У надежды золотые глаза

      Механические часы с тихим стуком отбивают свой ритм. По ним, по отблескам солнца на стене, столь редким в этом городе, на удивление легко определить время. Хватило лишь пары недель, чтобы запомнить, что примерно через пять минут — триста отстуков секундной стрелки — Блу вернётся домой. Значит, пора подниматься.       Рывком, чтобы... Нет, ещё немного, ещё тридцать стуков можно себе позволить... Надо всё же встать. Рывком, чтобы не утянуло назад на диван, встать и привычно замереть на месте на пару мгновений. В глазах не темнеет (больше), а он так и не может отделаться от этой глупой, наработанной годами привычки. Несколько шагов — разминка, дойти до кухни и склониться перед клеткой шиншиллы, негромко зовя её по имени. Возможно, сквозь лестничную клетку услышит и волк. Забытая книга лежит на столешнице. Прочитано полторы главы, для вида хватит.       Около минуты на поглаживание питомицы, вызывающее слабую улыбку. Её шерстка действительно приятна, и она так очаровательно тыкается в руку, когда подъедает лакомство с ладони...       — С возвращением, — голос от долгого молчания чуть хрипит. Бережно сохраняя всё тот же намёк на улыбку, Себастьян оборачивается на входную дверь. Пара шагов, и оборотень уже радостно сгребает в крепкие объятия, шепча приветствия на ухо. Глубокий вдох и протяжный выдох, прикрыть глаза. Честное, то немногое, что он может себе позволить:       — Я скучал, — и даже краска не растекается по лицу. Неловкий интерес проскальзывает в банальных для многих вопросах по прошедшему дню, но каждый чужой ответ им впитывается, подобно губке. Это отвлекает. Удаётся на время заменить свои мысли чужими, такими яркими. На ответные парень лишь качает головой: всё как обычно. Да и что могло поменяться? Не рассказывать же, что вычитал за те выстраданные полторы главы книги, а то, что принимал душ, и без того видно по слегка влажным волосам.       И запаху. Запах от тела должен идти чистый, свежий. От чего-то так доверяющий ему Блу был уверен, что ежедневный душ, к которому пришлось приучить себя с первого дня здесь, связан то ли с высокой чистоплотностью, то ли с тем вампирским происшествием. И так не хотелось, чтобы эта уверенность пропала. Растворилась, оставляя лишь фатальное осознание, так хорошо маскируемое именно душем — таблетки не помогают. То, которое пришло к самому магу ещё несколько дней назад и то, которое заставляло стыдиться своей никчемности больше обычного. Таблетки не помогают, не помогали, и никогда не будут — с тем же намёком на улыбку приходится отказаться от обеда и потом отталкивать от себя настойчивого волка, всё же запихнувшего внутрь почти тарелку риса, смешанного с чем-то, — осознание сквозит в тёмных глазах, и потому встречаются они с чужими, лишь прикрытые тенью усталой улыбки. Он улыбается, уже неплохо, ведь так?       Пока что оборотню этого хватает. Но сколько ещё удастся прятать подобное? Часы неподвижного лежания маг научился скрывать под видимостью прочитанной книги. Апатию — под своей искренней привязанностью к оборотню. Мысли... Ну, как бы Блу ни был умён, разве может догадаться, что, присаживаясь на траву в парке во время вечерней прогулки, бывшей всего дня три тому назад, его пассия желает лишь одного — под этой же травой и уснуть навеки? Лишь ночью, когда боль и отчаяние взрываются новой силой, и он с силой зажимает себе рот, борясь с беззвучным криком, но всё же невольно пробуждая волка, тот вновь видит слишком очевидные доказательства, что что-то не так. И тогда, съеживаясь в чужих объятиях под ласку слов и движений, под ту любовь, которая скользит в каждом из действий оборотня, Себастьян ненавидит себя сильнее всего. Подобного он не был достоин и никогда не будет.       Душ. Он смывает запах тревоги и ненависти, оставляя на сверхъестественное обоняние лишь давно свойственную пустоту, сдобренную тусклым, но, наверное, самым крепким, что есть внутри — огоньком любви. Иначе бы Блу понял всё тогда же, когда понял и он. Что с этим придётся жить. Тонны таблеток, проглатываемых строго по часам, действительно улучшают состояние тела, но не более того. Мысли, тяжёлым облаком оседающие внутри и даже просачивающиеся наружу, никуда не деваются. А волк, возможно, о подобном и не догадывается, ведь ранее тот шлейф оставался в тёмных катакомбах. Наверное, если бы он зашёл в подземелья, в ту комнату мага, задохнулся бы.       Душ смывает, очищает, и охраняет от боли в таких прекрасных золотых глазах. Оборотню не объяснить, что теперь одного его взгляда достаточно, чтобы жить. Пытаться, сражаться за каждый новый вздох, не окрашенный горечью. На мгновение Себастьян даже поверил, что получится. Всего лишь на мгновение, но оно было, сладко-болезненным счастьем окрасившее жизнь. Чтобы потом швырнуть на разбитые осколки своих же ожиданий. И он продолжает цепляться за волка, не понимая, зачем тому подобный калека, не способный сделать и шага, чтобы не согнуться от незаметной тяжести на плечах. Специально для Блу он начал держать спину ровно. (Сегодня перед сном за настолкой, достанной из каких-то глубин шкафа, его даже похвалили за это.)       Оказалось, жить гораздо тяжелее, чем пытаться умереть за благое дело. Но волк не хочет его смерти, ни героической, ни жалкой. Он просит о столь малом: жить и, по возможности, любить. Себастьян любит. Всем тем, что ещё не пожрала плесень подземелий, не погребла под собой чужая кровь. Но жить... Так тяжело. И он даже хотел рассказать. О том, что не действует, что всё бесполезно. Но тогда оборотень бы вновь потащил его по бесконечным врачам, будто маг и без того не знает, что ему не помочь, а сочувствие и уверения, что всё станет лучше и это лечится — фальшивы. Он прекрасно понимает, что любому из докторов плевать на него так же сильно, как и ему самому.       Три ночи — время мигает на экране смартфона, включённого напуганным волком. Себастьян скребет по груди пальцами — не может дышать, горло перекрыло, кажется, вот-вот задохнётся, и всё закончится. Но то, как его трясут за плечи и зовут по имени... Хотя бы ради этого он пытается. Воздух болью врывается в грудь и вновь перестаёт поддаваться, но он пытается, честно, и руки уже дрожат, и почему-то так отчаянно страшно!       Блу ставит ультиматум: завтра снова к врачу. Хватает одного взгляда: волк все понял. Прижимаясь к чужим губам своими в невыразимом иначе порыве, маг разрывается от бесконечной к нему любви и вины перед ним же. Гремучая смесь. Пускай внутри будет хотя бы она. Всё, что угодно, но не стылая плесень. Любой доктор. Сотни и тысячи. Пускай хоть килограммы таблеток, от которых тошнит. Он готов перепробовать всё, чтобы сделать Блу счастливым.       ... через неделю Себастьян смеётся, искренне, негромко. Волк радостно подхватывает его смех. А через месяц он выходит в ремиссию. Рекордные сроки в его положении, и, возможно, не только в таблетках заслуга. Яркий огонь рядом с ним, кажется, пожег плесень внутри. И маг искренне рад новым, возникшим проблемам: чем себя занять, чтобы не висеть на чужой шее (может ли он поступить в универ?), как не краснеть с головы до пят каждый раз, когда Блу со своей клыкастой ухмылочкой прижимает к стене, шепчет что-то на ухо или собственнически кладёт руку на талию, как поджарить яичницу так, чтобы она не сгорела... Такие странные, забавные, такие живые. Отвлекают от жалких клочков той тьмы, что клубилась раньше. Она отравляет и сейчас, не позволяет говорить о своих эмоциях, всё ещё нашептывает о собственной никчемности и бесполезности. Но теперь он может дышать. А с остальным можно справится. Под золотым взглядом в этом нет никаких сомнений.