Хвосты осенних лис

      Сколько она себя помнила, Рэн любила природу: та шепталась с ней посредством магии, целовала её волосы и шершавую кожу, летом усыпанную веснушками. Подобное тянулось к подобному, и природа, само волшебство, тянулось к истоку. Поэтому Рэн всегда находила гнезда жаворонков, чьи песни заливали родные края, как речная вода, растекающаяся по гальке, поэтому она обязательно находила самую лучшую яблоню и самую сладкую ежевику, как, в сущности, горку с самым мягким снегом и озеро, скованное самым чистым льдом. От того с приходом определенного сезона, когда стрелки часов года меняли положение, Рэн будто бы пропитывалась им. От кончиком пальцев до корней волос она становилась летом, сильно, в неком роде по-детски, но страстно влюблялась в зиму, радовалась, хохоча, когда слышала первую весеннюю трель… и позволяла осени заполнить себя, проживать в её душе эти три холодеющих месяца.       В тот день, ближе к концу сентября, когда погода из дождливой вновь стала теплой и солнечной, Рэн и Тэмсин вышли из своего дома на окраине Лэйдо, переодетые в коричневые плащи. Сосредоточенная на своих мыслях ведьма и обводящая каждую голую ветвь и каждый желтый листик, приютившийся у крыльца и в корнях деревьев исток. Рэн судорожно вздохнула, и грудь её сладко сдавило, а рот наполнил запах осени — тот чуток соленый, чуток сладкий запах. Магия красными и оранжевыми шлейфами струилась по безоблачному голубому небу, порой теряясь в разноцветной листве. Те деревья, что не скинули свои листья, качались на ветру и прямо звали Рэн прийти к ним, дотронуться. В основании желтенькие, как шафран, темнеющие к середине, словно превращаясь из золота в пламя, и наконец светло-красные на концах, и этот красивый цвет Рэн считала таким единственным, ибо никогда ещё такого не встречала. Он был и немного розовый, и коралловый, и не тем, и не другим.       И эти листья не терпелось потрогать, собрать в букет и зарыться в них носом. Или вдеть в волосы, как корону. В волосы Тэмсин. Рэн взглянула на неё, прикрыла веки и представила её: ведьму с осенней короной, что мелодично шелестит на ветру, будто шепчет на ухо магические тайны прошлого. Рэн улыбнулась. Они встречались уже несколько месяцев, и любовь к Тэмсин будто только разгоралась ярче, крепчая, обретая новые оттенки. Захотелось взять её за руку и броситься вперед, найти накрытую желтым ковром дорожку и там, во время листопада, поцеловать. Или быть поцелованной ею.       — Идем? — спросила Тэмсин, застегивая плащ на груди. Пуговица в виде отлитой из янтаря лисицы мигнула в солнечном свете. Рэн не нашлась с ответом. Она просто подпрыгнула, улыбаясь, и трусцой побежала в лес. Ведьма — неспешно за ней. В тот момент, когда они сорвались с места, ветер подул с особой силой, взмахами невидимых могучих крыльев сгибая деревья и срывая с них листья, издалека кажущиеся вальсирующими феями в платьях.       Солнце грело землю, совсем недавно измученную, восстающую против тех, кто высасывал из неё, словно вампир, магию. Оно играло на сухих листьях, на вздернутых вверх, как колосья пшеницы, высоких стеблях цветов и на их лепестках. И заливало щеки, так, будто тени, иногда их накрывающие, были репейником, прицепившимся к любимому ребёнку. Под ногами шуршали листья, птицы издавали короткие и звонкие звуки, похожие на удар кончиком пальца по хрусталю, белки — бежали по стволам, лишь рыжие шубки мелькали. Лес жил, пел, переодевшись в осенний наряд, и Рэн чувствовала, как счастливо каждое дерево, каждый упавший лист, что отжил свое, дабы дать весной вырасти новым. Они шли. Переступая выползающие на тропку корни, идя по неровной поверхности, то скатываясь по пыльной земле вниз, в этакий мелкий ров, то поднимаясь, соскальзывая на подстилке из коричневых, совсем высохших листьев.       — Слушай, — заговорила Рэн, гладя янтарную лисичку на своем плаще. — А почему эта зверушка?       — Не знаю, — Тэмсин, купившая им в начале этого месяца теплую одежду, пожала плечами. — На рынке ещё были с медведем из дерева, и я подумала: мы кто угодно, но точно не они.       — А ты выбирала так, чтобы нам соответствовало? — ухмыльнулась довольная Рэн.       — Да, — на щеках Тэмсин появились очаровательные ямочки. — Подумала, тебе будет приятно — одежка со смыслом, всякие побрякушки…       Они прошли мимо ухаба, проделанного когда-то проезжавшей здесь телегой, судя по едва виднеющимся следам колес, и Рэн ловко перепрыгнула пенек, чем заставила Тэмсин удивлённо на неё покоситься. А Рэн, радостная, сложила руки на груди.       — Люблю так делать. Особенно когда на меня смотрят такие красивые ведьмы.       — Лучше не флиртовать со мной, — предостерегла Тэмсин. — Я такое не люблю, — и тут же смутилась, стушевала, от чего Рэн с трудом подавила смешок. — Но, вообще-то, ты исключение из правил.       — Рада это слышать!       Найдя местечко, словно сугробами засыпанное холмиками листьев, в основном желтых с темными пятнами, однако с тлеющими среди них рыжими и красными, словно искры от огня. Они вроде как разбрелись в разные стороны, ведь Рэн сразу приметила для себя мягкую, как пух, воздушную подстилку, Тэмсин собрала к на первой взгляд непримечательной куче скукожившихся мертвых листьев. От тех, которые нашла Рэн, пахло сладко, уютно — корицей и тыквой, да и курился от них тонкий шлейф такого насыщенного желто-оранжевого цвета, что на душе стало тепло и захотелось запутаться в нём, как в волосах любимой, и смять, как порой они с мамой мяли воск по вечерам, как только он более менее остывал, но не превращался в камень. От других, приглянувшихся Тэмсин, рассыпались в разные стороны розоватые хвосты, по форме похожие на лисьи, и от них, как и от самой Тэмсин, пахло шалфеем.       Когда они собрали по букету, Рэн не смогла скрыть удивления, когда ведьма продемонстрировала ей свой, алый и маленький, зато очень красивый. Словно Тэмсин держала на ладони первые лучи утра. И приметила ту кучу, как оказалось, она потому что там, если хорошо, внимательно порыться, можно было найти много интересного. Рэн обрадовалась и показала ей свой букет — в её руках словно занялся пышный огонь. Кивнув друг другу, они пошли дальше, удовлетворенные уловом, предвкушающие, как украсят дом к осенним праздникам. Листопада они не дождались.       В шорохах под ногами, в дыхании осени, шли они куда глаза глядят, и Рэн безостановочно теребила свободными пальцами пуговицу в виде листвы. Откуда-то запахло яблоками, и за чередой облитых медовым светом стволов она, прежде чем скрыться за метровым холмом, увидела яблоню с красными наливными плодами, от вида которых у девушки потекли слюнки. Смешок сам вырвался. Она подумала, как через месяц, в ночь Самайна, пригласит отца и Марлину в их дом, и они отпраздную все вчетвером. Два человека, для которых магия роднее воздуха в легких, и два человека, когда-то презиравших ведьм и истоков и все же смирившихся и с существованием Рэн и Тэмсин, и с тем, какой порой опасной и неподвластной магия бывает. Они вырежут на тыквах пугающие лица и наполнят их опустевшие полости огнем от восковых свеч, дабы Старина Джек освещал им туманные дороги в беззвёздной ночи. Они споют у костра песни — «Сказку об осени», «Тоскливый октябрь», «Танец рыжих сестер», «Кобылку по имени Листик», «Посреди холодных лесов», «Дьявол бродит недалеко», «Огни Самайна», «Время ведьм»… Может, Тэмс и Марлина поделятся с ними парой страшных историй…       На миг она обернулась. В тенях, что потихоньку удлинялись, словно когтями стремясь обнять весь мир, она увидела рыжую шерсть, поймавшую упавший солнечный луч. Пушистый хвост, кончающийся бурым мягким кончиком, плавно раскачивался на весу, а два маленьких черных глаза на тонкой вытянутой мордочке внимательно наблюдали за девушками. К ней тянулись такие же рыжие, как она сама, струи магии, как если бы лиса — а может, лис? — звал Рэн за собой. Но так лишь помахала ей, и та тявкнула, приветствуя, и одним ловким прыжком скрылась за высохшими лозами винограда, сползающих с полукруглого, вдолбленного в землю камня.       — А я лису видела, — сказала Рэн.       — Правда? — Тэмсин изогнула бровь и огляделась. — Где?       — Она уже убежала. Но она очень похожа на ту, что на плащах. Только глаза черные, а не зеленые, как изумруды.       — Хм, — карие глаза ведьмы обведи площадь от ещё видных ветвей яблони, которую склоняли вниз тяжелые яблоки, до того места, где недавно стоял хитрый зверь. — Значит, скоро обнаружим и лисью тропу. Мне мама о них рассказывала. Появляются только осенью, и ходить по ним могут только лисы. Людям, если они не наделены способностями к магии и не являются истоками, не дано их увидеть. Само собой, потому что они волшебные.       — И куда же ведут эти тропы? — Рэн настолько поразили слова девушки, что она замедлила шаг, надеясь разглядеть новые разноцветные вьюнки над неровной землей.       — Мама говорила, что к их норам. По её версии, данные тропы появились вместе со всем остальным, но только лисы, многие века назад впитавшие в себя горстку магии, способны пользоваться ими. Я же считала и считаю до сих пор, что они ведут на ту сторону. Ну, когда лисе приходит время умереть, перед ней появляется эта тропа, и она покидает этот мир.       — О, — только и смогла сказать Рэн.       Постепенно белая, как кварц, монетка на небе стал катиться вбок, а закатные цвета поползли вверх, наполняя собой темнеющую голубизну. Ветер больше не поднимался, лишь шумел где-то вдали, и все же становилось холодно. По крайней мере, Рэн пришлось сильнее закутаться в плащ, стараясь не продрогнуть, и лиса на её плаще брякнула от напряжения — плащ явно не был рассчитан на то, чтобы прятать в нём руки. Рэн покосилась наверх. Смеркалось. Мир накрывали тени.       Открыв глаза, она почувствовала сначала тепло, затем — настоящий трепет. Тэмсин надела на неё свой плащ, словно не боясь холода, и Рэн ахнула. Сперва она собиралась убрать её руки, выбраться из-под второго слоя ткани, от чего-то злясь, что ведьма настолько с ней обходительна, пока на дворе уже по-осеннему холодно, но резко остановилась. Тэмсин смотрела на неё с такой неприкрытой любовью, с такой нежностью в карих глазах, что лёд в крови растаял, и сердце жарко забилось в груди. Рэн натянула на себя плащ, вдруг размякнув в окутавшем её греющем, как воздух от трещащего костра, коконе. Она с благодарностью взглянула на Тэмсин, и её собственные глаза блеснули в сумеречном бордовом сиянии гаснущего дня. Затем подошла поближе, чтобы той досталась хотя бы частица тепла, и промурлыкала, положив голову на плечо:       — Спасибо. Это так мило с твоей стороны!       Счастливая девушка растянула губы в улыбке. Наверное, она в книжках читала, что так делают: если даме холодно — дай ей свою одежду. Если она благодарна тебе — значит, ты на верном пути. Эта мысль разлилась по сознанию, капая на мышцы, и у Рэн приятно заныл живот. Отныне сердце Тэмсин снова билось, билось в унисон с её сердцем. Как две влюбленных голубки, летящие крыло в крыло.       Они вышли к опушке леса, когда красное горячее солнце на четверть погрузилось за горизонт, как медленно тающее сливочное масло. Ветер обдул их лица, развевая волосы и одаривая запахами и новыми всплесками магии. Ручей желтой пыли принесло из соседнего города, и пах он булочками, лиловая ленточка — шишками, голубая, как остаток утреннего неба, полоска, сплетенная из тончайших нитей, — цветами из заморских стран. Рэн расслабилась, она больше не чувствовала холода — только как греет солнце лицо, как тело оплетает магия, будто куда-то зовёт… Неожиданно она потянулась к руке Тэмсин и, ничего не объясняя, подарила вместе с магией и это фантастическое ощущение: быть частью творящего вокруг осеннего волшебства. Темно-золотым светом, заливающим покрытые пожухлой травой пастбища; ковром хрустящих коричневых листьев; другими, алыми, кленовыми листьями, совсем недавно сорванными ветром и упавшими меж корней родного дерева…       Когда Рэн убрала пальцы с её запястья, Тэмсин чуть сжала её ладонь, и по телу промчалось мягкое, греющее чувство. Захотелось, обмякнув, лечь на блеклую сухую траву, раскидать собранные листья и просто радоваться последнему теплу и обществу любимого человека. Но она не была такой уж глупой и сентиментальной и поэтому не сделала этого. Постояв так немного, Рэн вздохнула и наконец сказала:       — Пойдем домой. Скоро совсем стемнеет.       С наступлением сумерек человеку свойственно думать о чем-то, что скрыто при свете дня, том, что возможно только ночью. И Рэн брела вперед, не размыкая рук с Тэмсин и чувствуя, как её ладонь теряет тепло. Решив, что достаточно согрелась, она накинула на возлюбленную оба плаща, и, выслушав недовольное бурчание, что Тэмсин, мол, не холодно, а за Рэн ей страшно, вдруг простудится, аргументировала свои действия тем, что согрелась достаточно, до дома же, где они растопят камин и заварят чай — не больше километра. Так они шли, и, обдуваемая студеным воющим ветром, Рэн думала о лисьих тропах. Янтарные пуговицы поблёскивали в алых огнях заката, напоминая о лисе, встреченной недавно. Думала о волшебных дорожках, способных тебя в считанные секунды привести домой или в край смерти.       Потом она подумала, что там, должно быть, вечная осень. И что все идет своим чередом, что ощущения не обманывали её. Если лисы сами уходят, значит, они не боятся. Как не боятся деревья, умирая перед зимой. Земля трясется, потому что то, что из неё пришло, к ней возвращается. То есть, это круг, и осень та самая точка пересечения, его образующая. Вспомнив о земле, Рэн вспомнила и о маме, о тряске земли, когда она умерла и отец принялся возводить погребальный костер. Внезапно улыбка вновь озарила её лицо: если это круг, кольцо, говорила она себе, то после смерти всегда есть жизнь, как после жизни смерть. Мама могла уйти в землю, из которой некогда вышел её дух, соответственно, могла и выйти обратно. В ином обличии. В ином времени. К примеру, обернувшись лисой со своим сроком, сегодня подошедшим к концу… чтобы лиса воскресла снова. Воробушком, вылупившимся под пение матери или новорожденным младенцем, чей первый вздох был слышен на весь Лэйдо.       И все-таки, что там, по ту сторону? Какие тени обитают за гранью, истончающейся в Самайн?       Но едва ягоды тоненькой рябины поймали последний луч, и он упал на засыпанную листвой траву и потух, мысли о смерти, испугав Рэн, улетели прочь. Она изгнала их, почувствовав, как холод кусает кожу, и плотнее прижалась к Тэмсин, чья магия, несомненно, призвала бы солнце обратно. Услышав рядом её дыхание, ведьма повернулась к Рэн, и их лица оказались на расстоянии ладони. Стало тепло, только совсем чуть-чуть — глаза у Тэмсин всегда светились от чувств и жажды жить, так что с нею она чувствовала себя сейчас как у игривого огонька свечи посреди неприглядного мрака. Ничего не спрашивая, Тэмсин обняла Рэн, осторожно вернув плащ на её плечи. А сама неловко улыбнулась.       — Замерзла?       — Да.       — А думала о чем? — она безошибочно уловила настоящий источник холода и страха.       — О том, что ты сказала.       — Но это была только теория, — Рэн, как и всегда, удалось удивить Тэмсин. Видимо, она ожидала чего угодно, но не того, что девушку испугает предположение ведьмы о том, куда ведут лисьи тропы на самом деле.       — Я знаю, просто… смерть… осень… ну ты понимаешь, да? Понимаешь?       — Да. Понимаю, — вздохнула Тэмсин и уставилась устало перед собой. Затем они остановились, одни, в этом страшном, темном лесу, окружённые стрекотом цикад и шелестом, с которым ветер раздувает горстки листьев, и Рэн положила голову на её грудь. Тэмсин обняла её, тем самым создав из них коричневый, фактически не видный во тьме кокон. Черное, бурое и рыжее, подумала Рэн, прижимаясь щекой к возлюбленной, это тоже цвета осени, и пахнут они лавандой и шалфеем, и вкус у них сладко-горький. Рэн почувствовала, как Тэмсин дышит, горячим дыханием зарываясь в её волосы, и желание стоять так целую вечность, лишь бы ведьма позволяла обхватывать свою спину и сама гладила спину Рэн спрятанными в плаще руками, стало невыносимым.       Переминаясь с ноги на ногу, ведьма огляделась, думая, как бы прервать объятия и не обидеть при этом девушку. Слыша, как её неловкость бьется волнами об их объятия, Рэн окончательно расслабилась. Тэмсин знала, что делать. Быть рядом, слушать, помогать. Но как делать — она все еще постигала, ведь это тонкая наука, исключающая холодный расчет и зажатость, от которой Тэмсин не избавилась до сих пор. Порой искренность и любовь Рэн вводили её в ступор. Порой она помогала ей делать так, как надо, и после Тэмсин считала, что сама до всего догадалась. Поэтому, когда губы ведьмы коснулись волос Рэн, и любовь рассеяла тени, обе чувствовали себя в безопасности.       — Думаю, стоит уже вернуться, — прервала молчание Тэмсин. Голос её звучал нервно, и она, красная и не способная сдержать улыбку, выглядела точно также — нервно. — Становится очень холодно, да и вообще… вот уже огоньки нашей халупы! Блестят, как звезды после грозы!       И Рэн, не отрывая головы от её груди, согласно кивнула.       Добравшись до дома, девушки разбрелись по комнатам. Рэн развела камин и тотчас, как пламя захлестнуло холодные дрова, под которыми спрятался пепел вчерашнего огня, она вытянула к теплу холодные руки. Согревшись, переодевшись в шерстяную кофту с длинными рукавами и в штаны, изнутри покрытые дополнительным слоем ткани, она вышла к Тэмсин — та как раз заваривала чай из листиков малины и еловых иголок. Теперь черные волосы стягивала ленточка, на теле — серая плотная блузка. Они прошли к камину, сели, любуясь огнём. Чай оказался вкусным, добавить варенья — и будет идеально. Самое то, чтобы согреть сердце после прогулки по стылому, захваченному осенью лесу. На каминной полке расположилась деревянная игрушка в виде крапивника, и при взгляде на неё Рэн печально улыбнулась.       Этого малыша ей подарил таинственный незнакомец в день, когда мамы не стало. Она нашла его у порога, чистенького, гладкого, как стекло, и мягкого, словно он был не из дерева, а из глины. Трогать его было приятно также, как и любоваться им, маленьким, пятнистым, с добрыми глазками. Кто бы ни был даритель, он видел, как папа собирает погребальный костер, видел и малышку Рэн, наблюдающую за телом, так, словно все происходящее было неподвластным ей фокусом. Наверное, поэтому он и подарил ей игрушку, которую до этого нёс на ярмарку или своим детям.       — Мне такой странный сон приснился на днях, — надеясь прервать молчание, сказала она. Тэмсин, до этого смотревшая сквозь огонь, будто видела в нём отражения своих неспокойных мыслей, живо обернулась. И Рэн пересказала ей все: о том, как сидела перед разбитым зеркалом и рассуждала, существуют ли те, иные Рэн из осколков стекла, на самом деле, о том, как легла спать во сне и во сне же увидела сон о стеклянном городе, грозе и пятерых воинах в доспехах, сотканных из лунного света, что бежали от преследователей по полупрозрачным черепицам домов. Тэмсин слушала, качала головой, и постепенно на её губах расцветала мечтательная улыбка.       — Ты так живо рассказываешь, что мне самой захотелось оказаться в том городе из стекла, — сказала она.       — Ой, правда? — смущенно спросила Рэн, так как считала, что рассказала о сне сухо, невнятно, словно только-только проснулась.       — Правда.       Они легли спать поздно. Перед тем, как затушить свет, они все же украсили дом листьями, желудями и высушенными ягодами. Потом Тэмсин вышла проверить скот, вернулась и заперла дверь на щеколду. Пока её не было, Рэн смотрела из раскрытого окна на лес, в темноте теперь темно-оранжевый и багровый, как застывшая кровь. Только проблески желтого давали надежду, что этой ночью, как и во все предыдущие, людям будут сниться хорошие сны. Рэн вдохнула поглубже, понаблюдала за хороводом светлячков, выползающих из зарослей, за затухающими искрами в далёких окнах домов, и было уже хотела закрыть окно и закутаться в одеяло, как заметила на фоне черных силуэтов деревьев нечто новое. Среди теней стояла маленькая лисичка, окружённая волшебным сиянием — от её густой шерсти отскакивали, как снобы бледно-розовых, словно молодая анемона, искр, и казалось, словно она только что вышла из совсем иного, сказочного мира. Лиса была черноглазой, как будто в её очах нашла пристанище сегодняшняя ночь, и в них звездами отражалась магия.       До неё донесся отголосок этой лисы — сладкий, ни на что не похожий, как будто это была сладость, присущая истинному волшебству, серебряному. И пах он цветами, возможно, анемонами. И навевал приятное чувство безопасности, точно так лиса обещала посторожить её сон. Очарованная, Рэн подняла руку, присутствия ночную странницу. Та махнула хвостом, отвечая. А потом развернулась и, плавно переставляя лапки, ступила на загоревшуюся тропу среди травы, не обжигаясь, не обращая внимания на то, что дорожка под нею залита оранжевым огнём. Она направилась обратно в лес, и стоило ей сделать шаг к его теням — темнота поглотила её. Последним, увиденным Рэн, оказался её пышный, рыжий, как вся осень, хвост.       — Спокойной ночи, — она поцеловала Тэмсин в холодную с улицы щеку, едва та закрыла дверь в спальню, и они легли. Ведьма потушила оставшуюся восковую свечу, перевернулась на другой бок и губами коснулась затылка своего истока.       — Спокойной ночи, милая.       Проваливаясь в сон, Рэн снова подумала о лисе. А потом уснула.