pain remedy

      В ночной тишине тиканье часов на стене кажется особенно громким. Звуки капля за каплей падают на нервы, раздражая изнутри.       По стене гуляют тени. Мимо дома проезжает машина, и свет фар бежит по обоям, а потом рассыпается тенью на потолке. Кевин зажмуривается.       Очередная бессонная ночь.       Ему даже не хочется смотреть, который час: от этого он обычно начинает лишь больше переживать, потому что считает часы до подъема. Он поворачивается на правый бок и обнимает Нила за талию, едва касаясь пальцами одеяла Эндрю, — но так лежать решительно невозможно. Что-то неприятно ноет внутри, и Кевин долго силится понять, что же именно.       Наконец, сознанию удается сложить дважды два, и он понимает: болит рука. Снова. Особенно остро всегда ощущается ночью — когда вокруг такая тишина, что можно задохнуться от её оглушающей силы.       Конечно, Кевин заметил, когда именно левая рука снова начала беспокоить его: почти записал этот день в календаре. Боль долго была с ним после травмы, но он разрабатывал мышцы и занимался реабилитацией, так что через пару месяцев она уже не мешала ему жить. Но в тот день боль, внезапно возникшая снова, напугала его до холодного пота. Рука заболела даже не во время тренировки: он просто обсуждал что-то с Нилом и вдруг ощутил странное беспокойство. Пара секунд потребовались на то, чтобы понять, что левая рука начала неприятно ныть изнутри.       В последующие три недели боль возвращалась ещё несколько раз, в моменты, которые нельзя было объяснить логически, — и вот, Кевин уже четвертый вечер подряд тратит несколько часов на то, чтобы уснуть, потому что боль нарастает тем быстрее, чем глубже ночь.       Кевин снова переворачивается на другой бок, кладет руку под подушку, но так болит как будто бы даже сильнее. И эта боль выкручивает его изнутри, словно беспокоит не столько сама рука, сколько мысли о ней, и именно они распространяют вокруг себя ядовитый чёрный туман. Шорох простыни нарушает тишину. Кевин разворачивается обратно к Нилу, но после этого ложится на спину, ощущая, как легкие с каждой минутой теснее схватывает обруч тревоги.       Вдруг прямо над его лицом возникает какой-то яркий свет, и он жмурится, вздрагивая, — а когда открывает глаза снова, видит перед собой экран телефона Эндрю.       — Ты время видел, Дэй? — шипит он тихо. Кевин тяжело сглатывает: когда Эндрю обращается к нему по фамилии, это плохой знак.       — Три двадцать семь, — отвечает Кевин хриплым шепотом.       — Не хочешь объяснить, почему ты до сих пор не спишь?       Кевин садится, потирая переносицу. Ему не сильно хочется говорить об этом, но объяснять происходящее тем, что он просто не может уснуть, будет глупо, — Миньярд всё равно не поверит.       Нил, сон которого как всегда очень чуткий, слышит эти перешептывания и тоже сразу вскакивает, оглядывая парней.       — Что случилось? — спрашивает вполголоса, пытаясь найти ответ в их лицах.       — Спроси у него, — Эндрю мрачно кивает в сторону Кевина.       — Я просто не могу уснуть, — наконец выдавливает тот.       — Это я понял и без тебя.       Кевин смотрит на Нила с мольбой во взгляде, но тот не понимает, в чем дело, а после встает и включает свет. Когда он садится обратно на кровать рядом с Кевином и смотрит на него с непривычным беспокойством и заботой, тот вдруг чувствует, что больше не выйдет молчать.       — У меня болит рука, — выпаливает он, переводя взгляд на стену за спиной Эндрю.       — Это… новость? — Миньярд медленно выгибает бровь.       — Вообще-то да. Она не болела уже давно, — огрызается Кевин. Его сердце гулко стучит в висках, и его злит, почему Эндрю не понимает, как трудно ему далось это признание. Он уже начинает жалеть о том, что вообще сказал: наверняка надо было ещё немного потерпеть, и рука бы просто прошла сама.       — И внезапно заболела теперь? Может, тебе мерещится?       — Нет, — грубо обрывает Кевин. Он больше всего не любит, когда его проблемы обесценивают, потому что это мгновенно переносит его во времена жизни в Гнезде. Кевин хочет, чтобы его воспринимали всерьез — потому что иначе он и сам начинает сомневаться в серьезности своих проблем. Вот и сейчас, под сонным и усталым взглядом Эндрю он как будто сжимается, думая о том, что рука болит, вероятно, не так уж и сильно, и он просто себя накручивает. — Это недели три назад началось. Я просто не говорил.       — Кевин, — с грустью тянет Нил, а потом проводит ладонью по лицу. — Левая? Как болит?       — Не знаю. Как будто… Изнутри, — вопрос вводит его в ступор, и Кевин хмурится. — Тогда она болела не так.       Эндрю и Нил переглядываются. На их лицах больше нет раздражения: только беспокойство.       — Ты из-за этого не можешь уснуть? — осторожно спрашивает Нил, опуская ладонь на плечо Дэя.       — Да. Уже не первый день, — Кевин проводит ладонью по волосам. Он ужасно хочет спать, мозг устал и перегружен, но как только он начинает думать об этом, рука напоминает о себе тянущей болью.       Он подносит ладонь к лицу. Она слегка дрожит. Белые полосы пересекают кожу, и кажется, что швы вот-вот разойдутся от боли, которая жжет изнутри. Кевин проводит пальцем по линиям, смотрит, смотрит и смотрит, пока Нил не кладет пальцы на его подбородок, поднимая голову, чтобы заглянуть в глаза.       — Почему ты не рассказывал? — спрашивает тихо и с грустью в голосе. Кевин хмуро отводит взгляд. — Может, выпить обезболивающее, чтобы…       — Таблетки не решат проблему, — резко перебивает Эндрю.       — Хорошо, тогда предложи свой вариант, — огрызается Нил.       — Как мы можем помочь? — Эндрю устремляет взгляд на Кевина, и тот долго смотрит в ответ.       — Я не… Я не знаю. Нам осталось спать три с половиной часа.       — Тебе. Мы всё это время спали, — поправляет Нил. — Нужно помочь тебе уснуть. Хочешь, сделаю чай?       — Не нужно. Ложитесь обратно, — Кевин качает головой и встряхивает рукой так, словно хочет прогнать эту боль. Нил тут же обнимает его за плечи, задерживая и носом утыкаясь в шею.       — Я не лягу, пока тебе не станет лучше.       У Кевина что-то болезненно сжимается внутри. Он не знает, откуда в Ниле столько заботы и любви, и каждый раз его это удивляет, но у него колет в груди, когда о нем так заботятся. Потому что ему до сих пор иногда кажется, что он не до конца этого заслуживает.       — И зачем такая жертва, — вздыхает Эндрю, но тут же сам поднимается на ноги. — Может помочь ванна с солью.       — В три ночи? — фыркает Кевин.       — Да, — спокойно отвечает Эндрю, и Кевин лишь сглатывает, пока его сердце отрывается и падает вниз. Ему неловко, ему стыдно, что он разбудил их посреди ночи, а они, вместо того, чтобы послать его и лечь спать, заботятся о нем и хотят, чтобы ему стало лучше. Он прерывисто вздыхает и переводит взгляд на Нила. И он, и Эндрю застыли и ждут чего-то от Кевина. А что ему остается?       — Я бы не отказался от чая, — наконец выдыхает он, сразу отводя взгляд, потому что ему снова становится стыдно, но Нил обнимает его за плечи, тянет за собой, поднимая с кровати, и ведет на кухню, прижимаясь к его боку. И Кевину вмиг становится лучше.       Эндрю сидит с ним, пока Нил заваривает мятный чай. Просто смотрит и, очевидно, много думает. А Кевин снова начинает переживать, и чем больше он переживает, тем сильнее ноет рука. Это даже злит. Он потирает белые полосы шрамов, ненавидя каждого, кто причастен к их появлению, и слишком уходит в свои мысли — не слышит, когда Нил обращается к нему. Только настойчивый кашель Эндрю возвращает его в реальность.       — Ты уверен, что тебя беспокоит именно рука? — спрашивает Нил, ставя на стол две чашки — для Кевина и для себя. — Я имею в виду… Ты выглядишь слишком напряженным для обычной боли.       — Как бы ты отреагировал в такой ситуации? Предлагаешь расслабиться? Поболит и пройдёт? — огрызается Кевин, потому что паника сжимает внутренности своей крепкой рукой от подобных вопросов.       — Тише, тише, — Нил двигается ближе и осторожно берет Кевина за руку. Тот позволяет себе немного выдохнуть, но вопрос повисает в воздухе лезвием. — Давай сейчас ты немножко успокоишься, мы ляжем спать, а утром начнём разбираться.       — Как? — выдыхает Кевин.       — Для начала мы пойдём к Эбби…       — Нет, — почти истерично отрезает тот.       — Кевин, — Эндрю предупреждающе повышает голос. — Это был не вопрос.       — Вы не можете…       — Это ты почему-то не можешь, а мы приведем её к тебе, если откажешься идти, — тон Эндрю звучит так, что он явно не потерпит возражений. Кевин открывает было рот, но понимает, что мозг перегружен и никакой весомой причины он найти не сможет. Поэтому он, не выражая ни согласия, ни сопротивления, молча пьет свой горячий чай, глядя в стену, — пока Нил вдруг осторожно не кладет ладонь ему на предплечье, потому что рука Кевина начинает чересчур сильно трястись. Нил аккуратно забирает чашку из его рук, а потом опускает ладони на скулы Кевина, заглядывая в глаза. У Кевина кружится голова, но он смотрит в эти два океана и постепенно начинает чувствовать пол под ногами.       — Мы разберёмся, mon cœur, — шепчет Нил, и этому мягкому голосу хочется верить. — Обещаю, разберёмся, и все будет в порядке. Настолько, насколько возможно. Хорошо? — он спрашивает так тихо и нежно, что Кевин быстро кивает, прикрывая глаза. Нил целует его в лоб, не убирая рук, а после проводит пальцами по волосам Дэя. Все с той же нежностью, заботой и вниманием. И Кевин наконец может нормально дышать.       Нил убирает всё со стола, обнимает Кевина за талию, выключает свет и идёт обратно в спальню. Эндрю — рядом, бесшумной тенью, но чувствуется его беспокойство, и это греет Кевину душу.       Когда они снова ложатся в кровать, за окном уже начинает светать. Кевина кладут посередине, несмотря на вялые попытки протестовать. Нил берет его за руку, согревая шрамы теплом, Эндрю оставляет несколько горячих поцелуев и дышит ему в шею, и Кевин, окутанный их заботой и вымотанный недосыпом, почти мгновенно проваливается в сон. Нил поглаживает его ладонь большим пальцем до тех пор, пока дыхание Кевина не выравнивается.

***

      — С такими вещами не шутят, — Эбби встревоженно хмурит брови, оглядывая руку Кевина. Он только что — не без помощи Нила — рассказал о том, что его беспокоит, и теперь Эбигейл думает, что делать, а Кевин делает то же, что делает всегда, — тревожится.       — Но с ней же ничего не могло произойти? — бормочет он.       — Ну, ты ведь стал чаще играть ей, так? — взгляд Эбби — пронизывающий, и Кевин тяжело сглатывает. Внутри закручивается в тугой комок чувство вины. Снова — во всем виноват только он сам. Если бы он не стал так рисковать, если бы он был немного разумнее…       — Я уверен, что дело не в этом, — вдруг вставляет Нил, явно заметив, как потемнело лицо Кевина. Эбби бросает на него усталый взгляд. — Он разрабатывает эту руку уже, наверное, год, играет ей почти так же хорошо, как и правой. С чего бы ей заболеть именно сейчас?       — Кевин, — женщина склоняется к нему, заставляя посмотреть в глаза, — ты можешь вспомнить, когда именно рука начала болеть снова?       — Мы разговаривали с Нилом. Обсуждали какой-то матч. Я начал рассказывать про один из своих матчей ещё в составе Воронов, чтобы привести пример, — он качает головой. Нил хмурится: видимо, вспоминает тот разговор, и злится, что Кевин так долго молчал. — Через пару минут понял, что что-то беспокоит. Не сразу, правда, осознал, что именно рука. Ну и с того момента она начала иногда болеть, не постоянно, просто… Во время тренировки или после, но чаще всего — вечером и по ночам.       — Поняла, — Эбби медленно и задумчиво кивает, — ты можешь описать, как именно она болит?       — Как будто изнутри, — Кевин устало проводит ладонью по волосам. — Просто тянет мышцы, иногда сильнее, иногда слабее. Моментами кажется, как будто вот-вот швы разойдутся. А моментами просто как будто напоминает о себе.       — Ладно. Пока ничего не могу сказать, но, судя по всему, никакого острого воспаления нет, — Эбби теперь держит кисть Кевина, рассматривая её. — Сегодня можно будет сделать рентген, а потом я позвоню и узнаю, в какой день получится найти для тебя время, чтобы сделать томографию. И надо будет сдать кровь…       Кевин прикрывает глаза, спиной облокачиваясь на стену. Все это только началось, а он уже устал.       — Хорошо, — выдыхает он с безразличием и чувствует, как Нил осторожно сжимает его ладонь в знак поддержки.

***

      Три недели спустя уже сделаны всевозможные снимки и анализы, руку Кевина изучили вдоль и поперек, и в ней нет совершенно ничего, что могло бы объяснить возникшую боль. А ведь боль никуда не делась — даже, пожалуй, стала хуже. Невролог, пожав плечами, предположила, что всё дело в поврежденных мышцах и сухожилиях, которые начали болеть, так как их не удавалось нормально растянуть, но в таком случае прогноз был неутешительный: руку нужно было снова разрабатывать, но боль могла остаться до конца жизни.       Кевина мысли о хронической боли доводят до панических атак. Он готов мириться с болью, если знает, что она пройдёт, — это для него не в новинку, — но когда ты слышишь, что боль, возможно, не отступит уже никогда, внутри всё замораживает каменным ужасом.       — Я не умею ничего, кроме как играть в экси, — бормочет Кевин в один из вечеров, после того как Эндрю и Нил успешно справились с его приступом паники. — Когда это только случилось, я так и не смог смириться с тем, что больше не смогу играть. Не смог смириться, поэтому сейчас я продолжаю и играю. Но что мне делать теперь…       Он жмурится, потирает ладонь, потому что от таких слов боль лишь усиливается. Внутри разгорается незнакомое чувство, похожее на ядовитый огонь, которое он всеми силами игнорирует. Он не собирается давать волю слезам по такой глупой причине, показывать свою слабость… Но вдруг Нил садится к нему, обнимая, и сдерживать себя становится труднее.       — Иногда становится легче, если плачешь. И ты можешь позволить себе сделать это сейчас, — тихо говорит Нил, и Кевин в эту секунду готов возненавидеть его за эти слова. Он доверяет им обоим, но не настолько. Он не готов стать до такой степени уязвимым рядом с ними — и вообще вряд ли когда-то сможет рядом с кем угодно. Только наедине с собой — но и это опасно, ведь он презирает сам себя за свою слабость.       — Ты по-прежнему можешь играть. Ты ведь не стал играть хуже, верно? — вдруг говорит Эндрю, глядя прямо на Кевина. Тот смотрит на него в ответ и медленно кивает. — Просто у тебя будет выбор: либо играть с болью, либо не играть совсем. Что ты выберешь?       Кевину нужно время. Он надеется, что ему никогда не придется делать этот ужасный выбор, но появляется ощущение, будто этот момент уже наступил. Он закрывает глаза и выдыхает, чувствуя, как пол под ногами снова рассыпается на атомы. Нил обнимает его крепче, возвращая к реальности.       — Очевидно, первое, — наконец говорит Кевин: так тихо, будто загробным голосом.       — Сейчас это звучит ужасно. Но люди вообще-то быстро привыкают даже к самым ужасным вещам, — Эндрю невесело ухмыляется, и Кевину совсем не хочется уточнять, выяснил ли он это на своем опыте.       — Я знаю, — он качает головой. Ему ещё придется это знание понять и принять, но пока достаточно того, что он хотя бы знает.

***

      Кевин пьет воду, хотя хочется отрезать себе руку. Они — в раздевалке на перерыве между таймами, и матч начался абсолютно нормально, но чем сильнее они проигрывали, тем больше Кевин винил себя. И тем сильнее у него болела рука.       Эндрю подходит к нему, замечая, как тот напряжен, и вдруг протягивает какой-то блистер. Кевин распахивает глаза.       — Что это?       — Викодин. Сильное обезболивающее. Подействует почти сразу. Просто доиграй матч.       — Я не… — Кевин смотрит на таблетки, чувствует тянущую боль и понимает, что не может отказаться. Физически. Как наркоман в завязке не сможет отказаться, если ему бесплатно предложат дозу. — Ладно. Спасибо.       Быстро приняв одну, он запивает её водой и прикрывает глаза, пытаясь прийти в себя. В голове слишком много мыслей, особенно — громких и обвиняющих, говорящих, что он делает недостаточно и из-за него команда точно проиграет, ведь кому, если не ему, удастся их вытащить — раз они все сегодня так безответственно играют. Через минуту Кевин выходит на поле и погружается в игру.       Он ждёт — десять, пятнадцать, двадцать минут. Боль не стихает ни на градус — становится немного лучше, только когда он отвлекается на опасный момент в игре и не думает о ней. Но когда думает, от тревоги болеть начинает как будто бы даже сильнее.       Когда Кевин выходит с поля по завершении, счет составляет одиннадцать-семь — не в пользу Лисов. У него кружится голова, но боль в руке он не чувствует, пока не вспоминает о ней, — и тут же понимает, что таблетка, которую дал ему Эндрю, совершенно ничего не изменила, хотя с момента приема прошло сорок минут.       — Такие матчи тоже имеют право быть, — Нил догоняет его, мягко хватая за предплечье, потому что уже сзади видит напряженную спину Кевина. — Всё в порядке. Мы сделали все, что было можно…       — Нет. Не сделали, можно было больше, — резко отвечает Кевин, когда они заходят в раздевалку. Он ставит клюшку и тут же потирает левую руку, болезненно морщась. От взгляда Эндрю эта деталь не ускользает, и он подходит ближе: на обычно каменном лице отражено удивление.       — Снова болит? — спрашивает он тихо: не хочет, чтобы Нил узнал, — но Нил, конечно, уже навострил уши.       — Она и не проходила, — огрызается Кевин. Эндрю непонимающе хмурится.       — Этот обезбол без рецепта не достанешь. В больших дозах действует как наркотик. Как он вообще мог не подействовать?       — Вы о чем? — Нил садится рядом.       — Я дал ему обезболивающее, чтобы он нормально закончил матч, — отмахивается Эндрю. — А оно каким-то образом не подействовало.       — Может, ты дал мне плацебо? — Кевин закатывает глаза. Эндрю вдруг щурится и смотрит на него внимательно.       — Мне кажется, Кев, тебе нужно к другому врачу, — вдруг говорит он медленно, словно параллельно с этим думает. Кевин выгибает бровь, но решает не уточнять. Рука болит сильнее, а внутри — ураган из злости и чувства вины, и всё, чего ему хочется, — чтобы его оставили в покое, и он смог напиться. Алкоголь наверняка притупит не только злость, но и эту боль. Теперь мысли о ждущей в комнате бутылке водки становятся лишь ещё более привлекательными.       — Ты о чем? — а вот Нилу интересно, и он в упор смотрит на Эндрю, ожидая ответ.       Тот ничего не отвечает. Смотрит на Кевина, его руку, что-то просчитывает, а потом поднимает ладонь и медленно стучит указательным пальцем по виску. Этим он запутывает Нила еще больше. Кевин не реагирует и не смотрит на них: лишь глубже уходит в свои мысли.       — Кевин, идем в душ и реанимировать тебя, — Нил мягко хлопает его по плечу, решив, что Эндрю донесет свою мысль позже, если будет нужно. Кевин нехотя поднимается и плетется вслед за Нилом, понимая, что напиться ему сегодня никто не даст. Это расстраивает, пожалуй, даже сильнее, чем проигранный матч и боль в руке.

***

      — Ему не помогают обезболивающие, — Эндрю приводит Кевина к Эбби почти за руку: тот до последнего сопротивляется и утверждает, что у него нет проблем с головой. Что-то щелкает, только когда пару дней спустя Эндрю почти заставляет его снова принять таблетку, и Кевин, мысленно скрестив пальцы, наблюдает за реакцией организма. Он ждёт, что рука пройдёт, и тогда можно будет объяснить тот странный случай перенапряжением или чем-то понятным, но — ничего не действует и в этот раз. Боль уменьшается разве что на пару градусов.       Кевин просто устал.       Ему не хочется разбираться с этим, он не понимает, что происходит, и идея с поврежденными мышцами и сухожилиями уже кажется ему даже более приятной, чем новый круг обследований. Это плохо, но с этим можно жить. Для него главное — определенность. Но в глубине души Кевин с самого начала знает: не может объяснение быть настолько простым и пространным.       — В смысле… Совсем? — Эбби удивлённо вскидывает брови. Кевин, закатив глаза, по которому кругу рассказывает всё ту же историю.       Эбигейл благодарит Эндрю, остается с Кевином наедине, сажает его на диван рядом с собой и начинает разговор, идущий уже в другое русло. Кевин плохо понимает, в какое именно, но пока ему этот разговор не нравится.       — Когда болит сильнее всего? Кевин, пожалуйста, вспомни, это связано с мыслями, действиями, словами?       Это похоже на несколько кругов ада. Кевин отвечает, отвечает устало и нехотя, внутрь него начинают прокрадываться подозрения, но он уверенно отгоняет их.       — Кевин, послушай, — голос Эбби вдруг становится мягче. Парень поднимает на неё взгляд, и изнутри пробивает холодная дрожь. — Твоя боль — причина серьезной психологической травмы. Что-то вроде… фантомной боли, понимаешь? Нет никаких физиологических причин, есть только психологические. Это психосоматика.       — Какой травмы? — бормочет Кевин. Для него это всё пока звучит совершенно бредово.       — Ты… Серьезно? — Эбби вдруг выдает удивленный смешок. Ей это настолько несвойственно, что Кевин выходит из оцепенения и медленно поворачивает к ней голову. — Тебе сломал руку человек, рядом с которым ты рос и который причинил тебе и без того много боли. Ты думал, что больше никогда не сможешь играть, это было очень сильное потрясение, такие вещи не проходят бесследно…       Кевин перестает слушать на словах «сломал руку»: пелена воспоминаний хлынет, как цунами. Перед глазами ярко встают сцены, которые он предпочел бы забыть. Он снова видит кровь, снова чувствует эту боль — и чем глубже воспоминания, тем сильнее болит…       Что же, возможно, в словах Эбби есть доля правды.       — И что мне делать? — хрипло спрашивает Кевин, глядя в пол. Он не видит ничего перед собой: взгляд застилает воспоминание, сумасшедшая ярость в глазах Рико, кровь, много крови, заботливые руки Жана… Кевин вздрагивает, поднимая затравленный взгляд на Эбби, и та тут же обеспокоенно хмурится.       — Все нормально? Кевин, ты какой-то слишком бледный, — она встает и идёт налить ему воды. Кевин делает глоток, но горло сжимает судорога, и он ставит стакан в сторону.       — Так что с этим делать? — он смотрит на Эбби, и она впервые видит у Кевина такой взгляд. Она даже не сможет описать: в нём так много боли, усталости, тревоги и страха, что они душат, воздух вмиг электризуется и становится тяжелым. Эбби не может отвести взгляд, смотрит в его глубокие глаза, испытывая почти физическую боль за этого молодого человека, которому пришлось перенести подобное к своим двадцати двум годам. А Кевин смотрит на неё и уже не знает, хочет ли слышать что-то в ответ.       — У меня есть несколько коллег, которые работают в сфере психоневрологии, я обсужу твою ситуацию и запишу тебя на прием к кому-то из них, — спокойно начинает Эбби. Кевин заметно напрягается. — Психоневролог — это психиатр. Понимаешь, твой мозг отчетливо…       — У меня нет проблем с головой, — медленно, но настойчиво перебивает Кевин. Он снова смотрит в пол. Эбби тихо вздыхает.       — Это лечится таблетками, которые может выписать только психиатр, — спокойно объясняет она.       — Какими, к черту, таблетками? У меня что, галлюцинации? — Кевин начинает заметно раздражаться, хотя и пытается держать себя в руках. Ему настолько надоела вся эта ситуация, что он хочет поскорее с ней разобраться — но, конечно, не таким способом.       — Я объясню, если ты не будешь меня перебивать и возмущаться, — усмехается Эбби, и Кевин тут же вспыхивает. Чувство вины снова зажигается внутри. Ему все вокруг пытаются помочь, а он точно так же всех отталкивает. Дэй кивает, показывая, что готов слушать, и Эбби посылает ему мягкую улыбку.       — Значит, ещё раз. Твой мозг связал травму руки с тем шоком, который ты испытал, и теперь, хотя болеть уже нечему, рука как будто напоминает тебе. О тех временах, о том, через что ты проходил и чем все закончилось.       — Вроде имеет смысл, но до меня он не совсем доходит, — Кевин медленно качает головой, пальцами постукивая по бедру.       — Мозг отправляет телу неверные сигналы. Он слишком хорошо запомнил, что случилось, когда рука была сломана, запомнил твои эмоции и ощущения, и не может так просто отпустить. И теперь, вспоминая пережитый ужас, он возвращает ещё и пережитую боль, хотя для неё нет причин. Потому что для твоего мозга психологическая боль стала неотделимой от физической.       Кевин устало потирает пальцами переносицу. Это по-прежнему не имеет особого смысла, но Эбигейл говорит так уверенно, что хочется ей верить. Он вздыхает, прикрывая глаза и опуская на веки прохладные ладони.       — Так и какими таблетками это лечится?       — Это уже решит врач, — Эбби посылает ему улыбку, — но, насколько я знаю, в первую очередь это транквилизаторы, чтобы снизить тревожность, которая у тебя просто зашкаливает, и антидепрессанты. Но тебе ещё придется начать ходить на регулярную психотерапию, иначе эта боль так и будет преследовать тебя.       — Вы уверены, что это именно… Что дело именно в этом? — Кевин переводит на неё встревоженный взгляд.       — Мы уже сделали все тесты и обследования, которые было можно, и все они показали, что всё в порядке. Как ты думаешь?       Кевин ничего не отвечает: смотрит в стену. Внутри расползается какое-то очень горькое чувство тоски. В том, что сказала Эбби, нет ничего плохого, и ему стоит даже радоваться, что рука в полном порядке в плане физиологии, а он сможет продолжить играть, но угнетает теперь другое: эта боль — действительно следствие психологической травмы, но Кевин столько убеждал себя в том, что с ним не происходило ничего особенно страшного. Свои эмоции в день, когда Рико сломал ему руку, Кевин помнит плохо, потому что память всеми силами это блокирует, а ещё потому, что он запомнил не всё из-за сильного шока. Но Эбби заставила вспомнить, и теперь, деталь за деталью, паззл складывается в голове.       — Ладно. Спасибо, — выдавливает наконец Кевин, поднимая взгляд на женщину. Она тепло ему улыбается, а потом обнимает за плечи, притягивая к себе. Он поддается, падая в объятия.       — Я не представляю, через что тебе пришлось пройти, — шепчет она на ухо, — но если тебе когда-то надо будет поговорить с кем-то, помимо психотерапевта, я всегда здесь, хорошо? — она дожидается кивка от Кевина и после добавляет, ещё тише: — И твой отец тоже всегда рад выслушать тебя и поддержать. Ему просто сложнее сказать об этом прямо.       Кевин прикрывает глаза, сглатывает, но ничего не говорит. Рука Эбби гладит по спине, её тепло действует успокаивающе, и Кевину кажется, будто боль уже становится меньше.

***

      — Знаешь, Кевин, очень непривычно видеть тебя таким, — замечает Нил, щурясь: он сидит за кухонным столом и наблюдает за тем, как Кевин готовит им завтрак.       — Каким? — Кевин оборачивается с ухмылкой.       — Вот, даже сейчас, — поражается Нил, — ты вообще давно по утрам начал улыбаться?       Кевин качает головой, оставляя вопрос без ответа. За те два месяца, что прошли с его первого приема у психиатра, изменилось довольно многое: боль в руке стала меньше и почти не беспокоит, но Кевин и сам стал непривычно спокойным, и именно это не перестает удивлять Нила. Психотерапия тоже перестала казаться ему обременяющей: теперь он и правда приходит поговорить, и идет с желанием, потому что после сеансов ему становится легче: часть груза спадает с плеч.       — Как ты себя чувствуешь? — вдруг спрашивает Эндрю, останавливаясь в дверном проеме. На нём — огромная футболка Кевина и спортивные штаны, волосы безбожно растрепаны, а сам он, как и всегда, серьезен. Кевин посылает улыбку и ему.       — Неплохо. По утрам рука точно не болит, если ты спрашиваешь об этом, — усмехается он и возвращает свое внимание к плите. Эндрю кивает, а потом подходит ближе, ждёт, пока Кевин освободит руки и обнимает его сзади за талию, щекой прижимаясь к спине. Дэй на пару секунд замирает, наслаждаясь его близостью, пока внутри растекается тепло. — Спасибо, — произносит он вдруг тихо, и Эндрю даже не спрашивает, за что: у Кевина есть причины быть благодарным.       — Я не могу просто на вас смотреть, — Нил вздыхает, вставая из-за стола, и подходит к ним. Он ждёт, пока Кевин выключит плиту, а потом обнимает его спереди, носом утыкаясь ему в грудь. Футболка Кевина пахнет лавандовым кондиционером для стирки, а следом в нос попадает аромат его геля для бритья, от которого у Нила что-то приятно стягивает внизу живота.       Кевин прикрывает глаза, обнимая Нила в ответ, и со всех сторон его окутывает тепло. Он давно не чувствовал себя так хорошо. Сейчас он просто наслаждается их близостью, зная, что эти двое всегда будут рядом с ним, несмотря ни на что, и помогут исцелить любую боль.