Фантазии

Самое неприятное во взросление — слишком хорошая фантазия, которая из фантазий про бабайку, будущее и все такое, переросла в нечто большее. Этими мыслями нельзя было поделиться ни с кем, а этими мыслями не прибежишь к родителям в комнату, чтобы пожаловаться и они уложили тебя с собой спать. Хотя, если так посудить, то Даня и в детстве не особо любил ходить ночью к отцу, это будет позорно, да и навряле отец бы позволил, ну зато Саша позволял, укладывая маленького Даню рядом. Сейчас все изменилось, но и от этих мыслей хотелось убежать, скрыться и никогда не видеть. Также дыхание спирает, сердце бешено бьётся, а рот приходится прикрыть, дабы не издавать лишних звуков.Блондин уже месяца три не может сдерживать себя, как минимум раз в неделю перед глазами возникал образ оголенного тела Сергея, он как-то увидел его в раздевалке, когда все передевались на физ-ру. Весь такой бледный, кожа почти прозрачная, из-за чего синие вены просвечивались, выпирали и придавали тонким рукам как будто больше объема, да и была в этом какая-то своя эстетика. Как же Московскому хотелось, чтобы эти самые руки касались его, обводили каждый сантиметр тела. Наверняка у Татищева они холодные, это бы заставляло вздрагивать ещё сильнее, а контраст разгоряченной кожи возбужденного парня и холодные руки его возлюбленного — просто шикарное комбо, сводящее с ума миллионы жителей. Даню интересует как бы ощущались вечно сухие губы на мягкой коже шеи, на собственных. Даниил тонул в своих фантазиях, сидел и чуть ли не чувствовал каждое прикосновение. Когда-то даже начал сам водить по своему телу руками, правда они были тёплыми. Тело само собой выгибалось, обтягивая ребра сильнее. Интересно, а Сережа бы задержался пальцами на них, надавливал между, сжимал бы, как это делает блондин? У него уже дыхание сбивается, а рот приоткрывает. В комнате слышно лишь гул машин с улици и сбитое дыхание шестнадцатилетнего юноши, что фантазирует о своем друге. Ну и пусть, сейчас это вообще неважно. Данечка ведёт с ребер по животу, чуть царапая пресс. Руку запускают под спальные штаны, а там и нижнее белье. Московский закусывает нижнюю губу, а голубые глаза зажмуривает. Он прикасается к себе уже увереннее, чем в первый раз, проводит по всей длине полового члена, останавливается на головке, поглаживая уретру и надавливая на нее. Тело прошибает чуть ли не током. Даня сжимает простыню другой рукой, этой продолжая постепенно переходить к более серьезным действиям. На сухую может и неудобно, но учитывая то, что у блондина природная смазка выделяется достаточно обидно, то это облегчает работу. Данил задыхается, ему не хватает ощущений, не хватает Серёжи, этих грубых рук, этого прокуренного голоса. Достаточно только вспомнить как он мелодично звучит, так рука сама по себе ускоряется, выбивая из Дани сладкие стоны. Как же славно, но родители уже давным-давно спят, как и Денис в соседней комнате. Да даже если это не так, то он не собирается сдерживаться. В его голове это выглядит совсем иначе. Сережа сам водит по его члену рукой, порой ускоряясь, а порой зажимая у основания, просит не сдерживаться, а он только и может, что повиноваться. Оргазм накрывает сладкой пеленой. Ноги сами поднимаются, а спина выгибается. Даня б заплакал от того, насколько ему приятно от этого. Стон раздается вверх, отражаются от стен, пока перед глазами образ Серёжи разлетался на кучу мелких пятен, искр. По руке стекала белесая жидкость, причем очень неприятная. Московский ещё какое-то время приходит в себя, а после тяжело вздыхает, закрывая глаза чистой рукой. —Боже, как я собрался ему завтра в глаза смотреть?... Это первый вопрос, который возник в голове, когда оргазм все же отпустил. После были обычные действия, помыть руки, покорить себя перед зеркалом и как можно тише уйти обратно в комнату. Наверное его было прекрасно слышно, но Дане легче думать, что родители ничего не слышали. Как он будет утром смотреть Серёже в глаза? Никак. Снова смущаться, избегать, а на все вопросы отвечать, что все хорошо. И так каждый раз... На следующий день все так и случилось. Когда Сергей махал рукой, уже собираясь пойти к Московскому, то тот разворачивался и поскорее уходил. Это настораживало и ранило, однако, это же Серёжа, не в его манере обращать на это внимание. На уроках не общаются, Даниил по-прежнему пересаживается. Татищев же после звонка быстро пересаживается к блондину, невинно улыбаясь. —Сережа, ты совсем уже? Вернись на свое место — нервно говорит юноша, невольно вспоминая как в собственных фантазиях он порой звучит так же, как и сейчас. Нервно, смущаясь и совершенно ничего не понимая. —Не боюсь, принцесса. Чего нервничаешь так? Как будто влюбился— Сергей усмехается, встаёт ровно, здороваясь с учителем, а потом также садится, якобы не обращая внимания на покрасневшие щеки младшего. Блондин ещё не догадывается, что кто-то после таких интересных вечеров с его участием в фантазиях даже не смущается. Действительно, чего Татищеву стыдиться? Красиво? Красиво. Встаёт? Почему не подрочить? Зачем стыдиться.