Грязный и ранимый

       — Быстрее зачищайте всё, пока мусора не приехали.        — Они и не приедут, — отзывается Джеюн. С неподдельной, странной для такого случая любовью он оглаживает свой автомат, металлической тяжестью нагретый в натруженных смуглых руках. — Никто не успел даже добежать до телефона — всех ликвидировали.       Фыркнув, Джей качает головой, после, небрежно и даже немного противно сплюнув сожжённую сигарету на сухую дорожку перед домом, до идеальности ровной плиткой выложенную кругом около пестрящей невинно красивыми цветами клумбы, тушит — можно сказать, давит — дымящийся бычок носком громоздкого кожаного ботинка.       Оранжевый диск солнца, расплавленный и распотрошённый по небу застилающими его облаками, как яичный желток, медленно опускается за едва виднеющиеся, если щуриться, вдалеке очертания невысоких песчаных гор. Его лучи, сочащиеся сквозь столбы окружающих передний двор особняка длинных фонарей, тянущих вверх, трепетно и трогательно ласкают молочные, выдолбленные на манер мрамора, каменные стены двухэтажного дома, выстроенного каркасом уж слишком ровно воссоздающих геометрические тела помещений комнат; ласкает так, будто за спинами лидера преступной группировки, которому было чем поживиться в богатом доме, и его «правой руки» не происходит что-то грязное, что-то незаконное.       Все хотят власти, места на вершине. Так было всегда. За спиной и в руках — десятки таких же окрашенных брызнувшей из простреленных насквозь тел обладателей шикарно обставленных пентхаусов кровью стен комнат, больше двадцати разграбленных в черте города и вне её жилищ.        — Какие вы все грязные паршивцы. Стоит сказать вам, что дом полон бабла — все по струнке ровно, а как на общее собрание подкатить, так хоть одного вытащи, — чеканит Джей не без вложенной в слова львиной доли иронии, украдкой поглядывая с дорогих наручных часов, отдающих глянцевым блеском оттенка чёрный бриллиант, на Джеюна.       Другой альфа хмыкает, оставляя без оспаривания подобное обидное высказывание, хоть и сам знает, что он-то на коллективных сборищах в подвале, к которому ведёт каменная лестница, больше похожая на необтёсанные, местами разваливающиеся кирпичи, присутствует из раза в раз — должность обязывает. Потерянный, он оборачивается к дому, и в его красивых, почти целиком заполненных чернотой широкой радужки глазах теснится то ли злость, то ли сожаление.        — Жалеешь? — подтрунивает Джей под ухом. — Интересно, в какой последовательности в череде разграбленных домов тебя настигает совесть.        — Не жалею, — твёрдо отзывается Джеюн.       В сознание приводит оглушающе для мерно опустившейся на передний двор, что, укрытый зеленью, можно было бы сравнить с благоухающим цветочным садом, тишины громкий хлопок по плечу, до жёсткости сильный.        — Не дрейфь. Как давно ты никого не трахал?       Джеюн фырчит: — Это как связано вообще?        — Связь прямая, — самодовольно чеканит Джей сквозь отточенно ровные белёсые зубы, тонкими рядами прореженного блеска сверкнувшие оскалом. — Так сколько? — Джеюн передёргивает плечами; он вскидывает глаза кверху, будто силясь что-то вспомнить:        — Может… две недели или около того?        — Оно и видно, — к заявлению младший альфа относится скептично, отводит пропитанный ядовитым неверием взгляд и цокает языком. — Разрешаю тебе взять выходной. Съезди, навести своего Хисына или как его там.        — …он не для этого.       Джеюн лепечет себе под нос чем-то, похожим не то на бурчание, не то на грозный рык. Со смешком Джей прикрывает глаза, в снисходительном жесте качая головой; он всё ещё боится, что некая моментальная мечтательность Джеюна и его сентиментальность, особенно в делах любовных, когда-нибудь могут их подвести.        — Конечно не для этого, — фырчит молодой мужчина, встряхнув копной свежевыкрашенных в тёмно-русый лоснящихся волос, подстриженных коротким небрежным андеркатом. Ветер холодит выбритые двумя короткими полосками по каждой из сторон лоснящиеся потом виски. — Он даёт зад тебе и Хуну, твоему лучшему другу, Джейк. Конечно не для этого.        — Сон, — рычит Джеюн, прежде чем, словно в предупреждающем жесте, перехватить тяжёлый ствол автомата поудобнее. — Заткнись. Он и так предан мне, как собака. Дай ему немного согрешить.        — «Дай ему немного согрешить», — дразнится Джей, качая головой; видно, что полюбовно хочет просто развеселить помощника. — Ты опять наплёл ему, что завязал?       Шутку Джеюн явно не оценил, отчего улыбка старшего вызвала колющийся укором взгляд. Джей прикрывает ладонью ухмылку;        — Не нойся потом, когда в конце концов он выберет не тебя. Вперёд, — мимолётно оглянувшись, он кивает на возвышающийся позади особняк. В глаза ярко бросается нервно расползшееся по окну, как внутри, так и снаружи вычищенному одной из горничных, что уже, кажется, валяется мёртвой в своих подвальных каморках — слуг богачи жильём особо не жалуют, — до блеска, подсыхающее в спёртом воздухе особняка кровавое пятно. — Нас ждут великие дела.       Джеюн лишь хмыкает, сгибая свои широкие полные губы, наспех намалёванные сегодня утром отвратительно пахнущей смесью амбре бензина и едкой краски гигиенической помадой, после чего направляется за сверкнувшей тёмной курткой широкой спиной. За резкими движениями и перебирающими по сухой дорожке двора ногами, обутыми в грубые ботинки, ненавязчиво посвистывает ветер.

***

       — Хочешь?       С усмешкой Джей, резко развернувшись на пятках ботинок почти ровнёхонько на сто тридцать пять градусов, вскидывает руку вверх. Со смешком, разверзшим на лице сверкнувшую белоснежным оттенком молнию светящегося оскала, альфа крутит головой; затылок откидывается назад, шея блестит в сверкающих отблесках хрустальной люстры, на многие сантиметры расплывшейся под потолком, обнажая натянутый кожей острый, как линия челюсти, кадык.       Джеюн, склонивший голову вбок в углу и опустивший свой автомат, недоуменно приподнимает широкую русую бровь с выбритой на ней полоской. Так и знал, нужно было затеряться средь обступивших его по бокам товарищей, зажавших каждый в руках своё любимое оружие.       Он ненавидит, когда Джей предлагает ему сделать последний выстрел в тело главной жертвы каждый раз, как в первый, только для того, чтобы посмеяться над ним — над всей своей командой — и в конце концов сделать это самому. По полу сверкают одинаковые, как на подбор, кожаные ботинки, когда Джеюн ведёт плечами, прежде чем выпятить губы:        — Нет, — он качает головой единожды. — Сделай сам. Мы все знаем, как давно ты этого хотел.       Джею смешно, и он смеётся, откинувшись назад — его крепкая спина, очерченная косыми линиями, резко, как и всё остальное в нём, перетекающая в небывало широкие плечи, выгибается над полом так, что кажется, словно он сейчас сломается. С тихим, преследующим его смешком, молодой мужчина бросает самый грязный взгляд из всех, что когда-либо видел мир, к центру комнаты.       Прикованный к стулу потёртыми, но всё ещё добротными своей крепостью верёвками, не в силах ёрзать парализованным от шока телом, сжимается мужчина средних лет. Его припухлая смуглая кожа, испещрённая или, будет проще сказать, грубо изрезанная морщинами в припухлых щёлочках вокруг маслянистых глаз, тянется по впалым щекам, смыкаясь возле сморщенных дрожащих губ. Он не полный и даже не толстый, но пуговицы выглаженной накрахмаленной белой рубашечки застёгнуты почти под самым подбородком, что, создавая иллюзию на совершенное отсутствие шеи, делает его тело ещё дряблее и короче, чем оно есть на самом деле.       Альфа косит глаза вниз: по полу стелются набитые драгоценностями, стёкшимися из чистенько обобранного дома, жирные тела пузатых мешков. — Всё забрали?        — Всё, — с уверенностью отзывается из толпы хриплый голос высокого сотоварища, чьё тело, хоть и худое, всё же юркое и подтянутое, по имени Бомгю, что выступает вперёд, к стулу. — Деньги и цацки, по крайней мере, все у нас.       Джей одобрительно мычит, сжимая свои тонкие обветренные губы. — А кубки? — он кивает на стеллаж слева, покоящийся на разбитом кафельном полу ближе к окну — единственное, кажется, что осталось нетронутым после погрома, — где стеклянными куполами обтёсаны минимум пять золотящихся кубков. — Что с ними?        — А чё с ними делать? — фырчит Бомгю, задрав нос высоко вверх. — Остальное разделим, а их только в ломбард сдать. Так вопросы возникнут.        — Золотые? — хмыкает Джей со смешком, кажется, действительно заинтересованный самолично заданным вопросом. Он склоняет голову вбок, с неподдельным любопытством уставляясь в лицо скованного верёвками мэра. — Или так, металл один?        — Да по-любому чистое, — выплёвывает Бомгю. — Эй, ты, — его недлинная, но сильная нога вскидывается вперёд, чтобы грубо подпнуть стул сзади. — Кубки золотые?       Стоит только крепкому деревянному стулу с высокой резной спинкой содрогнуться от удара, как мужчина вздрагивает жалко и, вжав голову в плечи, лепечет дрожащим от страха старческим голосом:        — Золотые…       Его тон ослабевает с каждой секундой, и Джей не может прижать губами раскрывшую их ухмылку, передёрнув широкими плоскими плечами. — Видимо, выиграл много турниров по наёбу граждан.       По внушительной толпе вокруг проносится всплеск волны смешков; даже Джеюн не удерживается от того, чтобы прыснуть в крепко сжатый крупный смуглый кулак. Перехватив пистолет поудобнее, Джей осматривает его с деланым любопытством, хотя, казалось бы, изучал любимое оружие уже тысячи и тысячи раз.       Расфокусированный вокруг хищно поблёскивающего ствола силуэт позади, скрючившийся на стуле, одним лишь своим внушающим жалость видом молит о пощаде. О, это немного… печалит. Ни одна живая душа на Земле не сможет отнять у Джея наслаждение видом того, как кровь ублюдков густо растекается по белоснежному блестящему мрамору.        — …Джей!       Он не сразу приходит в себя, отвлечённый зовом. Резко встрепенувшись, Джей вскидывает голову к лестнице, откуда кличет знакомый и отчего-то пропитанный шлейфом лёгкой нервозной взволнованности голос. Минуя загнутый винтажными перилами петлёй пролёт, стайка крепких фигур спускается со второго этажа.        — Джей, — Сонхун, сжавший в руках аналогичный джеюновому автомат, рывком спрыгивает на пол с последней крутой ступеньки. Кучка ребят, следующая за ним, выстраивается за широкой накаченной спиной, напряжённой вздувшимися мускулами. — На втором этаже человек.       Линия челюсти Джея, острая, как транспортир, напрягается. — Человек?.. — переспрашивает он тихим и низким, севшим и трепещущим от резко охватившего волнения голосом.       Сонхун кивает. — На втором этаже в одной из комнат. Кажется, она заперта изнутри, но и снаружи её можно открыть. Мы не стали врываться туда-        — Почему?! — рычит Джей, потрясённый обурившей его злостью от лежащей на поверхности неосторожности своих непутёвых подчинённых. Перебитый, Сонхун, по своему обыкновению спокойный и неразговорчивый, не спешит ему перечить:        — Не похоже, что человек за дверью представляет опасность, — младший альфа качает головой. — Дело в том, — пускается в объяснения он, стоит Джею, немного успокоенному, приподнять одну из бровей, ту, что выбрита наполовину заросшей полоской. — Что из той комнаты так дико несёт омежьими феромонами, что мы не смогли находиться там долго.        — Воняет просто ужасно! — встревает один из ребят, маячащих за спиной Сонхуна с винтовками в руках. — Похоже, у какого-то омеги течка, и он либо боялся выстрелов, либо вообще их не слышал, что маловероятно, учитывая то, что мы стрелялись с охраной и на втором этаже, — спешно добавляет он. — Наверное, ему ужасно плохо. Но у нас не было возможности узнать, кто именно там находится.        — Чем несёт?        — Клубникой и карамелью.       Джей стискивает зубы. Резко вскинув руку, он направляет дуло пистолета, не утруждаясь тем, чтобы подойти ближе или прямо в лоб чужаку его упереть, в голову замершего мэра.        — Что там у тебя?        — Э-это мой сын! — выпаливает мужчина, кажется, вновь надеющийся получить шанс на сохранение своей брыкающейся на лезвии ножа жизни. Его заявление заставляет всех и каждого, находящихся в этой комнате, застыть в удивлении. — Он омега, и сегодня у него началась течка, п-поэтому я приказал ему запереться в его комнате…       Джей переглядывается с Джеюном, что лишь головой качает, намекая на неопределённость в решении о том, какими будут дальнейшие действия. Каждая живая душа в городе — и почти каждая в стране — слышала что-то о том, что у мэра есть ребёнок от «какой-то шлюхи», однако до сих пор этот секрет не был подвергнут риску раскрытия.        — Значит, ты скрываешь его из-за статуса омеги. Так ведь? — насмешливо присвистывает альфа. — И какого хрена, — Джей сплёвывает прямо на пол, рыча сквозь острые зубы. — Ты не разрешаешь своему ребёнку в таком ублюдском состоянии покидать пределы его собственной комнаты?       Пленный сглатывает застрявший в горле ком вместе со скопившейся во рту слюной, за движениями следует обвисшая кожа шеи; лидер группировки, вероятно, ждёт от него ответа. — Мой единственный сын… — побелевший, мужчина вжимает голову в плечи. — Наследник моего состояния… Не убивайте его! — взмаливается он, вскидывая глаза кверху, что при факте о том, что о его ребёнке даже ничего не знает общественность, звучит и выглядит просто смешно. — Я боялся, что его захотят оплодотворить насильно ради моих денег-       Бах!       Ахнув почти неслышно, словно мимолётным вздохом, Джеюн зажмуривается, резко отвернув голову от развернувшейся перед глазами в центре комнаты картины. Джей, не желающий больше выслушивать чужой до смешного противный лепет не имеющих смысла абсолютно убогих оправданий, с превеликим облегчением и даже некой яростью, плохо скрываемой во мнимом безразличии, жмёт на курок. Выстрел разносится чётко, быстро, проезжается по ушам, словно раскат грома; его сила, откинувшая теперь уже только тело мужчины назад, заставляет стул упасть и, с грохотом приземлившись, разнести по просторному, в большинстве своём типично для богато живущих пустеющему, холлу эхо громкого звонкого стука.       Джей кривит губы в сторону. С не присущим ему в такие моменты раздражением он наблюдает за тем, как кровь из простреленного резво пронёсшейся на коротком расстоянии пулей лба, льющаяся на мощные мясистые надбровные дуги, нависшие над безвольно раскрытыми маслянистыми глазами и едва скрытые редкими волосками тёмных бровей, растекается по холодному кафелю.        — Разберитесь с этим, — бросает он; грубо отряхивается от несуществующей на одежде грязи. — Я займусь мальчишкой наверху.       Не без отвращения альфа переступает через ползущую по полу жидкость, ярким густым пятном методично заливающую тонкие выемки между скреплённых друг с другом на манер мрамора кафельных плит, прежде чем, перехватив нагретый смуглой рукой пистолет поудобнее, резким бегущим шагом направиться к вихрем закрученной лестнице. Выдохнув, Джеюн позади, провожая его удаляющуюся наверх спину острыми миндалинами прищуренных глаз, качает головой.

***

      Из-под чёрной двери, похожей на одну из тех, что, составляющих широкий величественный вход в особняк, затеняет нависшая над ними арка, тянул глубокий аромат, состоящий из нескольких аккордов — сладкие ноты клубники окутали, накрывая голову глубоким насыщенным куполом, забивающим нос, втесняя в себя карамельный аромат, придавая запаху тягучий, томный и насыщенный сливочный характер; нотки ванильного мороженого, которые недостаточно чутким нюхом иных оказались не услышаны, перебивали жжёный сахар душистым фруктово-ягодным запахом.       Джей был выпотрошен, отдан на милость лишь этому аромату и совершенно сбит им с толку. Безвольно всматривающийся в своё отражение в двери, покачивающееся, как на блестящей речной глади, мутной фигурой, он впился взглядом в борозды на тёмном, скорее всего выкрашенном, дереве; мысли метались в лихорадочном порядке.        — Что за чудо может так пахнуть?.. — пролепетал он под нос.       Теперь альфа ненавидел себя за то, что превратился в жаждущего секса подростка, чей член подскочил для первого сладенького аромата, поманившего альфу за собой, и упирался в грубую джинсу чёрных штанов, а руки заходили ходуном, стремясь то и дело выронить крепко сжатый так, что, казалось, сейчас его корпус просто сломается в руках, пистолет.       Фыркнув, Джей отшатывается от двери, прежде чем, хмуро сдвинув широкие тёмные брови к массивной переносице, с размаху ударить по не такому уж и крепкому на первый взгляд дереву. Хлипкий замок изнутри, скорее напоминающий щеколду, поддаётся оглушительному пинку, петли скрипят, когда на двери остаётся след массивной широкой подошвы грубого кожаного ботинка.       Он замирает на пороге, пистолет, наставленный прямо перед собой, застывает в некогда подрагивающей от нервозности и невольного возбуждения руке. На королевской кровати, низко чернеющей прижатым к полу широким пятном, на смятой на подложке постели вскакивает мальчишка. Испуганный появлением незнакомца, он отползает к изголовью кровати, подле которого покоятся смятые подушки, волоча за своими длинными пухлыми ногами сбитые мокрые простыни.       Джей сжимает губы и сдвигает брови. В своей большой рубашке, чей подол ниспадает к середине полных бёдер, абсолютно восхитительно бледных, помогая мальцу прикрыть мокрую промежность, цветущий в своей юности омега утопает, прижимая руки меж раздвинутых ног. Острые глаза Джея успели зацепиться за низ и уловить мимолётное движение, когда мальчишка резко вытащил из себя слипающиеся пальцы, покрытые вязкой, густой, ароматной жидкостью, и трогательно прижал руку к груди.       На его хорошеньком лице не было испуга, в отличие от дрожи, страхом колотящей его мелко подрагивающее тело — нет, скорее, в больших кукольных глазах, заключённых в совершенно кошачий разрез, читалось непонимание, тысячи и тысячи вопросов к происходящему — и к Джею прежде всего, — а маленькие узкие губы, оттого ещё более пухлые и очерченные чётким контуром, изогнулись очаровательно красивой презрительной линией, после приоткрывшись, не в силах сдержать меж собой тяжёлое дыхание. Их нежная кожа была свободна от какой бы то ни было помады или иного косметического средства, тщательно ухоженная, пестрила лишь редкими и мелкими крошечными бороздками, придавая образу омеги чуть больше… живости.       У него были красивые волосы, коротко стриженные почти к самым кончикам ушей, отдающие без сомнения ярким, цвета воронова крыла, тёмным оттенком, струящимся по гладким лоснящимся локонам, пышные пряди которых выбивались из общей копны — казалось, будто он бешено елозил головой по кровати, и скорее всего это не было неправдой, а неярко выраженные скулы на его овальном лице, что оттенялись только бледной тёмно-красной тенью ночника, совершенно терялись в его круглых и пухлых щеках, с которых ещё не сошёл детский жирок.       Куколка. Он выглядел абсолютной куклой, если бы не эти борозды на губах и влага, по-человечески стекающая по пальцам к ухоженным, недлинными, но острым розовым ногтям, и Джей ощутил, как его член дёргается в джинсах, что он не в силах скрыть даже небрежно выправленной из штанов майкой.       Сглотнув, чтобы сохранять рассудок и силы для того, чтобы по крупицам ловить хаотично рассыпавшееся самообладание, он сделал шаг ближе. Мальчишка, очевидно, не представлял опасности, но альфа не спешил опускать оружие.        — Кто вы? — очевидно, каждый из них решался заговорить — или, наоборот, предоставить эту возможность другому — первым, но омега оказался смелее.       Его голос поразил Джея. Сначала ему показалось, что мальчишка выдавливает его, или чужое горло, по которому перекатывался нервно узкий, как лодочка, покачивающийся кадык, скрутило от страха, но спустя короткое мгновение высокий тон ударил в голову с новой силой. Сипящий и тонкий, он был похож на шиповник, ласкающий слух звучащими в глубине кошачьими урчаниями, и ощущался потрясающе аддиктивно, с размаху отбивая по вискам глубоким звоном.        — Как… твоё имя? — он решает задать встречный вопрос, зная, что они оба понимают, что ответа на предыдущий не последует.       Мальчишка мнётся; его руки, кажется, инстинктивно следуют по кругу, чтобы схватить одну белую маленькую пухлую ладонь другой и обнять себя за прижатые к набухшей груди колени.        — Чонвон, — наконец, отвечает он. — Меня зовут Чонвон.       В воцарившемся молчании Джей позволяет себе отвести взгляд от юного омеги, чтобы пройтись им по убранству комнаты. Узко сощуренные глаза пробегаются прежде всего по туалетному столику, задерживаются на нём: на резном, с обрамлённым фигурными выступающими узорами большим зеркалом и несколькими шкатулками, одна из которых открыта и являет собой поблёскивающие камни наверняка дорогих украшений, одиноко лежит отлитая из эпоксидной смолы сверкающая розовыми блёстками расчёска.        — Вы убили всех здесь, да? — без энтузиазма, но и без ярко выраженной печали сказочный голос привлекает его к себе. Чонвон склоняет голову вбок, в остальном не меняя своей чертовски невинной позы. — Вы убили моего отца, да?       Выдохнув, Джей, наконец, опускает пистолет, о котором и забыть-то забыл, увлечённый мальчишкой, манящим всё его естество, целиком и полностью. — Сколько тебе лет?        — Восемнадцать.       Молоденький, подмечает про себя Джей. Ему, двадцатипятилетнему уже как добрых месяцев девять, следовало этого ожидать.        — Неужели он скрывал тебя все восемнадцать лет?       Чонвон мычит, передёрнув на удивление широкими, но худенькими плечиками, с одного из которых очаровательно съезжает хлопковая ткань тонкой рубашки. Он успевает поправить её, подтянув выше, прежде, чем человек, огладивший пухлую ввиду своей юности фигуру звериным взглядом, посмеет наброситься на него — а он посмеет.        — Я всю жизнь провёл в этом доме. У меня нет соцсетей, и я не умею пользоваться телефоном. Всё, что я могу — готовить, стирать и убираться, — он ёрзает, потирая одно своё пухлое бедро, расплывающееся от стимуляции бледной кожей, о другое.        — У тебя красивые волосы.       Чонвон удивлён комплиментом, сорвавшимся с тонких уст Джея, истерзанных до прогорклого привкуса крови на языке, почти что непроизвольно. — Спасибо… Это отец сделал мне подарок на день рождения. Он… разрешил мне покрасить волосы в чёрный.       Джею хочется рассмеяться. — Покрасить волосы как подарок на день рождения? Какой чёртов ублюдок!       Чонвон не комментирует оскорбительные слова об отце, слетевшие с чужих губ, и не разговаривает больше — он просто манит его ласковой волной. Манит, окутывая сладкими феромонами клубники, сливочной карамели и ванильного мороженого, сгущая пропитавшими сочными ароматами густой спёртый воздух просторной комнаты.       И Джей следует за ним, как собака, которой только что бросили самую лучшую, самую вкусную кость. С тихим стуком, потрясшим чужое неокрепшее сознание, альфа опускает пистолет на невинно красивый туалетный столик, прежде чем приблизиться к кровати. Чонвон задирает голову высоко вверх. Фигура, нависшая над ним, заслоняет взор своими небывало широкими плечами, напрягшиеся крепкими мускулами руки падают и упираются в мягкий ворсистый матрац.       Джей оглядывает его трогательно сжавшееся тело, уязвимое с хорошенькой маленькой головки до дрожащих ступней, упирающихся гладкими маленькими пятками в изнывающую промежность. Короткие пальцы ног елозят по мокрому пятну на чёрном мягком бамбуковом одеяле; маленькая белая рука сжимает меж пухлых недлинных пальцев вязкую ароматную смазку, что стекает по тонкому запястью вниз, стягивая пальцы меж собой и заставляя ногти блестеть.        — Вы возьмёте меня силой?       Кошачий голос Чонвона дрожит, от страха ли или от возбуждения, с которым он не в состоянии совладать, неясно. С выдохом Джей наклоняется к нему, уперев обе руки, на которых сокращаются напряжённые мышцы, по обеим сторонам от сжавшегося в клубок тела маленького омеги.       Его вопрос не нуждался в чётком ответе, и Чонвон, упёршись одной своей бледной, как молоко, ладонью о постель, чтобы не потерять равновесие, взволнованно сжал вторую, облитую влажной смазкой, в кулак:        — Вы будете нежным со мной?       Джей не был нежным. Джей любил грубо.       Он сказал это, навалившись на Чонвона всем телом и липко задев губами его идеально гладкое, маленькое, вытянутое, непроколотое ухо:        — Я не бываю нежен. Я люблю грубо.       Глаза Чонвона расширяются. Потрясённый вызывающим трепет в его естестве страхом, он совершенно очаровательно и трогательно покусывает ноготь, зажав его зубами.        — Е-если вы хотите быть грубым… Только, пожалуйста, я не хочу чувствовать боли.       Джей стискивает зубы, и его острая линия челюсти напрягается ещё больше. Чонвон лежит под ним, небрежно уроненный на кровать, согнув в локтях руки, увенчанные некрепко сжатыми кулачками; широко распахнутые, почти непроглядной чернотой сливающейся со зрачком крупной радужки сверкают кукольным блеском большие глазищи.       Он ещё никогда не видел кого-то настолько холёного и невинно красивого, поэтому теперь, схватив взвизгнувшего Чонвона за затылок и рывком подтащив его вперёд, притягивает к себе и впивается в губы настойчивым грубым поцелуем.       Чонвон теряется в этом: он позволяет бешено целовать свои губы, смакуя их, ничем не намалёванные, но пропитавшиеся бережным уходом и кислым ягодным ароматом любимой помады. Альфа раздвигает его уста своими тонкими сухими губами, что царапают нечаянно чувствительную кожу, чтобы влажно столкнуться с его языком, неумело врезавшимся в чужой навстречу.       Джей отстраняется с громким хлопком, и Чонвон невольно подаётся вперёд, к нему, жадно глотая ртом недостающий воздух. Чонвон до хруста выгибается, его спина вздымается на кровати мягкой дугой, когда Джей жадно слетает на тонкую шею и берёт нежную бледную кожу в рот, всасывая, оставляя красные, окаймлённые следами острых зубов, то и дело обнажающихся в оскале, засосы.       Он позволяет Джею осыпать поцелуями его шею, медленно, по миллиметру раскрывая и оттягивая в сторону ткань рубашки, оголяющую острые, обтянутые бледной, светящейся от смущения и желания кожей, ключицы.        — Я-я… — Чонвон хватается за крепкую шею Джея сзади, чтобы притянуть его ближе. Он заикается, не в силах вымолвить и слова, потому что связные слова уже сейчас — ничто иное, как воображение.       Чонвон не замечает, как позволяет альфе раздеть себя, избавить от удушающей жары того малого количества одежды в виде большой рубашки, болтающейся на тонком теле. Джей расстёгивает мелкие пуговицы, цепляющиеся за выемки, полные распотрошённых болтающихся ниток, чтобы после парой лёгких движений освободить от рубашки.       Его губы атакуют шею омеги вновь, пока большие тёмные руки, обнятые собранной вокруг красивых выпуклых вен, разливом рек тянущихся голубыми нитями, медовой кожей лихорадочно распахивают полы рубашки.       Бледная грудь, подпрыгнувшая в воздухе от сильного пружинистого движения ткани рубашки, больше не сжимающей её, покрывается гусиной кожей — тонкие точки мурашек рассыпаются по округлым холмикам. Ухоженная и набухшая, мерцающая сияющей бледной кожей, она выглядит будто полной молока. Джей терзает зубами, из-под которых выскальзывает нежная кожа, нижнюю губу, прежде чем взять в рот один из стремительно твердеющих бутонов сосков, нежным персиковым цветом сверкнувших на распухшей плоти.       Чонвона подкидывает на кровати, как от ударов электрошокером; невольно раздвинувший ещё шире расставленные по бокам от чужого большого крепкого тела, удушающим весом накрывающего его сверху, ноги, он откидывает голову назад, зарываясь в чужие русые волосы, немного жестковатые от сухого ветра, невольно прочёсывая подушечками пальцев кожу головы, жмурится и губы сжимает крепко, позволяя мужчине творить с собой запретные, безумно грязные и ужасно грешные вещи.        — Самая красивая грудь из всех, что я когда-либо видел, я клянусь, — выпустив зажатую между губ жемчужину соска, бормочет Джей, щекоча сверхчувствительную кожу своими жаркими прикосновениями. — Ты, должно быть, хорошо о себе заботишься.       Он сжимает правую грудь Чонвона, взбухшую от стимуляции грубых прикосновений, потираясь о плоть мозолистой кожей шершавой ладони и длинных толстых пальцев. Чонвон дрожит, всё его тело трепещет:        — К-как ваше имя?        — Джей. Джей, котёнок.        — Д-джей-а-ах!       Чонвону хотелось оцепенеть, потеряться в удовольствии — он закричал, и единственный, вокруг кого сомкнулись его мысли, был Джей, Джей, Джей.       Можно было ожидать, что на вкус Чонвон как химическая клубника, и Джей не знал, было ли это от его слюны, которую прямо сейчас он слизывал с лепестков пухлых губ Чонвона, или от его вызывающего дрожь и кусающую изнутри боль в груди запаха, всё одно — от этого невозможно было отказаться, и Чонвон захныкал, когда Джей с лёгкостью поднял его за бёдра, будто он ничего не весил, и опустил его на своё тело, упав головой на пуховые подушки, чтобы Чонвон мог оседлать его.       Теперь он обнажён. Рубашка, слетевшая с широких плеч, худых и мягких благодаря нарощенной на них подростковой очаровательно пухлой коже, краснеющей набившим её розовым румянцем, упала на ноги Джея. Маленькая пухлая грудь Чонвона, которая умещалась в ладонь Джея, накрывающую её, как чашечка бюстгальтера, полностью, подпрыгнула в воздухе, и Чонвон заскулил.       Его руки пытаются притянуть Чонвона ближе — ближе к его лицу, но Чонвон невольно упирается ногами, коленями по обе стороны от чужих смуглых впалых щёк; он выглядит испуганным тем, что Джей хочет с ним сделать, и это мило — мило, настолько блядски очаровательно, что Джей даже не получил его целиком, но уже знает, что владеет мальчишкой, и больше не может отпустить его. Он хочет только больше и больше.       Больше Чонвона, что упирается и не даётся, но пачкает и отмечает его задравшуюся к плоской накаченной груди своей густой влажностью.       Джей гортанно рычит, что резко контрастирует с мягкой улыбкой, после играющей на его губах. — Перестань сопротивляться. Просто сядь своей прелестной задницей мне на лицо, котёнок.       Его руки сильны, и с его согласием бёдра Чонвона опускаются на него, поэтому непроизвольно он мягко опускает ладони на его ляжки и толкает Чонвона вниз, единожды облизнув губы.       Губы Джея мягкие, тёплые, приятные на ощупь и влажные. Чонвон хнычет, наконец, впервые за долгое время почувствовав необходимое трение — музыка для ушей Джея, и он сделает всё, чтобы слышать её снова и снова. Он был на небесах, и ему почти казалось, что вкус Чонвона был сахарным, отдающим нотками ванили. Запах Чонвона кружил ему голову, а естественная смазка, вслед за дёрнувшимся от взбудораженного возбуждения телом хлынувшая потоком, отдавала ярким вкусом сочной спелой клубники; Джей вылизывал благоухающего юностью и жаром омегу так, что с уголка его губ просочилась крошечная капля слюны.       Он коротко лижет вход Чонвона языком, грязно целуя его тугую, нежную, истекающую влажностью крошечную дырочку. Омега корчится и стонет — его лихорадочно бьющиеся, словно птица в клетке, ходящие ходуном руки пытаются схватиться за волосы альфы, но выскальзывают из них, не в силах удержаться.       Протолкнув язык внутрь, Джей прикрыл глаза и замычал, что отдалось вибрацией по всему телу Чонвона. Грудь вздымалась, тяжело потрясываясь и подпрыгивая, когда Джей сильнее прижал его к лицу и, наконец, вошёл в его мокрую дырочку языком.       Он сжимает губы, издаёт лишь милый, разбитый, плаксивый стон-скулёж, потому что, если он попросит большего, Джей даст ему гораздо больше, чем он может принять.        — Такой громкий.       Джей выдыхает, ненавидя и вместе с тем обожая то, как чувственно всё его тело реагирует на маленькую омегу, извивающуюся в его руках подобно кобре под мелодию пунги. Вся вязкая смазка Чонвона на губах альфы; он лижет так сильно, что ноги Чонвона начинают дрожать, а кожа вокруг сжавшегося отверстия — набухать вокруг юркого языка.       Альфа втягивает кожу в рот, собирая смазку языком — он посасывает, кусает и метит везде, куда может дотянуться. Чонвон прижимает правую руку ко рту, притискивая к лицу — губам и носу, — маленькую ароматную ладонь; пухлая и липкая от вязкого пота рука упирается в каменный пресс альфы, сталью напрягшийся и подрагивающий с каждым толчком языка.       Неописуемое чувство; оно начинает накапливаться внутри него. — С-слишком жарко… — он не знает, что пытается донести до Джея, но и не хочет, чтобы удовольствие прекращалось.        — Ага? Ты близко, котёнок, хах? Маленькая омега хочет кончить?       Близко? Близко к чему, Чонвон не знает. Но он кивает, кивает лихорадочно быстро, и Джей чувствует, как кровь приливает к большому горячему члену.       И он думает, наивно полагает, что Джей даст ему прийти к освобождению — он не ожидает того, что альфа, крепко схватившись за чужую крошечную талию, грубо перевернёт его на живот, но он, чёрт возьми, это делает, заставляя лёгкое тело жёстко проехаться по постели. Чонвона подкидывает на кровати, он скулит, даже не успевает приподняться на локтях, и его набухшая грудь, прижавшаяся к кровати, отдаёт болью, когда мальчишка падает торсом, и она расплывается мягкими кругами, упирая в матрац взбухшие жемчужины маленьких выпуклых сосков.       Джей забрасывает нижнюю часть его тела на свои бёдра, не удосужившись даже снять штаны, так, что грубая джинса царапает нежную кожу рвано дышащего омеги, не пытающегося унять бешено бьющееся сердце. Вращая кончиком, альфа облизывает его дырку коротким мазком языка, спустя короткое мгновение пройдясь по своим губам, чтобы оставить на устах прозрачную смазку.       Внутри его тела слишком жарко. Чонвон пускает слюни, когда Джей, быстро поцеловав сжавшееся отверстие, толкает свой язык внутрь; влажное тепло ласкает, аккуратно поглаживая бархатные стенки внутри, и пухлые бёдра дрожат под крепко сжимающими мягкую бархатистую кожу руками.       Чонвон красив: белая кожа светится. Стройные ноги туго обхватывают его голову, когда он грубо и резко погружает язык в маленькую дырочку Чонвона. Красивый голос тянется на октаву или две выше — он позволяет Чонвону стонать, как лишённой секса шлюхе, что омега и делает, отдавая себя в руки взрослому альфе в самый первый трепетный раз в своей жизни.       Собранная во рту слюна падает с края губ на подбородок. Джей грубо хмыкает. Ему приходится отстраниться от Чонвона, чтобы подсунуть руки под его мягкую бледную грудь, обтянутую распухшей нежной кожей — о, если бы она была полна молока, реками струящегося по нежным, словно пионы, бутонам топорщащихся бледных сосков, он клянётся, он бы сошёл с ума, — и держит его на весу, полностью владея телом омеги, прежде чем бесстыдно раздвинуть его ягодицы и, оттянув одну из них в сторону, смять в крупной ладони плоть.        — Нет, н-нет… — Чонвон обернулся через плечо. Его глаза слезились, собирая на припухших нижних веках влажные солёные росинки, кукольным блеском искрящиеся, подобно бенгальским огням в звёздной ночи. Ему не нравилось чувствовать себя чертовски опустошённым, поэтому он поддавался задницей назад, обнажая припухшее отверстие, блестящее от слюны и влаги, и слёзно умолял блестящими глазами.       Мучительное удовольствие слишком велико, и Чонвон скулит, когда Джей становится на колени, чтобы трахнуть его языком сзади.       Чонвон чувствует, как животик крутит, и когда Джей сжимает его бедра, юный омега вздрагивает. Он издает самый громкий и красивый стон из всех, который Джей когда-либо слышал — ну, в основном потому, что он находит всё в Чонвоне красивым.       Руки Чонвона бледнеют от того, как сильно он сжимает подушку, и когда он кончает, ему кажется, что он видит звёзды. Эйфория захлёстывает, словно он парит, и это не похоже ни на одно из того, что он когда-либо чувствовал, и он весь натянут, словно провод под напряжением.       Джей млеет. Он медленно опускает ноги омеги со своих бёдер, исподлобья наблюдая за тем, как миленький член дёргается, продолжая выливать на смятую постель белёсые нити спермы. Чонвон так уязвим, так стеснителен и благоухающ в своей цветущей юности, что хочется трахать, хочется брать его пухлую задницу снова и снова, и вдыхать, упиваясь, душистый запах, что забивается в ноздри, щекоча нюх.        — Блять, — рычит Джей, рывком перевернув мальчишку на живот. Его руки хватаются за грудь, сжимают сильно крепкой хваткой, и юный Чонвон плавится в руках мужчины, хоть и смотрит испуганно. — Мы с тобой не закончили, котёнок, — влажный шёпот на ухо обжигает горячо.       А Чонвон глаза широко распахивает: его жар одолевает голову стремительно, непреодолимо, неудержимо; небольшой член снова стоит колом, трогательно прижатый к животу, и, честно говоря, единственный оргазм за этот вечер — большое подспорье.       Джей, схватив тонкие бледные запястья Чонвона, прижимает их к подушкам позади, так, что наверняка останутся синяки, но он слишком возбуждён и сходит с ума от слишком юного благоухающего омеги, такого изнеженного и невинно-красивого, чтобы думать об этом, поэтому он рычит, и его губы слетают на шею Чонвона.        — Я, блять, тебя сожру. Я заставлю тебя запомнить меня на всю жизнь. Я буду всем, что тебе когда-либо понадобится.

***

       — Это Сон? Он там идёт?        — Он несёт этого мальчишку на руках?..       Его ребята маячат на по миллиметру открывающемся горизонте. Джей может разглядеть то, как Джеюн ограждает их свободной рукой, отстраняя толпу от выхода. Он щурит глаза: на чужих руках, придерживаемый под голыми лаковыми коленками, карамельным блеском трущимися друг о друга, и спиной, голову свисающую с чужого крепкого предплечья безвольно вбок склонил потерявший сознание, вне себя от усталости, мальчишка — юный совсем, несовершеннолетний даже.       Сонхун маячит по правую руку от Джеюна, и они перекидываются взглядом лишь единожды, прежде чем уставиться на лидера их группировки во все глаза. Стоит лишь главному миновать последнюю ступеньку — альфа выпрямляется во весь свой не очень низкий, но и не то чтобы огромный рост, хищным взглядом единожды обхаживая толпу.        — Возьми его, — он хрипит сорванным голосом, не требующим возражений, протягивая бессознательно трепещущее, ещё более хрупкое из-за детской и подростковой одновременно припухлости тело, Сонхуну.       Неуверенный, действительно ли ему стоит последовать прямому, казалось бы, приказу, Сонхун опускает к крепкой ноге, обтянутой камуфляжными брюками, чёрный ствол тонкой холодной винтовки М16. Передёрнув зябко широкими плечами, Сонхун протягивает руки; Джей передаёт ему мальчишку без особых колебаний, и сначала младший альфа едва ли не роняет его, удивлённый тем, как быстро Джей выпустил хрупкое измученное тело из рук и не менее того не ожидавший.        — Аккуратнее, олух, — рычит Джей, рычит так, словно бы это его омега, и его реакция, несомненно, выбивает из колеи.       Джеюн шныряет тёмными раскосыми глазами вбок. Между ног мальчишки, бледность кожи которого мягко контрастирует со смуглым Джеем, но сливается с белым, как молоко, Сонхуном, поблёскивает наполовину засохшая вытекающая по каплям сперма; рядом, внизу живота, лежит его член, мягкий и нетронутый.        — Сколько ему лет? — осторожно интересуется он.        — Восемнадцать, — отзывается Джей тише, чем хотелось бы.       По толпе за спиной ползут шепотки, а Сонхун кривит большие полные губы, достаточно тёмные на белеющем бледным лоском лице:        — Ты не убил его?        — Я лишил его семьи и девственности. Впервые в жизни я чувствую себя паршиво, — сплёвывает Джей. — Хочу помыться.       Он чеканит эти слова, абсолютно изумляющие всех и каждого до единого в этой комнате, нарочито пустым и безучастным голосом, требующим львиной доли безразличия, и Джеюн хмыкает:        — Ты оплодотворил его, что ли? — Джей молчит. — Зачем?       Вопросы следуют по логичной цепочке, однако вряд ли старший альфа сейчас способен найти на них ответы. Тем не менее, Джей подбирает в голове простые, даже немного заученные слова, намереваясь отмахнуться от молодого мужчины перед ним, у которого временами слишком уж обострено чувство справедливости:        — Я не знаю. Может и нет.        — Как ты можешь так безразлично относиться к омеге, с которым сношался несколько минут назад?!       Джеюн рычит, злой и раздражённый равнодушным поведением, сопровождаемым таким же не требующим беспокойства тоном, и Джею сложно делать вид, что ему и правда всё равно — но даже если сложно, он всегда проворачивает это мастерски. Отец часто выговаривал ему насчёт пролитых над одним из главных похитителей сердец школы слёз его вторых половинок — пассий, — что вращались, кажется, в бесконечном круговороте, когда они оба были моложе.       Джею смешно, но на этот раз он не смеётся — лишь ухмылку давит, переросшую в наполовину обнажённый распухшими от поцелуев губами, ранки и кровавые борозды на которых всё ещё жжёт чужая слюна. И Джеюна не покидают мысли о том, что после его дерзких слов, в сердцах вырвавшихся из груди непроизвольно, быть драке, но старший не бьёт его. Джей отворачивается лицом к выходу: взломанные двери особняка, каких-то несколько часов назад надёжно запертые на все замки, покачиваются в порыве поздней вечерней прохлады, и меж их щелью посвистывает ветер.        — Отнесите его куда-нибудь, где он будет в безопасности. Я не хочу видеть его больше, — немного подумав, он добавляет: — Но я и не хочу оставлять его здесь.       Озадаченный и совершенно сбитый с толку, Сонхун опускает голову: обнажённый, Чонвон пускает слюни из приоткрытого рта на рукав его куртки, и в полусне ёрзает на крепких руках, утыкаясь позже носом в ту часть чужой пропахшей бессмертником груди, где чуть быстрее, чем обыкновенно, бьётся чужое сердце.

***

      Четыре года прошли для него как в тумане.       Джей получил всё, что хотел — он успел получить: ну, по крайней мере, в этом пытался убедить себя он сам. От дел не отошёл, но сам не участвовал — руководил издалека.       Попасться сложнее. Выживать безопаснее.       Что-то он терял за эти годы, что-то находил, но так и не смог забрать в свои большие цепкие руки самого главного, чего-то, что отнял у себя сам когда-то, когда была возможность сжать в объятиях, обеспечить тепло травмированному мальчишке и никогда не отпускать. Ему уже тридцать скоро стукнет, а в лице каждого человека проглядываются пухлые подростковые черты, искажённые нелепым трепетным наслаждением, проскальзывают быстрее, чем он успевает понять это, осознать, уловить.       Мы встретимся снова. Он помнит, как Чонвон шепнул это, прежде чем закрыть глаза и увалиться на кровать без сознания от истощения, утомления, вызванного двумя бешеными раундами страсти и наслаждения. Он не знал, был ли то вопрос или было утверждение, с которым не был согласен и упорно не желал принимать, но, чёрт возьми. Чёрт возьми. Они до сих пор не встретились снова.       Сегодняшняя красная дорожка не стала исключением напоминания о том, что произошло в тот роковой день, когда он развлёкся с крошечным омегой, а после передал его Сонхуну, оставив фактически на произвол судьбы; он знает лишь то, что Сонхун — конечно же, не без сопровождения Джеюна — отнёс его к Хисыну, чтобы кто-то, в лучшем виде знающий омежью природу, позаботился о юном цветущем омеге, благоухающем смешением сливочных ароматов.       Приглушённый мягкий свет небольшого помещения туалета методично и неспешно, с превеликой назойливой настойчивостью бьёт в глаза. Джей опирается на одну из керамических раковин перед большим зеркалом, украшенным резными золотистыми узорами. Свет приглушён, по кусочкам разбирающий на тёплого оттенка частички мелкую рябящую в глазах плитку, а из общей, до идеальности вылизанной картины выбивается не так сложенное на деревянной подложке возле глубокой позолоченной раковины полотенце для рук, покоящееся поверх стопки совершенно таких же.       Ароматический диффузор методично и безжалостно распыляется жжёной солёной карамелью, которая, забиваясь в нос, гадко трансформируется в одно мгновение в чётко сладкий сливочный аромат — ну, или Джей с ума сходит уже. Альфа рычит, глядя на своё отражение: с головы и серебристо-платиновых коротко стриженных волос с темнеющими вглубь отросшими корнями, по крепкой карамельной шее, увенчанной дорогой цепью, собранной из разного характера звеньев, обхаживая широкий торс, что обтягивает жилет-портупея тремя толстыми ремнями на рубашке с широким квадратным воротником и выдолбленными чёрной вышивкой узорами, до кожаных штанов, которые слабо натягивает вставший лишь при мысли о Чонвоне член. Фыркнув, Джей громко ругается на себя — благо, рядом ни одной живой души — и срывается с места. Дверь за ним захлопывается грозно и резко, с тем же жалобным глухим скрипом.       Деньги — вещь первая, важная больше, нежели способ их заработка. Его работа была… его работа была интересной загадкой для любого человека вроде окружающих его людей, которые почему-то не считали нужным выяснять её природу и ценности.       Бог с ними. Джей фырчит, в гордом одиночестве поправляя штаны у двери в уборную. Он счастлив тому, что никто не застаёт его за подобным действительно стыдным действием, нет свидетелей, и он может успокоиться, спустя столько лет уже совершенно безропотно ненавидящий то, как всё его тело чувственно реагирует на сохранённый в голове до мельчайших деталей образ Чонвона.       Ну или, возможно. Лишь только он собрался сдвинуться с места и направиться к скоплению сборища богачей, которых он всегда так сильно презирал, находящихся здесь, он понял, что что-то не пускает его. Но это не могло быть возможным! Оглядевшись, альфа мог с точностью убедиться в том, что в округе никого не было. В самом деле, нелепица!..        — Что за херня?       Он вновь собирается сдвинуться с места, настроенный гораздо более решительно и не намеренный терпеть всю эту раздражающую дрянь, когда что-то, ну, кто-то слабенько дёргает его за штаны. Мужчина рассеянно опускает взгляд вниз, и, чёрт возьми, он видит ребёнка. Самого обыкновенного ребёнка, того же, что, кажется, выскочил сегодня из красного кабриолета незадолго до начала мероприятия, которое, однако, сейчас ещё не успело подойти к своему старту.       Он выглядит довольно мило, одетый совершенно по-деловому, что выражается в его, хоть худом и вытянутом, но всё ещё отчего-то нелепо маленьком теле. Облачённый в накинутую поверх обыкновенной белой футболки плотную хлопковую рубашку светлого болотного оттенка, он переминается с ноги на ногу, потираясь джинсовой тканью широких штанов, из-под длинных штанин которых выглядывают кроссовочки на сантиметровой подошве.       Джей присаживается на корточки, чтобы соответствовать чужому росту хотя бы немного. — Привет. Ты потерял своих родителей? — маленький мальчик застенчиво кивает.        — Папу!.. — тянет он, восклицая, что заставляет Джея посмеиваться над его обречённым очарованием.        — Ох, ничего страшного, — альфа взъерошивает жёсткие волосы, в которые и пальцами-то трудно зарыться, на голове мальчика. — Я могу отвести тебя к твоему папе, только опиши мне его. Как твоё имя?       Малыш кивает. — Спасибо. Меня зовут Райан, — с готовностью отзывается он. Чувствуя, как совесть поглощает тело вместе с небольшим смущением, Джей вновь оглядывает теперь уже Райана перед собой, что тянет руки вперёд, перебирающий мягкими заплетающимися пальчиками по его колену.       И замирает на месте, когда удаётся разглядеть его поближе; кровь холодеет, стынет в жилах, а тело цепенеет при одном лишь взгляде на мальчишку. Райан, укутанный в тёплую рубашку, с абсолютной серьёзностью тычет что-то пальчиками по его бедру. Мальчонка обладает небывалыми чертами лица: слегка острыми, с чуть надменным выражением в тонких кривящихся губах и тёмных прищуренных глазах, из чьей черноты ярко выбиваются круглые блики.       В его, Джея, глазах.        — …Сонхун, чёрт возьми! Да что с тобой всё время не так?!        — Мой дорогой, моя красота, моя принцесса, моя радость, моя сладость, — рассыпается следом до боли знакомый голос в подобострастных ласковых извинениях, бормоча заплетающимся языком. Джей замирает, напряжённо вслушиваясь в каждое слово, что только может уловить. — Пожалуйста, успокойся, мы найдём его-        — Найдём-найдём, ты забыл, о чём нас просили? Правильно тебе родители говорили: какие тебе дети, ты сам ещё ребёнок!       Ох, грёбаный Бог. Это, чёрт бы его побрал, Ли Хисын — в откровенно сладком голосе, капающем словно мёд с красивых алых губ, Джей узнаёт Ли Хисына. Ту самую суку, что не оставит ни минуты нахождения в своём обществе без возможности соблазнить всех и каждого, мило хлопая блядски огромными кукольными глазами и делано сжимая плечами полную молока для недавно рождённого в его семье малыша грудь, чтобы после забраться на колени к своему мужу и, выставив напоказ обтянутую блядски узкими штанами задницу, засосать его губы. Ли Хисын совсем не изменился с того момента, как Джеюн и Сонхун что-то в нём нашли, и, возможно, у него была действительно богатая душа, разглядеть которую удавалось далеко не всем, ведь Джею, эка невидаль, было откровенно сложно.        — Райан! — высокая тонкая фигура, по своей сути больше напоминающая рельефный изгиб гитары, всплеснула руками, перебираясь на месте ступнями тонких длинных ног. — Иди сюда! Совсем совести нет, малыш, убежал от нас, а теперь жалуешься, небось, что папу потерял?       Ахнув, Райан мгновенно оставляет Джея позади, словно его и не было никогда, и срывается с места к Хисыну, что, стремительно согнув смехотворно длинные ноги, принимает его с улыбкой на лице. Джею приходится заставить себя подняться, чтобы на негнущихся ногах направиться следом — он всё ещё изумлён ударившим обухом по голове осознанием, и мальчишка тянет его, тянет за собой в свои сети.       Хисын похлопывает Райана по плечу и шепчет что-то над его ухом своими красивыми сладкими губами; удивительно, но мальчонка быстро слушается его. Кивнув со вложенной в этот жест небывалой ответственностью, он убегает куда-то за спину омеги, тянущего ростом выше среднего, а Хисын, завидев Джея, ожидаемо улыбается, только теперь более сладко-приторно, более поддельно.        — Пак Чонсон, — он кланяется слегка, что явно намекает на не слишком уж большое уважение. — Я слышал, что вы приглашены, но не ожидал увидеть вас здесь на самом деле.       Джей хмыкает. — Отчего это?       Его взгляд коротко и жёстко проходится по Сонхуну, что маячит тенью за спиной Хисына, лишь предусмотрительно ревниво и по-собственнически — в своём репертуаре — захватив одной крупной белой рукой его тонюсенькую талию. Они и словом не обмениваются, да и не думают — лишь взглядами: Сонхун завязал. Джеюн — нет. Он остался под крылом Джея, до сих пор не остывшей, несчастно кусающей грудь изнутри любви предпочтя нечестную империю.       Это не важно. Хисын усмехается; его недлинные полненькие пальцы, вопреки его природной худобе, опускаются на руку мужа, играют с безымянным, на котором покоится выплавленное тонким белым золотом обручальное кольцо.        — Ну, вы слишком презираете такие места, чтобы по ним ходить, — он коротко пожимает плечами. Джей усмехается:        — Зато вам подобные мероприятия всегда очень нравятся, господин Пак-Ли.       Хисын шутку оценил — вопреки Сонхуну, который, однако, клыки, спрятанные в глубине челюсти, оскалил, сверкнув ими на Джея, не испугавшегося ни капли, — не обращая внимания на своего мужа; засмеялся, прекрасно осознающий своё вульгарное на публике поведение.        — Вы весьма остроумно правы, господин Пак Чонсон. В любом случае, я всё равно всегда рад видеть вас и ваши очаровательные острые глазки, что бы ни случилось.       Джей фырчит, не удостаивая его ответом. — Что за ребёнок? Я не думал, что вы с ним знакомы, но не похоже на то, что он ваш.       И пугает то, как губы Хисына, чьё лицо на мгновение исказилось нелепо забавным неверием, словно бы он считает господина Пак Чонсона чистым идиотом, растягиваются в болезненно насмешливой улыбке, обнажая подровненные — или подпорченные? — блестящими винирами зубы. Его невинно красивые, очаровательно припухшие веки расширяются почти неуловимым движением, и, кажется, омега едва удерживает себя от того, чтобы расхохотаться.        — Да, мы с ним знакомы. И теперь я думаю, что ой как не зря, — нервозно сглотнуть слюну заставляют остро сверкнувшие глаза. — Райан — самый очаровательный малыш из всех, что я когда-либо видел, исключая нашего с Хуном сына, конечно, — он слегка подталкивает Сонхуна, чьё лицо принимает едва уловимое блаженное выражение, острым локтем в грудь. — Но он не наш, вы правы, господин Пак Чонсон. Его единственного родителя зовут Чонвон, — он улыбается совершенно невинно очаровательно. — Кажется, вы понравились Райану, поэтому, может, вам выпадет шанс познакомиться с его папочкой сегодня.       Сердце сдавило, оно застучало быстрее, вихрем закрутила душная пурга красок. Джей удержал себя от того, чтобы упасть наземь, из последних сил устойчиво удерживаясь на неустойчиво дрожащих ногах. Его руки сжались в подрагивающие крепкие кулаки, но разбитый вдребезги рассудок опасался сложить одну роковую мысль с другой, поэтому, подобравшись, он задал самый глупый вопрос из всех, на которые был способен, уже, тем не менее, знающий заранее на него ответ:        — Зная вашу любовь к двусторонним связям, смею предположить, что Чонвон — ваш любовник?       Это звучало глупо и совершенно нелепо, и Джей это знал — попытки были такими же нелепыми, как способ удержать стремительно надвигающуюся правду.       Хисын коротко хохочет, зажмурившись и откинув голову назад. — Нет-нет, что вы, конечно нет. Я не признаю никого, кроме своего мужа, — он коротко щекочет Сонхуна под подбородком. — Он всего лишь мой лучший друг, но, говоря начистоту, я считаю его своим названным братом. Тем более, мы с Чонвоном оба омеги. Но знаете, господин Пак Чонсон, — он усмехается, хитро и со снисхождением в припухших щёлочках сощурив глаза. — Возможно, вы снова увидите свою маленькую копию. И когда-нибудь, когда судьба свяжет вас с неизбежным, вы впервые начнёте жалеть о своих поступках.       Словно по команде, из-за стены, сокрытой тенью, выступает фигура, держащая уже знакомого мальчишку на руках. Хисын посмеивается; Чонвон приближается к ним постепенно, и когда он встаёт подле, Джей чувствует, как его сердце бьётся, словно птица, заточённая в позолоченной клетке.       Хисын усмехается. — Как сейчас, например.       Чонвон почти не изменился. Но теперь, когда ему было чуть за двадцать, с его круглых щёк наконец-то сошёл детский жирок, открывая худые впалые скулы, очерчивающие мягкие линии на пути к круглому подбородку. Крепкая шея была очерчена едва заметными кольцами морщин, из-под щекочущей за ресницами верхние веки тёмной чёлки смешком блеснули кошачьи глаза.        — Папа, — Райан, уместившийся на его руках, как воробушек на жёрдочке, дёрнул его за воротник дизайнерской чёрной футболки. — Вот этот дядя поймал меня и не дал мне потеряться!       Видимо, заучивший, что показывать пальцем — моветон, Райан тычет ладошкой в Джея, чья душа по крупицам медленно отслаивается от тела. Поражённый, он сглатывает, прижимает ладонь к нервозно дёрнувшемуся кадыку и грубо трёт, не в силах скрыть широко распахнувшиеся, обрамлёнными короткими топорщащимися чёрными ресницами, глаза.       Алые губы Чонвона трогает снисходительная улыбка, увенчанная глубокими ямочками на щеках. — О, этот? — он сощуривается, вперившись и вглядываясь прямо Джею в глаза, изучая его с поразительной скрупулёзной внимательностью. — Может, нам нужно остаться с этим дядей наедине?       Райан убеждённо трясёт своей маленькой головкой; ох, он очень смышлён, хотя, по прикидкам Джея, его сыну должно быть около трёх годков — не больше. — Да, да, нужно! Я хочу, чтобы ты угостил его своим печеньем, которое печёшь по воскресеньям. Папа готовит очень вкусное печенье, мистер! — восклицает он, очевидно, обращается к взрослому альфе напротив. — Вы обязательно должны прийти к нам в гости, чтобы его попробовать.       Он даже не замечает, как Сонхуна и Хисына волшебным образом больше не оказывается рядом. Они с Чонвоном остаются совершенно одни, и его вновь атакует живой аромат сладких нот клубники, накрывая голову глубоким насыщенным куполом, забивающим нос, втесняя в себя сливочный аромат жжёной карамели и отчего-то фруктово-ягодный мусс ванильного мороженого, который навсегда остался для него загадкой, а Чонвон тайно втягивает удушающий остро-сладковатый перец с оттенком масла нероли и втихую млеет.        — Господин Пак, — он приводит Джея в себя одним своим кошачьим, с годами немного севшим, но всё ещё очаровательно мурлычущим голосом, словно щелчком пальцев. — Я слышал, за эти годы вы так и не женились.       Джей рвано выдыхает и усмехается нервно. — Как я мог? В моих мыслях всегда был только ты. Я не знаю, как ты смог околдовать меня, чтобы я, чёрт возьми, всегда вспоминал и думал только о тебе.       На губах Чонвона играет озорная улыбка. — Вы сами себя околдовали, — он перехватывает их сына поудобнее. — И сами себя наказали. Но знаете, хоть вы и грёбаный мудак, и я уверен, что таким и остались, я не прочь околдовать вас снова, — его хорошенькое лицо и вправду портит звериный оскал. — Только я не ручаюсь за то, что это колдовство не причинит вам боли.       С его всё ещё наполовину детского лица не сходит торжествующая улыбка, и Джей, обмерший на месте, понимает, что он одновременно теряет и находит в его остро и грубо сверкнувшем взгляде всего себя.