Сквозь личину Соблазна

      Как и полагается в фольклоре, самое страшное всегда находится под землей. Будь то заброшенный храм Шар, города дроу или, скажем, нечестивый вампирский ритуал. Культисты бога убийств не ушли далеко от стереотипов, построив вход в самой глубине канализации. Путь к храму Баала находится не так далеко от трибунала, особенно если знать, где пройти, не замарав сапоги в дерьме. Тав уверена, что есть еще пути обхода, ведущие в город, но помнит только один.       Вспышка осознания пришла внезапно, стоило ей только взять в руки амулет. Быть может, когда-то она его носила сама? Кто знает.       Как только симфония канализационной вони начинает перемешиваться с трупным запахом, Тав понимает: они близко. Немного сбавив шаг, дроу заворачивает за угол и видит картину маслом: с десяток расчлененных, подвешенных на крюках жертв, молчаливо оповещают: ты на месте. Трупы воняют, гниют, в ранах копошатся опарыши, и Тав может только задаваться вопросом, не идея ли это Орин. Если так, то она еще тупее, чем думала дроу. Чего ради путь к храму Баала строили в самом дальнем углу канализации, если вход к нему так услужливо обозначен развешенными трупами? Отвратительно.       Обойдя по дуге разлагающиеся тела, дроу подходит к резной каменной двери и прикладывает амулет к выемке по центру. — Семя убийственных чресел явилось снова, как того желает Владыка Ужаса, — вещает дверь. — Да будет путь твой залит кровью.       С тяжелым грохотом и отвратительным хлюпаньем вход в храм открывается. Дроу делает шаг внутрь и вглядывается в тьму. Длинная выдолбленная в камне лестница, окруженная полуразрушенными зданиями, ведет к огромному разлому. Поперек разлома расположилась треснувшая колонна, то ли специально, то ли случайно упавшая настолько удачно. Выглядит крайне ненадежно, но альтернативного пути дроу не видит.        Пространство огромно, но внутри абсолютно тихо. Шаги отражаются эхом на каменных разрушенных сводах, но внутри полуобвалившихся зданий никого нет. Астарион останавливает Тав и первым ступает на колонну. Аккуратно проходит, избегая трещин и проверяя импровизированный мост на прочность. Оказавшись на другой стороне, эльф жестом приглашает дроу и арфистку пройти. «По моим шагам» — беззвучно командует вампир.       На другой стороне Тав теряется лишь на мгновение. Неприметная дверь в самом темном углу приглашающе зовет. Дроу не помнит пути, но словно чувствует, куда ей нужно. Скелеритаса не видать, поэтому она предпочитает держать ухо востро, ожидая засады на подходе к храму.       За дверью кроется еще большее пространство. Те же разрушенные дома, культистские знаки, море высохшей крови. И трупы, трупы, трупы. Подвешенные, насаженные на кол, расчлененные и лежащие на земле, иссохшие до костей — сколько же жертв тут было принесено? Освещенные факелами и статуями божества, укрытые гротом, руины тонут в зловещей тишине, и только журчание воды нарушает абсолютный покой. По левую сторону виднеется небольшой полупрогнивший причал и такая же лодка. На секунду Тав прикидывает, куда может вести течение реки. На пристань Нижнего города? Обратно в канализацию? В открытые воды Чионтара? Проверять не хочется. — Крысы они и есть крысы, — зло бросает Джахейра. — Сколько ни трави, осядут на чьих-то останках.       Тав ступает на крутую, скользкую от налипшей крови лестницу и ведет отряд вниз. Голос Соблазна давит, вопит, взывает к себе. Концентрация стоит титанических усилий, но она хотя бы знает, куда идти. Одна из жаровен, мимо которых проходит Тав, зажигается. Небольшой постамент в виде Бога Ужаса выглядит устрашающе в языках пламени.       «Владыка Убийств сгниет…»       Дроу останавливается. Это не похоже на голос Соблазна. Это…       «Однако, в обреченности своей он породит на свет бесчисленное смертное потомство», — вторая находящаяся неподалеку жаровня зажигается. Они цитируют Великого Провидца. Тав хмыкает: какое позерство для тех руин, в которых находится храм.       «И станут они сеять хаос повсюду на своем пути», — Однако, по жаровням можно прокладывать правильный путь. Вычурно, но полезно.       «Так говорит мудрый Алаундо», — Вдалеке виднеется проход к широкому мосту. Ей туда.       «Но Алаундо не видел. Не знал. Он не купался во славе грядущего». — Как мило и ничуть не гротескно. Культисты читали труды Провидца? — Астарион не может сдержаться от сарказма. — Вероятно, им льстит, — замечает Джахейра. — Любой ублюдок требует внимания к своей персоне и страшно грустит, если не получает его. Баалисты, должно быть, горды быть упомянутыми хоть где-то. — Нам сюда, — Тав прерывает сопартийцев и перепрыгивает через небольшую расщелину на мост.       Ей становится холодно. Это они. Главные ворота храма. Исполинские, высеченные из камня и смотрящие в душу. Освещенные тусклым светом факелом, они омерзительно манят к себе. Что ее ждет за воротами? Тщательно подготовленная засада? Безумное обожание? Ответы на вопросы? Тав думала, что готова встретиться лицом к лицу со своим прошлым, но сейчас испытывает леденящий душу ужас. Все, что может дроу — стоять камнем и смотреть в глазницы Баала, высеченные на воротах и желать убежать, спрятаться, зарыться где-нибудь подальше. — Ты справишься, малыш, — Джахейра ободряюще кладет руку на плечо Тав, и ей становится чуточку теплее. — Я с тобой. Астарион с тобой. Мы с тобой до конца. — Смерть от руки поехавших культистов в мои планы не входит, — клацает зубами вампир, подойдя к дроу с другой стороны. Он невесомо проводит рукой по щеке Тав, обращая на себя взор. — К тому же, ты обещала мне пирушку на трупах баалистов. — Ты обещал ее себе сам, — нервно усмехается Тав. — Но так уж и быть, ткнешь пальцем, кого хочешь высушить. — Такой настрой мне нравится больше, — эльф чмокает дроу в лоб и отстраняется. — Астарион, — Тав дергает вампира за рукав куртки. — Извини. Не хотела тебя тогда задеть. — Хотела, но я вижу, что с тобой происходит. Именно за этим мы тут, — мужчина недобро щурится и тяжело выдыхает. — Чтобы все это закончилось.       Тав лишь благодарно кивает. Она не заслуживает ни Астариона, ни Джахейру. — Сюда! О, скорее сюда! Моя даровитая госпожа! — А вот и Гнус. Четко, как и договаривались. Дворецкий прыгает от счастья на кривых конечностях, машет руками и визжит, привлекая внимание. Дроу напрягается.       Что ж, настало время знакомства сопартийцев с одним из ее ночных кошмаров. На этот раз не на словах, а вживую. — Вы вернулись домой, госпожа! Я так ждал вас, так ждал! — Скелеритас семенит вокруг, припадая к ногам, и Тав отходит на шаг, чтобы не соприкасаться с дворецким. — Госпожа Орин велела мне пропустить вас, но даже если бы запретила, я бы все равно схитрил и позволил вам пройти. — Открывай, — отрезает дроу. — Даже тысячи суккубов не сумели бы доставить мне большее наслаждение!       Скелеритас раскланивается в почтении. Госпожа просто не может представлять, как он ее ждал. Терпел унижения, сплевывал оскорбления чести Таврин, но ждал и верил. Ее рождение — чудо, ее убийства — рукотворное искусство, ее ум — гениально извращен, а он, Скелеритас, так хочет быть частью этой нечестивой божественности. Дворецкий ощущает, насколько госпожа близка к лучшей версии себя: видит во взгляде, сжатым губам, нахмуренным бровям. Цепкий взгляд Гнуса скользит дальше, к спутникам миледи. И останавливается на белобрысом эльфе. — Ты! — Он заходится в визге, тыкая гнилым пальцем в Астариона, — Ты помешал моей нечестивой госпоже вознестись! Миледи, можно мне убить выродка? — Что. Это. За. Херня? — Презрительно шипит эльф. Тав оборачивается на Астариона. Он выглядит еще более сконфуженным, чем обычно. — Дорогая, это оно? — Ответом служит кивок головы.       Основная проблема Гнуса в том, что он слишком сильно желает госпоже счастья. Кажется, ему нужно показать, что есть счастье по мнению самой госпожи. — Еще раз посмотришь косо на эльфа, и я попрошу его самолично распороть тебе брюхо от легких до прямой кишки. Уверена, это доставит ему удовольствие. И это будет продолжаться раз за разом, пока ты не проникнешься любовью и обожанием, — дроу спихивает Гнуса с лестницы и придавливает горло дворецкого ногой. — Ты ничего не сделаешь моим союзникам. — Простите, простите! Гнус понял, миледи, — Тав убирает ногу. Дворецкий прошлепывает мимо Астариона, склонив голову. — Не поскользнитесь на луже крови на лестнице.       Скелеритас прислоняется к каменным воротам, и те отворяются со зловещим скрипом. И вот он: зловещий Храм Баала во всей своей красе. Десятки глаз оборачиваются на Тав в немом вопросе: как? Ее считали умершей, сдавшей позиции, недостойной — какой угодно, но вот она здесь, и культисты замирают в непонимании, как реагировать. Она скользит взглядом по лицам: кого-то припоминает, кого-то нет. Кто-то вызывает нечто наподобие симпатии, а кого-то хочется убить на месте. И если до определенного момента девушка думала, что, быть может, ее роль в культе несколько преувеличена, то сейчас остатки неверия стираются сами собой.       Да, ее уважали. Боялись. Вожделели. Никто не был равнодушен, и это буквально читается в гробовой тишине, что служит реакцией на ее возвращение.       Ей нравится. — Г… госпожа! — Какая-то орчиха отделяется от толпы и припадает к ногам Тав. — Я так ждала вас, не верила никому! Они, — она исходит на крик, тыкая в других баалистов. — Они поливали вас помоями, говорили о смерти, о том, что вы недостойны! Но я никому не верила. Вы здесь, госпожа, здесь! — В ее глазах читается раболепное обожание. Тав находит это одновременно наивно-милым и унизительным. — Вот значит как, — задумчиво тянет дроу. — То есть весь этот смрад остальных устраивает? — Она знает, что культисты не могли ничего поделать с волей Орин занять ее место, но кто запретит ей выместить кипящую ярость на нижайших? — Воистину, вонь исходит не от трупов, а от вас, — она поворачивает голову на орчиху. — Свободна. Не мешайся под ногами.       Не разочарует же она верных последователей Бога Убийств своей мягкотелостью, верно?

***

      Храм Баала выглядит отвратительно: уродливый, смердящий и в лоб кричащий: здесь творится смерть. Кости хрустят под ногами, зловонные лужи крови и плоти собраны в небольшие бассейны по бокам храма. От дороги ведет несколько путей вниз, каждый из которых неминуемо ведет к главному алтарю. Круглому, высеченному из камня, насквозь пропитанного десятками литров крови. Каменные своды, на которых стоит храм, уходят глубоко вниз под землю, где непроглядная темнота перемешивается с зловещим красным мерцанием. И прямо напротив алтаря в каменной стене высечен огромный череп с пустыми глазницами. Отец.       Тав останавливается на лестнице. Голос в голове усиливается в звучании, и ей кажется, что Баал обращается к ней.       «Ты наконец-то дома, дитя. Отринь былое и прими свою истинную натуру», — набатом звучит в голове. «Это не то место, где нужно говорить о благодетели. Здесь можно дать полную волю страстям. В конце концов, ты здесь именно для этого», — шепчет Соблазн.       Дроу выдыхает. Соглашается. Тяга к убийствам и жестокости тут уместна и необходима. Никто не заставит ее сдерживаться. Она пришла мстить и убивать.       Нетерийский камень будет лишь приятным дополнением к ее изначальной цели.       Ухмылка расцветает на губах, когда Тав встречается взглядом с Орин, сидящей в центре алтаря. Допельгангер почти любовно гладит замеревшего в стазисе Халсина и крутит в руках клинок, призывая дроу присоединиться. Орин ничего не делает: знает, что для дуэли Тав нужна подготовка. Она ненавидит откладывать убийство, но разочаровывать Отца нарушениями древних традиций боится больше. — Госпожа, пройдемте в ваши покои, вам нужно подготовиться, — Гнус вырывает девушку из потока мыслей и тянет на себя.       Отряд, ведомый дворецким, проходит по левой стороне, спускаясь мимо алтаря в самый низ храма. Завернув за угол, Гнус поворачивает в темный коридор и подходит к самой дальней двери. Дворецкий копошится в нагрудном кармане фрака и выуживает серьгу из черного металла. Украшение представляет обычную небольшую серьгу-кольцо с нанизанным треугольным камнем. Гнус обхватывает украшение одной рукой, прижимая к одному ему видимому основанию у двери и оборачивается к Тав: — Миледи, второй ключ у вас.       Дроу касается уха: она никогда не обращала внимания на сережки, что носит в ушах. Кольца из черного металла стали неотъемлемой частью ее образа, но она не задавалась вопросом, почему только одно из них украшено черным камнем. Казалось бы, такая незначительная деталь, кто вообще будет об этом задумываться? Тав хмыкает: именно поэтому внимание когда-то обратила она. — У тебя всегда при себе второй ключ или раньше я носила оба? — Уточняет, снимая серьгу с уха и передавая дворецкому. — Всегда, миледи. Это была ваша идея, — Скелеритас вставляет второй ключ в паз, и замок внутри двери приятно щелкает несколько раз. — Никто так и не понял, как открываются ваши покои, а магия, наложенная на дверь, разносит на куски любого, кто попытается вскрыть ваши покои силой. Даже мерзавка Орин не смогла пробиться через вашу защиту, — он почтительно открывает дверь. — Добро пожаловать домой, нечестивая госпожа.       Тав заходит внутрь. Дворецкий ждет лишь мгновение, пока Астарион с Джахейрой не переступят порог, а затем громко захлопывает дверь, запирая на, кажется, три засова. Девушка оглядывает свои покои и, к своему удивлению, находит их… — Здесь даже мило, — вторит ее мыслям Астарион, склонившись к Тав. — Не учитывая, что за дверью нас ждет полный культистов зал и твоя лучшая подружка, разумеется, — эльф проходится по покоям, направляясь к книжному шкафу: охочему до книг, вампиру любопытны интересы его кровожадной пассии. — Малыш, ты как? — Джахейра по-матерински кладет ей руку на плечо. — Я не знаю, что сказать. Слишком много всего за раз. И я тоже удивлена… контрасту. — Госпожа никогда не любила пошлую кровожадность! — Встревает Скелеритас. — В покоях миледи никогда не было вульгарных черепов, расчлененных тел и прочих атрибутов, что ставит во главу Орин, — уродец злится. — Храм Бога Убийств блистал, когда правила миледи: везде царил порядок, достойный святого в своей нечестивости места. Мерзавка все испортила, превратила святыню в трупную помойку!       Тав снова окидывает взглядом покои: каменные стены с небольшим выдолбленным окном, ровный каменный пол, платяной шкаф, несколько стеллажей, доверху набитых книгами. Дверь, ведущая в ванную комнату. У окна располагается письменный стол, на котором ровной стопкой лежат записи. У дальней стены стоит огромная кровать, аккуратно застеленная бархатным покрывалом. Внимание привлекает фортепиано, гротескно расположенное практически в центре комнаты. То самое фортепиано.       Интересно, помнит ли она как играть? Так неуместно, но хочется проверить. Дроу подходит к музыкальному инструменту и любовно проводит подушечками пальцев по крышке. Так мало воспоминаний и так много истории. Что она исполняла, будучи членом культа? Насколько это противоречиво выглядело? Тав берет в руки нотную тетрадь, оставленную на стойке фортепиано, и пролистывает аккуратно написанные партии. Промаргивается от осознания, что понимает рисунок. Садится на кушетку и замирает в нерешительности. — Ты уверена, что сейчас хочешь поиграть? — Джахейра изгибает бровь, отвлекаясь от изучения склянок близ письменного стола. — Мерзавка будет ждать столько, сколько потребуется! — Визжит Гнус. — Госпожа любила играть на потеху публике во время ритуалов. После вашего исчезновения инструмент на алтаре был безвозвратно испорчен. Но я трепетно следил за состоянием второго фортепиано в ваших покоях. Ваш верный слуга не хотел, чтобы столь ценная для миледи вещь испортилась, — он заискивающе заглядывает Тав в глаза. — Ну же! Сыграйте! — Адова сера, я ничего не помню! Я даже не помню расположение октав и где диез, а где бемоль, — отмахивается Тав, но крышку поднимает. Пальцы неуверенно ложатся на — кажется, первую? — октаву. Нотный рисунок воссоздает композицию в голове, но она не уверена, что сможет сыграть. — Я хочу попробовать вспомнить, — она не уверена, какой смысл вкладывает в это слово. — Попробуй на слух, — советует Астарион, не поднимая взгляда от какой-то книжки.       Это было бы идиотизмом с самого начала: пытаться играть посреди хаоса, на островке покоя. Дроу пролистывает тетрадь, просматривая композиции — наверняка собственного сочинения, — читая названия и небольшие сноски. Она уверена, что музыка должна что-то рассказать даже тут, и нависшая угроза в лице собственной смерти как будто не так и страшна. Одно из названий композиций привлекает внимание.       «Rest in Peace».       Тав всматривается. Щурится. Узнавание мелькает в голове и, кажется, что-то внутри щелкает. — Госпожа всегда расстраивалась, наигрывая эту композицию, — сипит Гнус, заглядывая в тетрадь. — Ваш полумертвый любовник никогда не давал миледи покоя.       Тав встречается взглядом с Астарионом. Все понятно без слов. Вспышка осознания стреляет в голове, и дроу подрывается к письменному столу, распахивая все ящики и вырывая замки с корнем.       Верхний ящик поддается с помощью чар: она явно не хотела, чтобы кто-либо, включая Гнуса, тут рылся. Тав прикусывает руку и зажмуривается, чтобы не дать волю эмоциям.       Потому что в ящике, среди аккуратно перевязанных писем, хранится кольцо. То самое чертово кольцо, упакованное в белую бархатную коробочку. Тав не нужно открывать письма — она видит почерк Астариона на конверте верхнего. Если она дотронется до коробки, ее разорвет от чувств.       Это отвратительно в своей трогательности. Омерзительно. Душевно. Слишком трагично. Она никогда его не забывала и держала в сердце как последнее, что осталось от прошлого. Смирилась, что он где-то здесь, бродит по ночному городу и никогда не обратит на нее внимания, полный услужливости вампирскому хозяину. Но не забывала.       У нее отняли даже это воспоминание.       Астарион вытаскивает коробку. Открывает и долго рассматривает кольцо. В его глазах отражается блеск белого бриллианта, перемешанный с тоской и непонятным Тав сожалением. — Это… — Эльф прокашливается. — Неожиданно. И, признаться честно, трагично. — Ничего не говори, — глухо отвечает дроу.       В ответ вампир притягивает девушку к себе и заключает в самые теплые объятия, на которые способен. Зарывается носом в макушку дроу и щекочет дыханием. Тав обнимает его в ответ. — Ты же понимаешь, да?.. — Выше нос, радость моя. По крайней мере, через столько лет мы снова вместе, — его голос немного подрагивает, но вампир храбрится и пытается успокоить ураган эмоций, бушующий в душе Тав.       Джахейра тактично отворачивается. Гнус строит морду полного омерзения, но слово госпожи сильнее: он ничего не скажет ни ей, ни эльфу. Конечно, он догадался, что новый любовник миледи — ни кто иной как старый добрый покойный вампир. Ему она писала письма, которые никогда не отправляла. По его душу написано с пятак композиций, которые миледи Таврин исполняла в самые хмурые времена.       Видеть госпожу в отвратном расположении духа в моменты воспоминаний ему не нравилось: эти эмоции он считал лишними. Отягощающими от ее совершенного призвания убивать. Но выбить эти воспоминания он никак не мог. Оттого Скелеритас так усердно пытался сподвигнуть Тав к убийству Астариона: совершив идеальный акт насилия, она бы навсегда решила свою главную головную боль. А теперь она еще и притащила ублюдка в святыню и заставляет дворецкого молчать! Немыслимая наглость! Гнуса почти трясет от омерзения, но он не смеет вставить хоть слово. — Мне так страшно. Невероятно страшно, — шепчет Тав, обнимая эльфа. Ее почти трясет. — Я знаю: у тебя сердце стучит начиная с трибунала и кровь стынет, — усмехается вампир. — Мы справимся, — он наклоняется для поцелуя, трепетного и тягучего, и она отвечает. Это одновременно так неуместно и так нужно. Важно. — Мне бы твою уверенность, — шепчет в губы эльфа дроу и отстраняется, и Астарион неохотно ее отпускает. — О, я уверен только в том, что это, — он очерчивает рукой силуэт Тав и облизывает нижнюю губу. — Я терять второй раз не собираюсь.       Дроу трясет головой, отгоняя истерику: ей стало немного лучше. Тав прокашливается. — Ладно. Где мои вещи? — Голос моментально становится стальным, когда она обращается к Гнусу. — В вашем платяном шкафу, миледи. Пройдемте, — уродец ковыляет к шкафу, подзывая Тав. — Ритуал обязывает использовать специальное оружие и одеяние, — Скелеритас открывает створки, выуживая из недр вещи. — Ваше оружие висит на стене шкафа, достаньте его самостоятельно. Нечестивому дворецкому не положено касаться священного клинка.       Тав отодвигает висящие в шкафу вещи и достает из пазов шотель. — Чистейшее серебро, средняя изогнутость лезвия, двухсторонняя заточка и отличная податливость к магическому зачарованию — специально для миледи. Вы были убийственно прекрасны!       «Не зря просила Уилла и Джахейру дать уроки боя, выходит». — мелькает в голове. Шотель ложится в руку идеально: изгиб лезвия, вес, баланс и длина клинка — он был сделан для нее. Рука, будто проживая свою жизнь, меняет хват. Короткий взмах — клинок рассекает воздух, не причиняя дискомфорта для руки. Оружие Уилла было тяжелым, Джахейры — неудобной формы. Шотель идеален.       Тав замечает тонкую выемку на одной из сторон клинка. Она, должно быть, сделана специально для оружейных смазок. — Джахейра, дай парализующий яд, — друидка вытаскивает из поясной сумки флакон и перекидывает дроу через комнату. Девушка откупоривает банку, выливает немного яда в выемку и, теста — или забавы? — ради, коротким движением перерубает руку Скелеритасу.       Дворецкий не может даже пошевелиться: рука с чавкающим звуком отделяется от тела и падает на пол, кровь хлещет из раны, но Гнус не может ничего сделать. Даже крик выходит тихим и сиплым. — Наконец-то. Я думал, ты никогда этого не сделаешь, — злорадно замечает Астарион. — За-ме-ча-тель-но, — Удовлетворенно тянет дроу, откидывая шотель на постель. — Хорошее дополнение к моему посоху. Считайте секунды до конца паралича. Я переодеваться, — она берет в руки ритуальные вещи и скрывается за дверью ванной комнаты. Ее не смущает переодеваться при сопартийцах, но нужно собраться с мыслями в одиночестве.       Ритуальные вещи оказываются простым, но удобным костюмом из высоких шнурованных сапог, высоких перчаток, облегающих, но не стесняющих движения брюк и рубашки — свободной и слишком белой для того места, где Тав находится. В иной момент она бы приятно удивилась тому, как идеально сидят на ней перчатки и насколько удобны и элегантны сапоги. Но сейчас ей не до этого. Переодевшись и покрутившись у напольного зеркала в резной раме, она садится на бортик бадьи для купания и окунается в мысли.       У ее тактики победы над Орин есть ровно четыре шага. Четыре с половиной, если использовать клинок. Тав продумала все заранее, но одна ошибка — и план пойдет коту под хвост. Косяки недопустимы. Вмешательство сопартийцев — недопустимо. Промахи магией или оружием — должны быть сведены к минимуму. Слишком сложно, но когда было просто?       Соблазн застилает разум, и впервые Тав полностью ему отдается. Время пришло.       «Орин должна поплатиться за предательство».       «Все они должны. Стоило тебе недосмотреть в одном моменте, как весь культ забыл о твоем существовании», — шепчет Соблазн. Голос настолько отчетлив, что Тав кажется, будто он физически ее обволакивает.       Сопротивляться бесполезно.       «Они все пожалеют о содеянном. Но Орин будет первой».</i>       Дроу выходит из комнаты в полной решимости. — Триста семьдесят восемь секунд, и он еще стоит, — довольно заключает Джахейра. — Я говорила, что действует безотказно.       Астарион собирает какие-то записи и книжки в дорожный мешок. Тав решает, что ознакомится с содержимым позже. Если это позже наступит. — Твоя коллекция книг и записей восхитительна, — он решает уточнить. — Пойдет как занятная сказка на ночь, — эльф затягивает мешок. — Ты готова, радость моя? — Да, — заявляет Тав, поднимания шотель с покрывала и снова покрывая его ядом, на этот раз щедро. — Готова, — дроу проходит к двери, но останавливается и оборачивается на спутников вновь. — Напоминаю, что вмешательство в ритуал запрещено. Даже если дела пойдут из рук вон плохо — никто не имеет права вмешиваться. Это дела мои и Орин. В крайнем случае — достаете свитки телепортации и валите из храма, сверкая пятками. Никакого геройства. Что бы ни случилось — нам нужен нетерийский камень, а не три трупа во славу Баала. Все понятно?       Ответом служат кивки. Астарион играет желваками на скулах, Джахейра полна сосредоточенности. Никому не нравится услышанное, но оспаривать мнение лидера они не намерены. — Отлично. Пожелайте мне удачи, — Тав открывает дверь и выходит из своих покоев.

***

— Ну наконец-то! — Воодушевленно восклицает Орин, стоит Тав выйти из коридора и направиться к алтарю. — Я уж думала, моя сестра по бойне трусливо сбежала. Мы же так не хотели такого исхода, правда? — Она игриво гладит уложенного на постаменте Хальсина, играясь с кинжалом в сантиметрах от его лица. Нетерийский камень зловеще блестит в центре клинка, привлекая внимание. — Возрадуйся: вот и мясо, пришло тебя спасать. И несет нам камень Торма. — Ты свой тоже подготовила, я смотрю, — хмыкает Тав. В подтверждение ее слов Орин снова прокручивает в руке кинжал с нетерийским камнем.       Допельгангер снова обращает внимание на Хальсина, замеревшего на постаменте. — Кровь за кровь, сестрица? Я чую смрад Саревока: ты убила его, хотя его смерть предназначалась мне. Взамен, — она приставляет кинжал к горлу Хальсина. — Мой нож подарит сладкое избавление твоему друиду.       Тав и бровью не ведет. — Такое подношение не стоит в глазах Баала ничего, и ты это знаешь. Хотя, — дроу недобро ухмыляется. — Ты знаешь как никто другой, как делать подношения, которые Отец ни в грош не ставит.       Орин скалится, но берет себя в руки. — О, да, сестрица, ведь все ритуалы — ничто по сравнению твоим трупом на алтаре, жертвенная овечка. Ты ведь даже не помнишь, как это было? В твой первый раз, — она по-змеиному хищно приближается к Тав, вглядываясь в лицо дроу. — Да ты и правда ничего не помнишь!       Мгновение — и Орин преображается: на Тав смотрит она сама. Практически точная копия. Тав рассматривает саму себя, готовясь к срыву покровов. Орин обязана сказать что-то важное. То, о чем и сама дроу догадывалась. То, что упоминал Горташ и старательно игнорировал Кетерик. «Ну же, сука, скажи, что это была я». — Ты не помнишь, как кричала, когда мой клинок вскрывал твой череп? — Бесится не-Тав. — Как текла твоя липкая, сладкая кровь? Малюсенькая дырочка — достаточная, чтобы паразит заполз в свою новую кормушку. Когда-то любимица Баала, а ныне — просто марионетка из мяса, послушная моей руке.       Слишком ожидаемо. — Скажи что-нибудь, чего я точно не знаю, — Тав складывает руки на груди. — Могу рассказать тебе, жертвенная овечка, как твой гениальный план фальшивки-Абсолют был филигранно воплощен мной. Ведь ты так некстати решила повернуться ко мне спиной, сестрица, — Орин возвращает себе собственную личину и припадает в безумном хохоте, пока мозг услужливо подкидывает Тав очередное воспоминание.       Дроу задумывалась над этим не раз, собирала хлебные крошки и силилась вспомнить. Подозревала. Но вот она, старательно ускользающая правда: история Абсолют была творением Тав. Безжалостным и виртуозным в своей гениальности. Это был ее план, магнум опус убийственного безумия. Она собирала информацию по кусочкам, расставляла капканы, договаривалась с Избранными других богов. Это она придумала, как выкрасть Корону из сокровищницы Мефистофеля, и план должен был увенчаться величайшим подношением Отцу.       И вот, когда от триумфа ее отделял лишь шаг, — когда все фигуры на доске были расставлены — Орин ударила в спину. Проблема в том, что она даже не подозревала, во что ввязывается.       Все, чего хотела предательница — власти и такого призрачного обожания Отца. Она никогда не будет достойной. Никогда не заслужит истинной любви Баала. Подарок Бога Убийств для Орин — вынужденная мера, когда его любимое, идеальное порождение не у власти. Все, что есть сейчас у допельгангера — построено ее, дроу, руками.       «Она просто паразит. И она об этом знает», — и в кои-то веки Тав соглашается с Соблазном.       Шаг первый: вывести Орин из равновесия. Что бы это ни значило. — Филигранно воплощен? — Дроу входит в кураж. — Это ты о том, как испугалась вызвать меня на бой по традициям культа и предпочла воткнуть кинжал в спину? Или, может, о том, как ты даже не смогла вскрыть мне череп так, чтобы я не составила никаких проблем? — Злобный смешок: унижать дроу нравится не меньше убийств. — Ох, а может о том, как Кетерик пал от моей руки, а Горташ хочет иметь дела со мной, а не с тобой? — Тав продолжает давить, замечая, как трясется от злости Орин. — Или постой: может, ты о том, как отчаянно пытаешься не думать о своей ничтожности? Подумать только: ты настолько сильно хочешь показаться достойной в глазах Отца, что затаскиваешь меня в храм шантажом. — Ничтожество. Мясо. Грязное отродье, барахтающееся в помоях вместе со свиньями! — Струны терпения Орин лопаются, и она даже не пытается себя контролировать. — Мой прародитель владел этим городом. Это моя скотобойня. А ты отняла это у меня! — Как удачно, что сегодня в моей команде друидка, оборвавшая власть Саревока. А сегодня его жизнь забрала я. Одним несложным заклинанием, — Тав заходится в мерзком хохоте, указывая себе на висок. — Жаль, что ты не могла видеть, как треснула его башка! Ваше семейство всегда было таким немощным? — Довольно! Довольно! — Орин срывается на истеричный визг, но Тав уже не остановить.       Атмосфера власти ощущается на кончиках пальцев. Доминирования. Дроу не нужно делать ничего, чтобы заставить гнусь ощущать свою ничтожность. Орин знает, прекрасно осознает свое место. Храбрится, пытается скрыться за маской, чужой личиной, убийственной ипостасью, дарованной ей по ошибке, — но правда всегда лежит на поверхности. — Ты просто фальшивка, — шипит дроу. — У тебя нет цели, видения, ты слишком тупа для планирования. Ты паразитируешь на моих творениях и проваливаешь каждый шаг моего идеально выстроенного плана. Твоя способность менять личину только подтверждает немощность: ты можешь только быть кем-то. Даже паразит в моей башке реальнее, чем ты, — Тав наступает. Еще совсем немного. — Ты знаешь, что Отец даровал тебе форму Убийцы не за особые заслуги, а потому что рядом нет меня, — голос дроу перекатывается змеиным шепотом. — А еще ты знаешь, что использовать ее в честном поединке нельзя. Но ты обернешься, потому что понимаешь, что лицом к лицу никогда не выиграешь. Фальшивка. — Хватит! — Орин окончательно теряет рассудок от ярости. — Пора покончить с этим недоразумением. Я убью тебя раз и навсегда, а твое разорванное тело будет моим величайшим творением во славу Отца!       «Что ж, попробуй».       Все члены культа стоят на возвышениях близ алтаря. Никто не пропустит их битву. Никто не влезет. Где-то вдалеке виднеется шляпа Гнуса: все-таки вышел из паралича.       Тав бросает взгляд на сопартийцев: лицо Джахейры белее мела. Друидка ошарашена открывшейся правдой и, возможно, переживает вновь моменты былой молодости. Поймав взгляд Тав, она сжимает губы и кивает ей. У Астариона в глазах целый ураган из ошеломления, восхищения, предвкушения чего-то грандиозного и тревоги. Он даже не пытается заглушить эту бурю эмоций.       Их взгляды пересекаются. Личинки тянутся друг к другу, и до разума Тав доходит его мысленное послание: — Ты полна сюрпризов. Не самых лучших, но… я восхищен, что бы это ни значило. — У тебя на лице все написано. Напоминаю еще раз: ни в коем случае не лезь. — Ха! Уверен, у тебя есть очередной хитроумный план, как ее завалить. У тебя же всегда есть план. — Да, есть пара мыслей. Пожелай мне удачи. — Пожелаю вернуться в мои объятия целой и невредимой.       Тав отворачивается. Нужно сосредоточиться: сейчас не важен никто. — Ближе, Головы Смерти, но удержите свои клинки. Баал требует, чтобы это был поединок, — Орин оглашает начало поединка. Культисты замирают в возбуждении. — Отец хочет видеть, как я торжествую. Как я возлагаю на алтарь его непокорную плоть от плоти. Как сцеживаю твою порочную кровь. — Фальшивка думает, что знает о желаниях Владыки Убийств? — Тав вытаскивает магический посох, второй рукой готовясь создавать заклинание. Шотель висит на боку: сейчас не его время.       Орин взрывается в убийственной трансформации: все как и предугадывала дроу. Она не потерпит поражения и наплюет даже на давние традиции, чтобы получить преимущество.       Форма Убийцы вблизи вызывает омерзение: рисунок на листке блокнота или воспоминание не могут передать жути. Шесть конечностей, из которого ноги все же две. Тав делает пометку в голове. Крайне небольшие глаза. Еще одна пометка. Длинный и незащищенный хвост. Прочная броня на спине и сгибах конечностей. Скрюченные когти — для нападения, но не вскарабкивания. Полностью защищенная голова за исключением челюсти. Незащищенное брюхо, которое так удачно подставляет Орин.       Существо трогается с места, и Тав подмечает его неказистость. «Значит, не до конца освоила форму. Чудно». На ее стороне, эльфа дроу — гибкость, легкость и подвижность ума, и если это все козыри, то она должна использовать их с умом.       Шаг второй: дезориентировать.       Простое заклинание тьмы действует безотказно: завеса сгущается над ареной, сильно затрудняя ориентирование Орин. Тав — дроу, и видит в кромешной тьме как у себя дома. «Большая и страшная Убийца, значит? А глазки-то маленькие. Найди меня, если сможешь». Магический посох Тав втыкает в землю, запечатывая небольшой коркой льда у основания. Допельгангер оборачивается на звук. Пока что все идет по плану. Эльфийка стартует с места, полукругом обгоняя Орин. Старается действовать как можно более бесшумно, насколько это возможно. Достигнув основания хвоста, Тав рывком вытаскивает шотель и одним движением отсекает часть хвоста. Этого мало, но дроу рассчитывает на действие яда. Убийца резко разворачивается, брызгая кровью из отрубленной конечности, и наобум машет лапой, едва не задев Тав. Видят боги, будь она существом менее гибким, — ее бы уже прихлопнуло.       Яд или не работает, или твари нужно еще больше. Еще несколько ударов. Нельзя уповать на чудо и надеяться, что сработает. Нужно действовать.       Шаг третий: обездвижить.       Завеса тьмы потихоньку рассеивается, и Тав спешно отпрыгивает от быстрых и резких ударов Орин. План с моментальным параличом провалился, но у нее есть альтернатива. Выждав небольшое окно между ударами, дроу вскидывает руку вверх, вызывая ледяную бурю. Ее не волнует погода: ей нужен лед, а еще не застывшая кровь жертв на алтаре как нельзя лучше подойдет для реакции.       Кровь смешивается с низкой температурой, покрывая алтарь коркой льда. Восхитительное в своей омерзительности зрелище. Не теряя ни секунды, Тав прокатывается на подошве сапог в сторону от Орин. Дроу еле держится на своих двоих, подцепляя кончиком шотеля лед для фиксации.       «Ну же, давай!» — Если это не поможет, то придется еще хуже.       Тав не знает, везет ей или идея была просто гениальна: все происходит в точности как дроу и думала. Орин не умеет владеть формой Убийцы в должной мере. У нее не было опыта драк в форме на сложной местности, а когти Убийцы не помогут на льду. Тав предполагала, что на скользкой поверхности неказистая шестилапая тварь поскользнется и перевернется на спину.       Орин полагается на скорость реакции и физические достоинства формы, но она настолько тупа, что не задумывалась о недостатках. Хорошо, что об этом думала Тав.       Тварь утробно рычит от боли и непонимания, кровь все еще хлещет из обрубленного куска хвоста, и каждый поворот корпуса твари окатывает ближестоящих зрителей брызгами. У Тав нет времени выискивать Астариона, но она готова поклясться, что его тошнит от происходящего. Орин предпринимает попытку оттолкнуться от поверхности и одним прыжком наброситься на Тав, но терпит сокрушительное поражение, поскальзываясь и проезжаясь по льду. И падая на спину.       Дроу облизывает сухие губы: нельзя терять момент. Отталкивается от своего места, проезжаясь до любовно воткнутого в лед посоха. Магический жезл заточен на огонь, и сейчас он Тав не пригодится как посох. Зато как опора — вполне. Тав разгоняется на льду, еле удерживая равновесие, выставляет руку и, сдирая кожу на ладони, цепляется за посох. Инерция играет на руку: прокрутившись вокруг посоха на льду, Тав отталкивается ногой от древка жезла и, не сбавляя скорости, прыгает прямо на распластанную тварь.       Изогнутое лезвие шотеля проезжается по уязвимому брюху Убийцы, одновременно тормозя Тав от падения, и нанося глубокий порез. Горячая бордовая кровь хлещет из раны, застилая глаза и перемешиваясь с уже подтаивающим льдом: Тав не может долго держать концентрацию в такой мясорубке. Эльфийка замечает: движения лапами становятся более рваными и медлительными. Яд работает. Он не парализует такую тварь, но замедлит и даст преимущество. Сердце выпрыгивает из груди, адреналин скачет, и Тав меняет хват шотеля, надсекая брюхо твари там, где должно быть сердце. Длины клинка явно не хватит, чтобы его поразить, но у дроу есть другая идея.       Шаг четвертый: аннигиляция.       Она концентрируется на магии молнии. Как только ладонь начинает искриться, дроу рывком погружает руку в рану и пробивает тело твари разрядом. Знала ли Орин, что кровь как жидкость — прекрасный проводник? Или что сердце не в состоянии выдержать такой стихийный разряд? Даже не задумывалась. Тав концентрируется: ледяная корка под спиной твари превращается в кровавую слякоть, течет вниз по полу алтаря прямо в пропасть, смешивается с молниевым зарядом и бьет, бьет, бьет по туше твари. Погруженная в плоть рука ударяет разрядом, целясь в сердце.       «Ну же! Подыхай!».       Орин не выдерживает долго: тварь бьется в конвульсиях, плоть печет от непрерывных разрядов молнии, и форма Убийцы идет трещинами. Тав вовремя останавливает заклинание, вырывая клинок из твари и спрыгивая с туши. Чудовище словно рассыпается на глазах, и Орин возвращает себе прежний облик. Побитая, растрепанная, по уши в крови и чрезвычайно злая. С истошным ревом Орин набрасывается на дроу, вступая в ближний бой.       Клинки скрещиваются: обе девушки тяжело дышат от усталости. Тав потратила много сил и магии на аннигиляцию формы Убийцы, а сама форма изрядно потрепала ресурсы допельгангера, но желание убить Тав сильнее здравого смысла. Их бой почти звериный, хаотичный, в нем нет никакой тактики и умений, лишь простое желание выжить. Любой ценой. В небольшом окне между атаками Тав удается наложить на оружие огненный эффект и сделать подсечку. Опаленная лодыжка Орин подворачивается, и она, поскальзываясь на луже из крови и слякоти, падает на спину. Дроу рывком садится сверху и уже готовится нанести последний удар, но… — За что, моя заечка? — она сидит сверху на Астарионе, а его лицо выражает неподдельный ужас.       Секундное промедление: она не была готова к этому. Рука с клинком дрожит, не в силах ударить самое дорогое существо. Мозг отстает от осознания, и это приводит к критической ошибке: рывком эльф полосит клинком с нетерийским камнем по животу дроу, и та вскрикивает, роняя шотель. Астарион заходится в безумном хохоте, отхаркиваясь кровью: — Ты до невозможного сентиментальная, сестрица!       «Блять. Ты же знала, что Орин будет использовать все возможные способы, и допустила такую оплошность?»       «Как же больно!..»       «Она заплатит за все. За эту низость. Ты справишься, я знаю».       Глаза наливаются кровью. Кажется, Тав никогда не чувствовала себя злее. Рваная рана только накаляет, и дроу рывком выкручивает не-Астариону запястье, вырывая клинок из рук. — Да как ты смеешь?! — Кулак попадает прямо по лицу допельгангера, и оболочка Астариона трещит по швам. Еще удар и она рассыпается. — Как ты, сука, смеешь использовать его облик?!       Забыв обо всем, вне себя от ярости, дроу наносит удары клинком и рукой, превращая Орин в мясо. Она упирается, пытается скинуть с себя Тав, но теряет силы на глазах. Удар, удар, удар, — кинжал рассекает Орин везде. Кровь льется брызгами, крики допельгангера звучат эхом по всему храму, но Тав мало.       «Страдай сука, истекай кровью, подыхай в муках!».       Она не считает, как долго это продолжается. Кажется, Тав наносит по меньшей мере тридцать ударов клинком и не меньше дюжины рукой, прежде чем Орин затихает. Ее тело напоминает кровавое месиво, и девушка думает, что это единственная ее истинная форма. Обличье растерзанного, уродливого трупа. Живое напоминание о том, что нельзя переходить дорогу дроу. Опираясь на руку, Тав поднимается на ноги. Колени дрожат и рассеченный живот дают о себе знать: рана ползет, растекается кровавыми разводами по рубашке, а боль кажется невыносимой. Видимо, сука использовала смазку кровотечения. Терять уже нечего и дроу рывком накаляет ладонь заклинанием огня, прикладывая к ране. Это не лечит, но может прижечь рану и хоть немного помочь. Она шипит и визжит от боли, кожа вокруг раны ползет волдырями, воняет паленой плотью, но кровь останавливается. Картинка в глазах мельтешит и Тав удивляется, что еще не свалилась от болевого шока.       Все происходит будто в замедленной съемке. Дуэльная печать спадает. Нервные перешептывания культистов и крики восхваления звучат очень далеко, как будто Тав заложило уши. Девушка ощущает опору и с запозданием понимает, что ее держит Астарион, положив ее руку себе на плечо и аккуратно держа за спину, пока Джахейра нервно копается в сумке с припасами, ища, по-видимости, зелье лечения. Друидка находит нужный флакон и вливает содержимое Тав в глотку, проходясь каким-то заклинанием по животу. Дроу склоняет голову на макушку Астариону и он морщится, видимо, из-за попавшей ему на лицо крови. Восприятие тормозит. — Радость моя, скажи что-нибудь. Приди в себя. Ну же! — вампир тормошит дроу, пытаясь заглянуть в глаза.       Тав медленно обводит взглядом помещение храма. Культисты аккуратно подходят с лестниц к алтарю, не решаясь на него ступить. В их глазах удовольствие. Кровожадность. Восхищение. О, да, им понравилось шоу.       Но этого мало. Ей этого мало.       Усилием воли дроу вырывается из объятий Астариона и отталкивает руку Джахейры, что только закончила самое простое полевое лечение. Живот не так сильно болит и сознание начинает немного работать. — Отойдите. Я еще не закончила. — Но… — Я сказала отойти! — Голос срывается на хрип, и сопартийцы отступают, полные замешательства. Джахейра принимается за все еще лежащего на алтаре Хальсина, пытаясь снять заклинание стазиса, пока Астарион вперивается непонимающим взглядом в дроу.       «Ты правда думал, что все закончится так просто?»       Дроу оборачивается на облепивших края алтаря культистов, поднимает с пола алтаря магический посох и, собрав всю возможную концентрацию в кулак, почти кричит: — Я смотрю, вам понравилось. Нищие крысы, метающиеся от одного хозяина к другому. Как вы смели меня предать?! — она шипит от гнева, и это, пожалуй, даже хуже крика. — Все вы! Недостойные, нижайшие и ущербные. Вы недостойны не то, что находиться здесь, в обители Баала: вы недостойны жить. Сдохните!       Тав бьет посохом о поверхность алтаря и колдует заклинание огня. Настоящего первородного пламени. Пожар охватывает все помещение, избегая алтаря. Огонь настигает культистов, забирается во все уголки храма, разгорается, несет собой смерть. Это чистый хаос, и Тав прикладывает все силы, продолжая действие стихии.       Баалисты пытаются бежать, корчатся от боли, кричат, сгорают заживо. Музыка для ушей. Дроу концентрируется: никто из них не должен выжить. Они все сгорят в пламени ее ярости. Ее не волнует, что у культистов никогда не было опции выбирать своего лидера. Для нее они — гной. А гной нужно уничтожать с корнем.       Пламя усиливается.       «Из-за них, из-за этого места я загубила жизни своих родителей».       Крики становятся истошнее. Саднящие руки почти пылают: Тав на пределе своих магических сил. Где-то на фоне Джахейра держит Астариона от вмешательства.       «Из-за этого проклятого места она так долго отказывала себе в простых радостях. В любви, дружбе, в поддержке и эмоциях. Все заняла собой кровь и жажда убийств». «Не будь так критична. Что греха таить, даже сейчас, на грани, ты чувствуешь удовлетворение, наблюдая, как баалисты превращаются в обгорелые трупы. Так ведь?».       Тав уже не вернет себе большинство воспоминаний и не исправит ошибок прошлого, но все они сдохнут.       Дроу хватает еще на несколько секунд: концентрация спадает и заклинание рассеивается. В воздухе воняет палью, горелой плотью, дым заполняет пространство, и пространство храма сияет красной дымкой. Пот течет с лица, руки саднят, дыхание сбивается, — дроу исчерпала все лимиты магической энергии. Но результат того стоил: в храме царит звенящая тишина, нарушаемая лишь треском огня: трупы догорают.       «Красиво, не правда ли?» — Усмехается Соблазн.       «Очень».       Опираясь на посох, Тав медленно подходит к алтарю и садится на его край. Ей совершенно не интересно, сходит ли стазис с тела Хальсина, что говорит Джахейра и что шепчет обнимающий ее Астарион. Она устала, но ждет. Ведь Он должен явиться по ее душу. И лучше бы ее сопартицам тут не находиться. — Госпожа! Это было восхитительно! Теперь вы Избранная. Сам Владыка Ужаса хочет поговорить с миледи! — Гнус врывается, на ходу регенерируя ожоги. Конечно, его задело. Хотелось бы навсегда, но, видимо, не в этой жизни. Дроу напрягается. — Что ж, — выдыхает Тав. — Давай поболтаем. Вам лучше отойти: я не знаю, чем закончится эта встреча, — дроу кивает вампиру. — Опять? — Объятия Астариона становятся крепче. Его голос вибрирует в напряжении. — Снова. Ради вашего же блага.       С недовольным выдохом эльф отстраняется и отходит. Джахейра уже стоит у края, будто зная, что произойдет. У дроу уже нет сил стоять. Невзирая на ошметки трупа Орин, грязь, кровь и тающую слякоть, она садится прямо на пол, опираясь спиной о постамент алтаря. Прямо лицом к каменному изваянию черепа Баала. Глазницы загораются красным светом. Он уже тут.       Тело Гнуса взмывает вверх, невидимые клинки протыкают его, выворачивая наизнанку и обескровливая. Тав следит за движением стекающих с тела капель, и в отражении видит его.       Владыку Ужаса. Баала. Отца. — Дитя резни. Это было эффектно. Я пришел вручить тебе дар твоего наследия.       Его голос бьет набатом по всей территории храма. Резкий, хриплый, глубокий голос, вселяющий ужас. Баал разговаривает с Тав на наречии дроу и, к своему удивлению, она его понимает. — Прими мой дар, Дитя. Используй его, чтобы иссечь этот мир.       Дар ее бога, ее Отца. Свидетельство его любви — или же его власти над ней. Ее телом. Разумом. Душой.       «Это ведь то, чего ты хочешь? Найти настоящую себя?» — Соблазн чрезвычайно убедителен, но…       «И это — моя судьба? То, для чего я была слеплена?..» — Мне не нужно от тебя новых даров. Довольно и того, чем ты меня замарал. — Ты смеешь мне отказывать? Ты — мое отродье. Моя нечестивая кровь течет в твоих жилах. Твоя плоть создана мною. Ты принадлежишь мне со своего рождения. Твоя жизнь принадлежит мне. Прими свое наследие, или я заберу его у тебя.       Что ж, это было ожидаемо. Глупо было полагать что будет иначе. Кто она, чтобы надеяться на милость самого Бога Убийств? Пешка, созданная для восхваления Баала. Идеальная убийца. Не будет ее — придет кто-то другой. Отец не вмешался, не помог в час ее нужды, так отчего же ему не наказать ее за неповиновение еще раз?       Пора сделать единственный в своей жизни правильный выбор. — Уж лучше смерть, — выплевывает дроу. — Повтори еще раз, Дитя.       Излечение было невозможно с самого начала. Все это понимали, хоть отказывались верить. Астарион говорил, что нельзя сдаваться, и что они обязательно справятся и помогут Тав исцелиться. На глаза наворачиваются слезы.       «Прости, Астарион. Видимо, наше долго и счастливо никогда не было возможным». — Я. Выбираю. Смерть. — Цедит Тав.       Тело начинает неметь, голова трещит от боли. Наспех залеченная рана на животе раскрывается и начинает кровить. Кровь льется из носа, ушей, дроу заходится в приступе кашля: ее тошнит кровью. — Тебя создали для завоеваний. Для пожирания покоренных. Ты отказываешься от моей крови — значит, я верну ее себе.       Дышать становится тяжелее. Тав задыхается. В глазах плывет. — Я создам другого, кто будет достоин. Ничтожество.       Дроу сползает на пол, не в силах контролировать себя. Жизненные силы покидают ее, кровь ручьями вытекает из онемевшего тела.       Взамен приходит необычайная легкость. Больше никто не пострадает. Ее смерть принесла ей больше радости, чем все совершенные убийства. Это конец, который она примет достойно.       Закрывая глаза, Таврин проваливается в блаженное забытье.