бардак на место — возвращая прежний бардак — пытается проглотить слюну и тащится на улицу.       После протянутой от Хенджина сигареты становится проще, и он уже ни о чем странном не думает, продолжая вайбовать по-дачному и летнему. Помогает с мангалом, насаживает на пару с Чанбином — он наконец-то устал флексить и вспомнил о том, что он, вообще-то, тут хозяин — мясо на обмытые Минхо шампура, и в целом кайфует от жизни.       Эх, ну какова же красота…       — Эй-эй, слышишь? — Джисон подбегает к Минхо и протягивает ему раскрытые ладони. — Я руки после шашлыка не помыл. Чувствуешь?       — Дашь облизать? — Минхо поигрывает бровями, а Джисон театрально-наиграно прикусывает губу, придвигаясь ближе и потираясь о Минхо боком. В стороне хохочет Хенджин, спотыкаясь о собственный тапочек, а Феликс что-то прокуренным басом тянет по типу «ге-е-е-и-и-и!».       Ну, обычные пацанские шутки.       Феликс сам к Чанбину так недавно подкатывал. Предлагал насадить и его на чанбинов шампур.       Вкус у шашлыка — фантастический. Или Джисону так кажется, потому что шашлык абсолютно обычный — покупной, с классическим маринадом, про который мамы всегда говорят «лучше сделать самим», но их восемь, они голодные и им откровенно лень. Поэтому они вгрызаются в еду, которая еще не вся готова, а Чан — тяжело быть самым старшим… — вертит следующую порцию.       Джисон доедает последний кусок из тарелки, отставляет ее в сторону и достает из-под лавки гитарку в чехле, приваливаясь спиной к стене дома.       — Заказывайте. Только не «пачку сигарет»! — Сынмин расстроенно ноет. — Я уже блюю от нее. Молю. Проявите фантазию.       — Районы-кварталы.       — Я аккордов не знаю.       — Ты обещал выучить!       — Слушаю предложения.       — Блять, ну ты же обещал еще в мае, давай я тебе найду акко-       — Ранетки! Или нет! — Чанбин на взводе. — Снуп дога!       — Я как тебе Снуп Дога сыграю?..       — Хуй с тобой, — вздыхает Феликс, подсаживаясь рядом и подкуривая сижку, прикрывая огонек зажигалки рукой. — На свой вкус выбери. Чонин, выруби музыку.       Джисон вздыхает. Вот так все обычно и заканчивается.       Уроды.       Он перебирает пальцами по струнам — просто думает — и смотрит никуда конкретно, вспоминая, что можно сыграть такое подходящее атмосфере. Что-то слишком веселое — здорово, но уже вечер, и вайб уже другой, не такой, как днем, когда можно врубить ремикс Асапа Роки и Верки Сердючки. Хочется чего-то спокойного, но не тоскливого, потому что от ДДТ у Чана глаза слезятся (вспоминает свою доисторичную мезозойскую молодость).       Взгляд плывет по округе — по Хенджину, который помогает Чану снять последнюю порцию мяса ножом в тарелку; по Чонину, который что-то листает в телефоне, привалившись к забору; по кустам малины и Чанбину, который снимает ягоды с ветки, набирая в ладонь целую горсть и отправляя ее в рот.       И приплывает к Минхо.       Минхо режет помидоры для закуски, и делает это левой рукой, и Джисон сколько лет его знает, а все удивляется — как он так херачит левой. Да, он знает, что Минхо амбидекстр, но впечатления все равно удивительные.       И пальцы, перебирающие струны, как-то сами собой подбирают аккорды.       Джисон замечает, что начинает петь, когда болтающие до этого Хенджин с Чаном понижают голос, а после и вовсе затыкаются. Все продолжают заниматься своими делами, кто чем — даже Феликс задумчиво курит вторую подряд под боком, вытащив босые ноги из своих желтых кроксов.       А Минхо режет помидоры и огурцы.       Джисон поет что-то про «каждый край души и тела» и про то, что «ты так красива — невыносимо», только не замечает, как проглатывает некоторые окончания, совершая неосознанную подмену понятий. Только когда Минхо поднимает на него глаза — удивленные и замершие — начинает что-то осознавать.       И поет еще громче.       Повторяя припев.       Протягивая ноты до удивления старательно.       Джисон умел петь, и он об этом знал. И ребята знали. Потому что Джисон любил их побаловать вот так — поиграть на гитаре, поспрашивать, кто бы что хотел послушать, что бы такого Джисону спеть для чужого кайфа. И петь громко он умел. И брать крутые верха.       Но что он поет тихо, почти шепотом — он не знал.       Песню почему-то заканчивать не хочется, поэтому он снова повторяет припев. Снова поет про чужую красоту и невыносимость, смотря прямо Минхо в глаза, который так и застрял на месте — в домашнем худаке, спортивках, которые он раньше носил на физ-ру, и с ножом в руке. Замерший над недорезаным помидором.       И правда — Джисон осознает это синхронно со строчкой — красивый.       Когда он заканчивает, ребята ему хлопают, Чанбин его хвалит в своей подстебывающей манере «ну еще чуть-чуть — и будешь на уровне Крида», а Минхо моргает часто и продолжает мучить помидор тупым ножом.       А Джисону хочется поссать.       А если конкретнее — просто на секундочку отойти.       На пару минут.       У Чанбина семья обеспеченная, поэтому дача новая, со всеми благами цивилизации в виде санузла прямо в доме. Джисон монотонно отливает, спускает воду, умывается в раковине и выходит из туалета.       Натыкаясь на Минхо в предбаннике.       Он копается в своем рюкзаке, который так и не отнес в комнату на первом этаже, и, кажется, ищет портативку, распутывая провода, и Джисону хочется пройти мимо, как вдруг Минхо дергается, поднимает на него взгляд и замирает.       А у Джисона вдруг какой-то длинный язык оказывается.       — Как дела?       Минхо моргает. Медленно.       — Нормально. У тебя?       — Тоже.       И стоят. Молча.       На улице — хохот пацанов и какая-то мерзкая шутка Сынмина, которая всегда сходит ему с рук, потому что он умеет по-щенячьи смотреть и улыбаться, и Феликс только шипит на него и дружески бьет в живот, но Джисон слышит это совсем фоново.       Больше он слышит тишину и свои тяжелые мысли.       Мысли и правда тяжелые, потому что в предбаннике места мало, и они распирают пространство и двигают стены, как огромный раздувшийся шар, и Джисон — в эпицентре дум, без возможности зайти или выйти.       Запертый в проблемах, в которых он себе не признавался.       Вместе с Минхо.       Минхо откладывает провода с найденной портативкой вбок и разгибается. Встает прямо и хочет как будто что-то сказать, но только смачивает губы и чешет бровь.       И Джисон не выдерживает.       — Хо, — он почти никогда не называл его так, всего пару раз было, когда они говорили по душам и это были те самые разговоры, которые в памяти остаются чем-то важным, из чего складывается жизнь. Минхо, кажется, тоже об этом думает, потому что жмет губы и смотрит в глаза. И Джисон тоже думает. — Ты понимаешь?       — Что?       — Все.       Какое-то время Минхо молчит. Потом усмехается, смотрит куда-то в пол мимо Джисона, и тихо такой:       — Понимаю.       Джисон трет пальцы друг о друга.       — И… что делать?       — Не знаю. Правда, Сони, не знаю.       Они молчат еще какое-то время. Джисону хочется психануть и уйти наверх, но это будет тупо, некрасиво и по-детски, и он в первую очередь на себя разозлится, если так сделает, поэтому пригвождает себя к месту и отказывается уходить до тех пор, пока давняя и очевидная проблема не решится.       Или пока сам Джисон ее не решит.       — Хо, мы…       — Я в тебя влюблен, — Минхо перебивает, говорит быстро и вздыхает — нервничает. Натягивает рукава худи на ладони и впивается в них пальцами. Смотрит мимо. — Это видно, я знаю. По крайней мере тебе. Да и пацанам, наверное, тоже, хотя я пытался не палиться и все такое, типа, ага, Джисон-мой-кореш-все-дела. И я, — снова вздыхает, поднимая на Джисона такой взгляд, что ему сглотнуть приходится, — даже верю в это. Периодически.       — Но не всегда.       — Не всегда, — кивает. — Не тогда, когда ты поешь мне песни.       Джисон хочет поерничать, типа — с чего ты взял, что я пел тебе? А потом понимает, что ерничать бессмысленно.       Потому что он палится не меньше, чем Минхо.       Забавно это, конечно. Никогда не было — и тут вдруг. В пацана вкрашился.       Ссыкотно же.       И ладно — просто в пацана.       В Минхо ведь.       Они дружат компанией давно, еще со времен средней школы. Началось это все между Чаном, Чанбином и Джисоном, а там дальше и друзья друзей подъехали, и даже Феликс из другой школы как-то незаметно стал их незаменимой частью жизни. Бывает такое, что годы идут — а друзья остаются.       А еще бывает, что друзья немного перестают быть друзьями. Не расходятся — нет.       Просто в какой-то момент тебе недостаточно брать от человека то, что можно взять в рамках дружбы. И дать тоже.       «Геи».       Дурацкое клеймо. В их-то реалиях.       Ну какой из Джисона гей?       Он такой ведь околофутбольщик — в этой своей кепке козырьком назад, цепочках на шее, раскаченный и любящий пиво. Да и Минхо недалеко ушел, хотя хоряга как-то больше, что ли, вписывается в стереотипы о ненатуралах. Но посмотреть на Минхо в будние дни — ну ебырь-ебырем, ей-богу. В этих своих худаках, мятых оверсайз-футболках, спортивках свободных и кроссах пумовских.       Такие себе, конечно, геи.       Джисон и не собирался так-то геем становиться. Просто так получилось, что его желания сменили вектор, и магнитом этих желаний — мягко, игриво и ненавязчиво — стал человек с хромосомами XY.       То есть — мужчина.       По имени Минхо.       Его кореш со школьных времен.       Кореш со школьных времен жмет губы в прострации и сжимает краешки рукавов, и Джисона затапливает желанием сделать совсем непонятный жест — взять его руки в свои, чтобы он сжимал не бесполезные куски тряпки из масс-маркета, а что-то важное.       Что-то, что ему может помочь.       И он старается не думать, подавляя внутреннюю дрожь страха в груди, потому что, даже если его чувства и все прочее не укладывается в концепт принятого в их реалиях мужского поведения, ему хочется оставаться мужчиной — в своих решениях, уверенности и ответственности, — и он хочет подойти к Минхо.       Хочет, но не успевает на несколько шагов.       — Вы чего застряли? — башка Чана заглядывает в дверную щель и бегает взглядом от одного к другому, и Минхо снова лезет в рюкзак — спасается бегством. — Я ваш шашлык от Чанбина берегу, а вы херней маятесь. Погнали, а?       Минхо кивает и выходит за дверь — забыв портативку с проводом на рюкзаке — и Джисон вздыхает, шлепает к двери, как дорогу ему перегораживает.       — Разобрались?       Голос у Чана вдруг какой-то серьезный — да и взгляд тоже. Джисон сглатывает и улыбается — отвлекающий маневр.       Но знает, что Чан, сука, умный.       — В чем? Мы, как бы, не ругались.       — Ты мне настолько не доверяешь? — Чан выгибает бровь, и Джисону хочется провыть, потому что он пытается обойти это минное поле хоть с какой-то стороны, но на каждом шагу ему обречено подорваться. — Сон, серьезно. Окей, не хочешь говорить — твое право, но, знаешь, у меня глаза-то есть…       — Нет, не разобрались, — Джисон огрызается и смотрит в окно — там Минхо выполз обниматься с Чанбином и о чем-то громко шутит. — И что? Тебе какое дело?       — Мне есть дело. Вы наши друзья, и нам не похуй, что с вами происхо-       — Наши? — Джисона пробивает. — В смысле… Все?       Чан поджимает извиняющеся губы — и кивает через пару секунд.       Мол — да, сорян.       Все.       Джисон все-таки воет в ладони — тихо.       — Эй, да ну чего ты… Тебя это напрягает? Ты боишься, что ребята не поймут?       — Я сам не понимаю, бро, — Джисон признается и мотает головой, пока Чан гладит его по спине и прячет к себе в отеческие объятия, лицом в плечо. — Я сам нихуя не понимаю, что вы-то там понимаете?       — За всех говорить не буду. Но лично я, — Чан вздыхает, и Джисон чувствует, как монотонно гладят ему затылок, — понимаю, что между вами искрит. Причем давно. Может, это и начиналось как шутка, но это реально давно не шутка. И, окей, страхи и все такое… но ведь вы друг другу не чужие. И нам тоже. Я понимаю: страшно, незнакомо, да и вообще… выбивается из нашей общей картины, как минимум в нашей компании… но это ведь не повод отрицать то, что в тебе есть. И в нем — тоже.       Тоже. Ха.       Интересно, было бы Джисону легче, если бы он был влюблен в Минхо безответно?       Окей, да. Да, раз уж это настолько популярное мнение, что Джисон один единственный долбоеб (на пару с Минхо, судя по всему), который отрицал или старался не замечать — он влюблен. Ему нравится Минхо. Ему нравится его кореш.       По-гейски нравится. По-чувственному.       Может, это надо было признать еще на ранних этапах, когда искрило редко и завуалированно, типа — ну, потискаться побольше, или подольше время провести. Гейские шуточки все вот эти, которые приносили не только смех всем вокруг, но и странное ощущение удовлетворения, что Джисон может схватить Минхо за жопу и кринжово пофлировать по типу жуткого трека из тик-тока «я надеюсь что ты пидр и мне жестко всунешь».       А потом склеиться вместе на кресле, закинув друг на друга ноги, и болтать на балконе о всякой ерунде в три часа ночи, когда остальные уже разбрелись по кроватям.       Джисону надо было много чего признать. И много с чем смириться.       И сейчас ему надо смириться с тем, что все, блять, про все знают.       И припереть к стенке Минхо.       Минхо припереть к стенке оказывается возможно только тогда, когда они уже настолько пьяные, что вырубает нещадно, и Чонин все-таки нажрался, и Феликс гладит его по спине, пока того блюет под любимую чанбиновскую малину (благо он не видит; задремал на лавке в обнимку с Сынмином). Чан на пару с Минхо пытаются хоть немного убрать со стола, чтобы осы и прочая живность не налетела к дому и чтобы оставить на завтра пожрать, а Джисон уже хочет уйти наверх, перебороть вертолеты и уснуть, как на лестнице Чан выдает непреклонное:       — Я Чонина на ночь себе забираю, потому что Чанбин не простит испорченного ковра. Тазики ты ему все равно подносить не будешь. Минхо забирай и спокойной ночи.       И выталкивает Минхо в трусах и футболке из комнаты.       Они смотрят друг на друга в тишине и ахуе секунд десять, потерянные до того момента, пока мимо них не проплывает зевающий Феликс с помахиванием и скомканным «сладких снов», и Джисон идет по лестнице первым.       Слыша за собой шаги.       Он ложится в кровать — стягивая с себя все до трусов, — отворачивается к стенке и говорит:       — Свет выключи.       В ответ фыркают, но поднимают только усаженную жопу и шаркают выключать свет.       И тоже ложатся в кровать.       Молчат.       — Сон, — Минхо шепчет. — Поговорим?       Джисон вздыхает, рассматривая стенку перед носом.       Соглашается, поворачиваясь на спину и сцепляя пальцы на животе.       — Да, давай попробуем.       Минхо натягивает одеяло повыше.       — Что думаешь?       — А ты?       — Не переводи стрелки.       — А что ты думал я отвечу? Не знаю, Минхо. Ты сам говорил, что не знаешь, что делать. Мне-то откуда знать, если ты не знаешь?       — А я на всезнающего похож?       — Не пизди, ты умный.       Минхо фыркает.       — Я глупый. Я не знаю, что делать.       — И я не знаю.       — Ну и — все? Замяли тему?       — А ты как хочешь?       — Да что ты все переспрашиваешь? — Минхо бесится и привстает на локте, смотря в лицо Джисону. Тот сначала хочет отвести взгляд, но в итоге тоже на себя бесится и встречает атаку лбом. — У тебя своего мнения нет? Я все должен решать?       — Мое мнение? Окей, скажу первый. Все обо всем знают. И, видимо, мы оба долбимся в глаза, раз остальные поняли раньше, чем произошел этот диалог. Легче мне от этого? Хуй знает. Но я по крайней мере не чувствую себя таким запутавшимся дебилом.       Минхо хмурится и замирает.       — Что «все знают»?       — Что мы больше, чем друзья, долбоеб.       Они смотрят друг другу в глаза и молчат, и Джисон видит, как у Минхо мозг переворачивается на триста шестьдесят, переживая пятисекундный катарсис, внутренний каминг-аут и все такое. Когда экзистенциальный ужас перебарывается, Минхо с тихим вздохом роняет лоб ему на голое плечо, и Джисон в жесте поддержки пропускает его волосы сквозь пальцы.       — Это же не страшно?       — Что именно? То, что ребята смотрят на нас, как на затянувшийся сериал?       — Угу.       — Наверное, не страшно. Страшно было бы, если бы они отказались на это смотреть. А так — они все еще с нами, понимаешь?       — А мы?       — А мы — подумаем, — Джисон отрывает голову Минхо от своего плеча и смотрит ему в глаза, позволяя себе вольность, от которой у Минхо глаза на лоб лезут в неверии — проводит подушечкой большого пальца ему по щеке. Улыбается неуверенно. — Что ты так смотришь? Только попробуй сказать, что тебе неприятно. Ты признался мне в любви пару часов назад.       — Я сказал, что «влюблен». Это не одно и то же, что признаться в любви.       — Ты отвратительно оправдываешься.       — Иди нахуй.       Джисон смеется — старается потише, чтобы не разбудить Чанбина с Сынмином и Хенджином за стенкой, — и снова притыкает бухтящего Минхо себе в плечо. Тот ворчит что-то матерное и ложится ближе, прижимаясь телом под тонким дачным одеялом.       Джисон слышит свое собственное сердце.       — Пососемся?       Минхо хрюкает.       — У меня во рту помойка. А ты ел медово-горчичный соус. Я ненавижу медово-горчичный соус. Это будет отвратительно.       — Именно.       Они смеются оба, и оба — зеркально — улыбаются. Минхо привстает на локте, опускается к Джисону, и тот чувствует, как шпарит теплом от его кожи — теплолокаторы с ума бы посходили.       Джисон от них недалеко ушел.       У Минхо во рту и правда помойка — хоть они и целуются пробующе и очень даже прилично, — но Джисон готов поклясться перед самим собой, Господом Богом и конституционным судом, что это — самый нежный, самый взаимный поцелуй из всех, что у него были.       Потому что правды в нем так много, что она в слова и не поместится.       Джисон переживает, как бы все не пошло дальше, и дело даже не в том, что он боится или не готов, а в том, что момент портить не хочется, как Минхо сам от него отрывается, скомканно и быстро чмокает его в губы, носом ныряет ему в шею и бубнит:       — Хорош. А то у тебя встанет.       — У меня? Может, у тебя встанет? Что там у тебя? Уже готовенький?       — Джисон, руку нахуй убери.       — А что такое? Боишься довериться опытным рукам? Не ссы, мы быстро приведем тебя в форму, ты даже не-       — Джисон, руку нахуй вынь из трусов, блять. Я ебало тебе оторву.       — Фу, ты грубый мудак. Я же с любовью.       — Хуевью, — Минхо фыркает, пихает Джисона в бок и отползает на свою половину — если можно назвать «половиной» кровати то пространство, что он занял на полутроспальном месте. Тем не менее — он слышит, как Минхо неровно дышит.       — Слыш, любовь моя.       — Чего надо?       — Чего-чего, — Джисон ворчит, поворачивается на бок, бесцеремонно приспускает одеяло и целует плечо через ткань футболки. — Спокойной ночи.       — И тебе не сдохнуть. Ауч! Я имел ввиду «спи спокойно, свет моей жизни».       — Иу. Меня тошнит.       — Ну и спи, блять, быстрее. Вертолетчик хуев.       Джисон хихикает, разворачиваясь снова к стенке, крайне собой довольный — потому что Минхо, конечно, ебать какой ворчливый дед, но он лежит, улыбается после чмока в плечико, скомкался и глаза закрыл — и Джисон тоже готов уснуть.       Правда готов.       Какое-то время.       — Минхо. Эй, Хо! Минхо, блять, милый… Блять, котенок, извини, но, ох, меня правда сейчас стошнит…