Окончание и новые начала.

Вид его тени сбил с толку Весь воздух вышел из его медленно двигающихся легких Зрелище, на которое стоит посмотреть Спаситель перед широко раскрытыми глазами смертных Уговаривая его продолжать плавать Чтобы не быть погребенным под Холодные и неприветливые волны Рука, сжимающая его Сильный рывок сверху Вытаскиваю его из воды И в распростертые объятия Но то, как он смотрел на него Заставил воду затвердеть И превратила его в лед Пойманный в ловушку в своем собственном мире И все же время продолжало бы тикать Безжалостно двигаясь, он оставался там Сидя, стоя, дрожа Как и все, что он когда-то знал Растворился в водах внизу Его спаситель, бьющийся крыльями Отчаянно борясь с течением И втянутый приливом Чтобы он никогда больше его не увидел Он задержал дыхание на все эти секунды Надеясь, что ангел прилетит Вернулась к нему, наконец-то позволив ему принять Еще один глоток свежего воздуха Хотя он так и не пришел Он бы почувствовал эти слова Продолжайте расти рядом с ним Уговаривая его продолжать бежать Чтобы процветать в прекрасном мире Даже несмотря на то, что он не был бы Там, чтобы поприветствовать его И он, наконец, нашел Мужество, чтобы Дышать Еще на одну секунду. Каждому есть что сказать. Когда Скарамучча, шестой из одиннадцати предвестников Фатуи, опустился на колени перед могилой мертвого мальчика, он услышал шепот, щекочущий его ухо. Если бы он появился секундой раньше, если бы он был там вовремя, если бы он был более внимателен к поэту... Возможно, Скарамучча смог бы услышать конец его предложения до того, как дыхание стало прерывистым. Он лежал там уже год. Погребенный под осадочными породами и почвой. Дождь безжалостно барабанил по земле, покрывая могилу еще одним слоем защиты. Рядом со скалой, дрожа от холода, сидела бездомная кошка. Первоначально белого цвета, бедное создание приобрело серый оттенок и опасно похудело. Скарамучча почти отказался признать личность владельца, не в силах поверить, что смерть отняла у него последний луч солнечного света. Если бы Скарамучча был самим собой, он бы поддался навязчивым мыслям, которые побуждали его причинять боль другим, заставлять их чувствовать ту боль, которую испытывал он, потеряв кого-то, кто заслуживал жить больше, чем они. Но он был сам не свой. Он был сам не свой с тех пор, как встретил Кадзуху. Каждая цепочка мыслей, промелькнувших в его пустой голове, была о нем. Он чувствовал, как нежные слова поэта съедают его изнутри, смывая все прежние грехи и освещая мир в новом свете. Паразит, которого он хотел бы никогда не покидать. Если бы Кадзуха был все еще жив, он был бы разочарован действиями Скарамуччи. Может быть, даже сердитый. Скарамучча был бы не против. Он отдал бы все, чтобы снова увидеть, как Казуха злится на него, все, что угодно, лишь бы еще раз увидеть его лицо где-нибудь, кроме его мыслей. В конце концов, жизнь была такой хрупкой. Такая, такая нежная. Если бы только он заметил эту истину раньше. Каждым часом, каждой минутой и каждой секундой следовало дорожить. Он должен был цепляться за каждую каплю жизни до того, как ее у него отняли. Однако он знал, что Кадзуха не согласится. Он бы сказал ему, чтобы он успокоился, и что это не его вина. На что Скарамучча ответил бы: «Конечно, теперь я понимаю вашу точку зрения. Ты прав.» — Кадзуха всегда была права. Когда он хоть в чем-то ошибался? Никто не знал Скарамуша лучше, чем он сам. Он был совершенно совершенен. А теперь он был мертв. Скарамучча крепче сжал в руке паучьи лилии, любимые цветы Казухи. Он поднес их к лицу, вдыхая благоухающий аромат экзотических цветов, который так сильно напоминал ему о том, другом. Слезы защипали его глаза, когда он вспомнил, как просияло лицо Кадзухи, когда он однажды собрал для него паучьи лилии. Если бы только он знал, как мало времени у него осталось. Сожаления навалились на него, тяжелые, как гора, давя на него, и он, наконец, дал волю слезам. Он оплакивал гибель своего нового начала. Он оплакивал все невинные жизни, которые были потеряны. Он плакал из-за мимолетных мыслей, в которых, как он верил, что-то, вошедшее в его жизнь, останется навсегда. Его глаза щипало, когда он всхлипывал, и каждый вздох сотрясал хрупкое тело Скарамуччи. Слезы текли по его лицу, окрашивая водой алые лепестки. Кот поднял голову, чтобы посмотреть на плачущую развалину, с любопытным выражением на морде. Мех прилипал к его животу, привлекая внимание к его хрупким костям. А рядом с ним, в промежутках между вздохами, от фигуры доносилось тихое бормотание. Отрывочные фразы слетали с его губ, падая на могилу внизу. — Почему… Почему ты не мог остаться… еще хотя бы на мгновение...? Мог ли я что-нибудь сделать, чтобы предотвратить это? - Он опечалился, — Пожалуйста, скажи что-нибудь… Я бы все отдал, чтобы услышать твой голос, хотя бы раз... еще раз. Если бы ты был здесь, ты бы, наверное, посмеялся надо мной, хотя... Скарамучча знал, что он никогда не узнает, слышал ли Кадзуха эти слова из своего убежища или нет, хотя ему хотелось верить, что слышал. Может быть, он мог бы, по крайней мере, слегка посмеяться над другим, где бы тот ни был. Это вызвало легкую улыбку на его лице, и он вытер слезы со своего лица, подняв голову, чтобы посмотреть на знакомый меч. Скарамучча бережно положил лилии рядом с холмиком в качестве прощального подарка. Цветы сияли малиновым в лучах солнца - захватывающее зрелище, если бы только за этой сценой не скрывалась уродливая правда. Как раз перед тем, как он собрался повернуть назад и отправиться домой, Скарамучча засунул руки в карманы, и его пальцы обхватили знакомый предмет. Видение Кадзухи. Он почувствовал внезапную боль в груди, когда понял, что ему нужно сделать. Все это время Скарамучча держал Видение рядом с собой, чтобы напоминать себе о другом. Маленькая домашняя плитка, чтобы согреться. Или, может быть, даже повторить то, что Кадзуха сделал со своим другом. Но пришло время отпустить это. Он вздохнул, вытаскивая Видение из кармана, точно так же, как это делает упрямый ребенок, когда не может купить в магазине то, что хочет. Скарамучча еще раз склонил голову, прежде чем положить Видение Кадзухи, лишенное хозяина, на холмик клинков рядом с видением своего друга. Затем мужчина вытер дождевую воду и слезы со своего лица и встал, наконец-то отвернувшись от трагедии, которую нельзя было исправить. Небо начало проясняться, и луч солнечного света пробился сквозь расступающиеся облака, прямо упав на блестящую поверхность клинка. С внезапным приливом решимости прожить остаток своей жизни, Скарамучча бросился бежать, убегая из узкого и уединенного места. Он бросил вызов небесным божествам, если они вообще существовали, ибо единственным, перед кем он склонился бы, было тело, погребенное под крепкой землей. Он не провел с Кадзухой должного ритуала прощания, когда пришел в первый раз, из-за естественного горя и гнева, которые сопровождают смерть, но теперь, когда он это сделал, Скарамучча почувствовал, как мучительная тяжесть свалилась с его плеч. Слова, которые он так и не успел произнести, начали складываться у него в горле; ответ на безмолвный вопрос ветра, который весь год разрушал его изнутри. Наконец-то появился источник сладкого спасения. — Я верю, Кадзуха. Я знаю, и я прощаю тебя.