Please stop, you're scaring me

Сяо Чжань никогда не жил в страхе. За все прожитые годы ему ни разу не доводилось встретиться с безнадежной тьмой, обретающей отвратительные очертания, осязаемой и надвигающейся в преддверии опасности. Он слышал пару историй от близких друзей, когда те в пик безнадежности и, казалось бы, неразрешимых проблем встретились лицом к лицу с демонами, призывающими обнажить душу, отдать ее без остатка. Знал пару случаев, когда люди действительно не справлялись и бездыханные тела находили с первыми лучами предрассветного солнца или даже спустя несколько дней. Его родители, его бабушка с дедушкой тоже проходили через это. В этом мире все проходят: невозможно прожить без личных разочарований, страхов, изнеможения и скелетов в шкафу. Дойдя до крайней точки, уже не справляясь, храня множество гложущих тайн, сжирающих изнутри, за тобой приходят лакомиться снаружи. Темные силы, демоны, монстры, искусители — как только не называют этих сущностей, необъяснимых и несопоставимых с научными исследованиями. Они существовали с самого начала человечества и существуют по сей день. Таким делятся только с близкими. С людьми, которым доверишь слезы и печаль, с которыми можешь разделить личную трагедию. Об этом принято молчать с остальными, потому что абсолютно точно затем последует самый страшный вопрос «Почему?». Сяо Чжань чувствует, что сегодня ему необходимо попасть домой до полуночи. Что будет иначе — он не хочет думать. В такие моменты, когда грядет непредотвратимое и самое нежеланное, единственная защита — стены. Неважно твоя ли это квартира, снял ли ты жалкий отель или остановился у друга в гостях: одной из опор, чтобы справиться, чтобы выжить, служит внешняя защита. Помещение, в которое без твоего приглашения и разрешения этой нечисти не пробраться. — Цзя Яй, оно придет ко мне сегодня, — шепчет с дрожью в голосе, со коптящейся смесью из ужаса и бессилия смотря на трусящиеся пальцы. Менеджер осекается на полуслове, бросая встревоженный взгляд на мужчину через зеркало заднего вида. Он промаргивается и кашляет, прожимает педаль газа на зеленый. Пару минут молчит, пребывая в раздумьях, и достает пачку сигарет на очередном светофоре, нервно закуривая, что получается не с первого раза. Когда-то шумные улицы стоят пустыми, лишенные повседневной рутины и городских важных дел. Лишь дороги заполнены транспортами несущихся навстречу своим обителям пассажирам: вчера объявили о намерении подписать приказ о локдауне. — Я отменю вечерний прием у врача. Черт знает, насколько это затянется, когда ты освободишься и доберешься до дома потом. Вызовем на дом. Перестрахуемся, — выдвигает план действий. — Со встречей справишься? Они как раз направляются на встречу с благотворительным фондом, чтобы поддержать медиков и медицинские учреждения, жертвенно борющиеся со смертельным вирусом, набравшим обороты за последние пару недель. В мире нашла свое пристанище эпидемия, поглощающая жизни со скоростью света. Председатель фонда, госпожа Шо Айлинь, была безмерно благодарна за пожертвования и предложила устроить небольшую встречу на своей территории, пока еще есть возможность. Сяо Чжань промаргивается, сжимая кулаки, чтобы унять тремор, но дрожь охватывает все тело стоит только подумать о сегодняшней ночи. Слагаемое из мифов и легенд явление, что навестит его под покровом тьмы, совсем не удивительное. Наверное, одной из главных точек невозврата служит прошумевший с его именем инцидент. Шквал обрушившейся на него людской ненависти, проигрыш в суде с компанией, из которой все-таки удалось сбежать, — пусть и с огромной неустойкой — незаглушимое чувство одиночества, что преследует его даже в компании друзей, и чувства к Ван Ибо, неозвученные и стоящие комом в горле, окончательно извели. Это совсем не удивительно. — Справлюсь, — только и кивает он, ловя сочувствующий взгляд менеджера. Последующие два часа он справляется стойко, подключая режим актера Сяо Чжаня, изумленный и проникшийся признательностью к людям, жертвующим и рискующим во благо народа. Но унять внутренний мандраж и время от времени подсобляющий на представления тайного, от того и ужасного, мозг не может. Да и как вообще это возможно? По статистике большая часть смертей в молодом возрасте происходит как раз из-за этих тварей. Точно срабатывает природный механизм, где выживает сильнейший. Сяо Чжань не думает, что он обладает избыточной силой. Уже в машине, сняв медицинскую маску и перчатки, он делает глоток воздуха, но незримые путы вокруг тонкой шеи стянуты до предела. А ведь ночь еще не наступила. Несколько сообщений от родителей остаются непрочитанными. Он обязательно ответит, как только скроется в стенах квартиры, когда будет чувствовать себя более защищенным. Возможно, даже решится позвонить и рассказать, спросить совета. Однако он не особенно хочет охватить родных волнением: они рассказывали ему о своем опыте, оставив тот в далеком прошлом. Взрастили внутри себя стойкий стержень бамбука, преодолевающий скалистые вершины. Сяо Чжань пел о таком. Сможет ли он быть подобен ему? Ван Ибо писал ему с самого утра. Утренний диалог, начинающийся обязательно с мемов, — их маленькая традиция присылать друг другу подколы, чтобы заставить улыбнуться с самого утра, — был будто уже и не сегодня. Пробудившись ото сна, Сяо Чжань ощутил внезапную тревогу, подкрадывающуюся к горлу и вырывающуюся чуть ли не криком, но игнорировать Ибо — этот парень действительно был дорог сердцу — не мог. Трясущиеся без причины пальцы механически отбивали ответы, а Сяо Чжань в полной мере не мог насладиться короткой перепиской, как это было всегда. Его преследовало чувство безысходности. Это было странно и тогда еще он не понимал почему. Ему понадобилось время, чтобы сопоставить все первопричины и прийти к пониманию, что его переломный момент настал. Ван Ибо писал утром, писал днем и пишет даже сейчас. Сяо Чжань может прочесть только последнее сообщение, где Ибо интересуется его самочувствием, — после инцидента он делает это постоянно — не открывая окно диалога. Желание обнажить душу перед Ибо, ответить самой простой и в то же время сложной правдой тяготит сердце. Он несколько минут держит замерший в миллиметрах от экрана палец, а после ставит беззвучный режим, откладывая мобильник. Они друзья-коллеги, пустившие друг друга в личное пространство и нашедшие друг в друге понимание, но до сих пор обходящие тему переломного момента стороной. Тревога вырабатывает мысль о том, что только Сяо Чжань может так считать, когда для Ван Ибо дела обстоят совсем иначе. Зачем портить то хрупкое, что между ними есть на данный момент? На парковочной станции дома Сяо Чжань не спешит выходить. Цзя Яй не торопит, закуривая уже третью сигарету за обратный путь. — Цзя Яй, как ты справился с этим? — вполголоса спрашивает, нерешительно, опустив голову и теребя в руках шнурок черной худи. Его менеджер, безусловно, был человеком, с которым Сяо Чжань делил малую часть своих секретов. Цзя Яй как-то обмолвился, что почти сдался демону, однако обстоятельства сложились в его пользу. Он шутил, что подумал, что тридцати три года тогда пойдут на потеху всему свету. Именно это откровение сблизило их два года назад. — Чжань-Чжань… — он поворачивается к нему корпусом и беглым взглядом ищет на лице подопечного ответ, который смог бы вселить уверенность. Лицо Сяо Чжаня — белый лист. — Ты говорил, что просто подумал о том, что твоя жизнь точно будет прожита напрасно, если сдашься, но ведь это… Это не та причина, по которой оно уходит, — поджимает губы, таращась в надежде на менеджера огромными глазами, в которых замер испуганный олененок перед своей тонкой судьбой. Цзя Яй вздыхает и силится растянуть губы в ободряющей улыбке. Выходит из ряда вон плохо: тонкие губы жалостливо кривятся. — Знаешь, Чжань-Чжань, люди часто откладывают свои проблемы на потом, желая разобраться с этим как можно позже. О проблемах страшно рассказать даже самым близким. Когда пришло мое время, я думал о том, что эти твари хотят лишь забрать мою душу, и я был непреклонен, не хотел сдаваться сначала. Потом… — мужчина грустно усмехается, качая головой. — Около месяца я слышал нескончаемый стук то в окна, то в дверь. Это было жутко. Я почти сдался, пусть и проклинал этих тварей в сердцах. Но, А-Чжань, только сейчас я понимаю, что я был готов сдаться не из-за ужаса перед тварями, а потому, что мои мысли возвращались к проблемам, и я не делал ничего, чтобы их решить. Мое внимание всегда было сконцентрировано на проблеме, а не на ее устранении. Сяо Чжаню не особенно откликается ответ, но все же он понимает. Не существует в мире инструкции, как правильно бороться с этим моментом надлома. Сквозь тяжелый вздох он выходит из машины, Цзя Яй провожает до самой двери и напоследок добавляет: — Каждому суждено пройти через это и каждый выбирает свой собственный путь. Иногда он может быть прискорбным, но Сяо Чжань… Я знаю, что в тебе есть сила, способная противостоять. Чжань-Чжань, ты достаточно мудр и тверд, чтобы разобраться в себе и продолжить жить, — Сяо Чжань надеется. До полуночи остается около двух часов. Сяо Чжань уже ответил родителям, заверив, что все в порядке, но игнорирует Ван Ибо, от которого прилетела еще парочка сообщений. Это глупо и, наверное, правильно было бы поговорить с ним, чтобы получить ответы на некоторые особенно беспокоящие вопросы. Например, развеять те же слухи об его отношениях с Чен Сяо, которыми стремительно разросся Вейбо и которые добили его сегодняшним вечером. Слухи все еще просто слухи, однако маленькому разбитому Чжань-Чжаню внутри их хватает с лихвой. Он оттягивает этот момент, понимая, что ухудшает свое положение удушающей ревностью. Он мучительно думает. Обо всем. Обо всем, что тревожит и страшит его. Он размышляет о собственных чувствах и защитных механизмах, реагирующих на давление со стороны поклонников, нетизенов и коллег в течение этих двух месяцев. Думает о том, как двигаться дальше, как пробраться через заросшую колючими терниями, густую и темную рощу и как найти дорогу обратно. А как избавиться от компании холодного одиночества даже с осознанием, что у тебя есть близкие люди? Что делать с однобокой любовью к Ибо, окрепнувшей за пролетевшие два года так сильно, что она становится уже привычной частью Сяо Чжаня, страдающей и жаждущей взаимности? Что ему нужно сделать со всем этим хаосом, взбунтовавшимся внутри? Сяо Чжань пытается заснуть, взметнув взгляд на часы. До полуночи разделяют какие-то жалкие сто двадцать минут, если не быть точным. Он зашторил все окна и закрыл все двери в квартире, чтобы, если вдруг раздался стук во входную, он был глухим, перед тем как зарыться носом в подушку и накрыться одеялом с головой. Сон не идет. Сяо Чжань вертится в поисках удобной позы, слышит эхо бешеного сердцебиения, от которого начинается мигрень. Он чувствует себя отвратительно. С каждой минутой становится страшно, а под одеялом все больше не хватает кислорода. Но он не вылезет из убежища. Когда раздается вибрация, Сяо Чжань вздрагивает и сильнее сжимается до размеров крохотного комочка, жмурится и сжимает плотное одеяло до белых костяшек и судороги в запястьях. Хочется выть. После, когда приходит осознание, он чувствует. Это всего лишь телефон, который он кинул рядом с подушкой. Всего лишь звонок. Имя Ван Ибо на дисплее одновременно облегчает и тяготит. Хочется услышать бархатный расслабленный голос, как патока растекающийся по сердцу и отзывающийся приятной дрожью по телу. Вместе с тем хочется исчезнуть, потому что именно этот единственный голос прочно засел в голове и на ряду с ним даже пение любимой Стефани Сан кажется не таким сладким и желанным. Сяо Чжань не может противиться голосу Ван Ибо. Шерстит рукой, так и не найдя смелости вылезти из-под одеяла. — Да? — Чжань-гэ! — с легким возмущением в голосе, из-за чего губы трогает легкая улыбка. Сяо Чжань представляет надутые в мнимой обиде пухлые губы и красные мочки ушей со свисающими сережками, которые любит носить Ибо в обычное время, когда без съемок и шумной толпы. — Ты игнорируешь меня! Что я опять сделал не так? Ибо любит без церемоний и знает чужие повадки. Он общается с ним, как с родной душой, наплевав на правила приличия. Но они все еще не делились откровенным — это удручает и, возможно, подтверждает лишь то, что на самом деле они не так и близки, как хочется и кажется. Сяо Чжань поджимает губы, сдерживая тихий отчаянный вздох. Он жмурится, тяжело сглатывая ком. — Прости, Бо-ди, просто… — что «просто»? Ван Ибо знает его расписание. Знает, что последние два месяца Сяо Чжань находится в незапланированном и вынужденном отдыхе. Так что «просто»? Просто у меня настал тот переломный момент, когда каждая ночь будет казаться скримером? Ван Ибо ненавидит триллеры, ужасы и все, что с этим связано. Сяо Чжань невовремя думает, что, должно быть, время Ибо встретиться с существами еще не подошло. Его охватывает беспокойство при мысли, что Ван Ибо до сорванных криков и едва ли не слез боится страшилок и монстров. Как он будет проходить этот этап? За этими мыслями он не замечает, как из гортани вырывается звук, похожий на скулеж. — Чжань-гэ? — тут же тревожное порывистое в ухе. — Чжань-гэ, что случилось? Ты опять много думаешь, да, Чжань-гэ? — Сяо Чжань слышит чужой тяжкий вздох и хочет почувствовать теплое дыхание на своей щеке. Сколько осталось времени до полуночи? Сяо Чжаню хочется разрыдаться в голос. Плохо от того, что он даже не помнит, когда плакал вне съемок. Он просто не может. — Чжань-гэ, плачь, когда чувствуешь себя плохо, и спи, когда слишком много мыслей, — повторяет Ибо из раза в раз. — Ты тот еще любитель фрустраций и всего остального, — с грустным смешком сообщает. — Я переживаю за тебя… — сродни «Я боюсь за тебя». Ибо правда надеется, что Сяо Чжань поймет. Ибо переживает. Вдруг Сяо Чжань за свои двадцать девять не сталкивался с демонами? Вдруг заставшая врасплох череда гнусных событий встретит его гэгэ холодными объятиями сгустка черного дыма уродливой рожи и искушением сдаться? Они никогда не разговаривали об этом. Как-то обсуждали прогремевшие новости о смерти знаменитого актера, что умер от остановки сердца в своей квартире. СМИ прознали и вынесли на публику время смерти — ровно в это же время был рассвет и ровно в это же время отдают свои души не справившиеся со своими терзаниями. Обсуждали мимоходом, как одну из сенсаций в перерывах между съемками, но не делились личными переживаниями на этот счет. Ван Ибо хочется верить, что Сяо Чжань пережил этот безжалостный момент где-то в далеком прошлом. А если еще нет, то Ибо сможет оказаться полезным и, что самое важное, быть рядом. Он несколько раз пытался завести диалог на эту тему в более уединенной обстановке, когда они после съемок засиживались в номере друг друга или ужинали вместе, но каждый раз останавливало гнетущее смятение. Вдруг Сяо Чжань не считает его настолько близким человеком? Вдруг их связь окажется не нерушимой, как того желало сердце, а совсем тонкой и хрупкой, как лепестки ромашек, что дети срывают в игре «Любит-не любит»? — Чжань-гэ, я тебя всегда поддержу, ты же знаешь? — озвучивает лишь крохотную часть своих мыслей, вперив взгляд в потолок. Из динамика слышится скомканное «Мгм», а затем длинный вздох. — Мне не за чем это знать, когда ты постоянно это доказываешь, — чуть хихикает Сяо Чжань, и в груди разливается приятное тепло, Ибо прикладывает ладонь к сердцу и жмурится от милого и такого родного смеха. — Слышал про локдаун? У нас теперь у обоих отпуск, Лао-Ван, — находит силы пошутить, чтобы услышать заразительный смех, сначала похожий на кашель. Сяо Чжаню думается, как по-гремлински все-таки смеется Ибо. Но так волшебно. — Чжань-гэ сдал тесты на ковид? Ты обязан быть здоровым, чтобы мы смогли встретиться, — мягкая интонация, с которой всегда говорит с ним Ибо, и всепоглощающая забота, которую тот никогда не скрывает, неожиданно доводит до пика. Хочется зарыдать прямо в трубку. Сяо Чжань усиленно жмурится и прикусывает кончик подушки, выждав несколько минут, за которые Ибо успевает позвать его несколько раз и подумать, что старший уснул. — Как ты собираешься встретиться со мной, негодник, если нам с завтрашнего дня запрещено выходить на улицу? — буря внутри затихает, и Сяо Чжань прячет дрожь за шепотом. — Даже не вздумай приезжать ко мне. Это опасно. Ван Ибо забавно фыркает. Сяо Чжань в этот момент ощущает фантомную щекотку на ухо. — Мы в одном городе, Чжань-гэ, — с нотками неприкрытой обиды тянет Ибо. — Передвигаться строго в маске и за рулем в экстренных ситуациях не запрещено. — Да? И что у тебя за экстренная ситуация? — Как это какая? Чжань-гэ, я, холостой мужчина, живу один и совсем не умею готовить. Не хочу питаться постоянно быстрозаваримой лапшой, которую, кстати, ты раскрутил. Мой организм требует той вкусной курочки в кисло-сладком соусе, которую ты готовил во время промоушэна, — говорит явно с широченной улыбкой на губах, и Сяо Чжань заражается ей. — Ван Ибо, ты… Улыбка в одним миг превращается в кривую и скошенную, когда раздается резкий стук. Один. Второй. Третий. Обманчивая тишина — снова стук. Такой вежливый и без особого напора, что до истеричного кажется смешным. Существо по его душу имеет манеры? — Чжань-гэ? Ты чего замолчал? — звучит словно из-под толщи воды. — Чжань-гэ, все в порядке? Сяо Чжань делает вдох и выдох, наклонив телефон вбок, чтобы Ибо не слышал. Ничего страшного в стуке нет, пытается заверить себя. Он даже смешной: ну какая вежливая тварь! — Зевал, Бо-ди, я зевал, — выкладывает оставшиеся силы в актерскую игру, одной рукой прижимая телефон, второй же вдавливает подушку в ухо. — Уже слишком поздно, не находишь? Если Ван Ибо и подозревает в обмане, то делает это, ничем себя не выдавая. В конце концов, он не смеет задерживать Чжань-гэ из-за своего болезненного томления и жажды подольше послушать божественный голос Сяо Чжаня. — Чжань-гэ, выспись хорошо и перестань думать о всяком, иначе твой мозг будет воспроизводить плохие сны. С одной стороны хочется слушать и слушать прелестный баритон, очаровывающий и переносящий на два года назад, когда плечо к плечу и искренний смех обоих звучал единым, с другой — Сяо Чжань в любую минуту может проколоться на обмане своего «Все хорошо, Бо-ди, нет поводов для беспокойства». — Спокойной ночи, Бо-ди. Паника парализующим ядом растекается по телу, как только Сяо Чжань остается один на один со стуками в окно. Даже пошевелиться под укрытием становится невозможным. Сяо Чжань жадно заглатывает воздух поочередно то ртом, то носом, а перед глазами расплываются черные круги. Неминуемое стучится в окно настырнее, и Сяо Чжань старается дышать как можно тише, наивно желая, чтобы оно ушло, посчитав квартиру пустой и безлюдной. Оно чувствует. Сквозь стены ощущает живую энергию, напитанную страхами и тревогами. Ее беловато-серый цвет и игольчатая форма истончает внутренний переполох и ужас. Эта энергия манит. Изворотливое существо с каждым стуком становится настырнее. Сяо Чжаню страшно, как бы окно не проломило под чужим натиском. Он зарывается в подушку носом, ощущая, как по телу стекает пот, отвратительно липкий, но совсем не обращает на это внимания. Перестать вздрагивать от каждого мощного удара получается только со временем. Сяо Чжань боится двигаться, но все еще не плачет, хотя до спазмов в горле хочется, но так же не можется. Ван Ибо убеждается в неладном, когда по видеосвязи Чжань-гэ выглядит, как выглядел в его представлении Вэй Усянь, сброшенный Вэн Чао на гору: покрасневшие глаза, круги под глазами, которые становится видно под слоем тональника, когда гэгэ трет нежную кожу, свежие ранки на губах, не успевшие затянуться, еще больше осунувшееся лицо. Ван Ибо в ужасе и не знает, что происходит, а на все вопросы Сяо Чжань измученно улыбается и признается, что опять думал об инциденте и всем связующим. Сяо Чжань целую неделю отказывал ему в видеосозвоне, и Ибо пришлось предпринять меры и начать шантаж голодовкой, который тоже не сразу сработал. — Чжань-гэ, ты себя изводишь! Что ты, блять, вообще делаешь? — не сдерживает злости, шипит, когда Сяо Чжань широко зевает, из-за чего его глаза слезятся, еще больше краснея. Его гэгэ выглядит ночным кошмаром. Это ломает изнутри. — Бо-ди… Все в порядке, — абсолютная ложь. Как он может сказать Ибо правду, не обнажив этим самым душу? Каждая ночь, как только стрелка на часах на секунду останавливается ровно на двенадцати, начинается самый ужаснейший кошмар в его жизни. Сяо Чжань честно пытается не возвращаться к тревожным мыслям и не заниматься самокопаниями, самолично толкая себя на дно, но ничего не выходит. Смятение все еще живет в его сердце, ничем и никем не гонимая прочь, а только разгоняемая шепотом монстра. Цзя Яй каждый день справляется о здоровье и самочувствии, вздыхает с чувством, уличив подопечного во лжи, и просит не переставать думать, просит не терять рассудок, напоминая о приеме пищи и дневном сне. Ван Ибо не скрывает негодования и дрожащих рук, когда те с грохотом падают на стол от эмоций. Сяо Чжань шутит про быстрый эффект старения из-за морщинок на лбу, но Ван Ибо упорно поджимает губы и долго-долго смотрит куда-то за камеру. Сяо Чжань перед звонком привел себя в порядок: нанес тоналку, даже поэкспериментировал с румянами для здорового цвета щек, уложил волосы, до этого похожие на птичье гнездо. Даже специально использовал перед Ибо капли, жалуясь на усталость глаз из-за марафона фильмов, который устроил сам себе для интереса. Он не спит ночами, впадает в нездоровый страшный сон, куда просочился смердящий искушением и грехом монстр, днем и кушает только в тех случаях, когда живот скручивает острыми спазмами. Накал ощущается в воздухе. Сяо Чжань может испытать на себе тысячевольтные разряды тока, от которых волосы на руках и ногах встают дыбом. В разговорах с Ибо он находил отдушину перед тем, как вновь услышать, как ломится к нему в дом тьма, зовущая за собой. Совсем недавно оно начало шептать лестные речи и обещать будущее без капли страданий. Сяо Чжань знает, что жизнь без страданий не жизнь. В такие моменты он затыкает уши наушниками, проигрывая особенно уютные голосовые из чата с Ибо, когда музыка не помогает унять давящую на грудь фантомом панику. Но этот шепот… Он преломляет что-то внутри понемногу. Оно без устали тянет нежным голосом об одиночестве, о счастье, о признании и справедливости, что ожидает его в ином мире, лишенном горечи, обиды и утраты, как только маленький Чжань-Чжань раскроет шторы и впустит в свою обитель. Сяо Чжань слышал это столько раз, что иногда, светлым днем, всерьез размышляет о предложении. Словив себя на этом, гонит эти думы прочь, вспоминая родителей, вспоминая прошедших через это друзей, вспоминая искренних поклонников и вспоминая Ибо. Разве может он сдаться? Ван Ибо трет глаза ладошками и наконец переводит взгляд на него. Сяо Чжань слегка дезориентирован, поддавшись мыслям в звонкой тишине, потому не сразу замечает это, как и не сразу до него доходит смысл фразы. — Чжань-гэ, оно приходит к тебе? — Ибо, насупив брови, смотрит через экран прямо в душу. Ибо кажется, что он ходит по острию ножа, с большим перевесом рискуя упасть и разбиться. Ему плевать, если это поможет понять корень проблемы Чжань-гэ. Он не в силах просто наблюдать издалека, из своей квартиры, которая находится в чертовых трех часах езды от квартиры Чжань-гэ. Может, если давить на газ и нарушать, на мотоцикле можно добраться и за два. Ван Ибо прямо сейчас нестерпимо хочется проверить. — Чжань-гэ, я не хочу на тебя давить, но буду. Буду, потому что знаю, какого это, Чжань-гэ. Если дело в этом, я помогу тебе, — опешивает сам от себя, срывая с языка то, что так долго хранил в секрете. Его обуревает страх, что он все-таки завел эту тему первым, но было просто невозможно не. Он вспоминает себя в те злополучные недели, когда всевозможные съемки подстраивали под него и менеджер умоляла перебороть, но не выказывать виду. Ван Ибо и не собирался ни сдаваться, ни выставлять на обозрение свое состояние, хотя внешний вид, конечно, подводил, как и неприкрытая дерганность. Это было ужасное время. И Ван Ибо не хочет, чтобы Сяо Чжань переживал это один. — То есть… Ты уже? — искренне удивляется, зацепившись за новое открытие в лице Ибо, и выгибает брови. Сяо Чжань сдерживает рвущееся наружу «Почему» и вместе с тем чувствует, что еще одна граница в их отношениях стерлась так же стремглав, связав их еще ближе, как и на съемках Неукротимого, когда они, притеревшись друг к другу, начали прощупывать почву и дальше. Младший кивает и грызет ноготь на большом пальце. Он делает это всегда, когда подвергнут волнениям. Почти по привычке Сяо Чжань осуждающе качает головой и цыкает, прося не грызть ногти, но это скорее всего происходит из-за того, насколько сильно он потрясен сейчас и не знает, что сказать. — Я не стану спрашивать почему, Чжань-гэ, если ты сам не захочешь мне рассказать, — прокашливается младший, бегая взглядом по экрану. — Но я помогу, если ты не будешь против, — Ибо скрипит зубами, чтобы не выронить «Я буду рядом». До полуночи остается жалкий час. — Разве так можно? — скорее в пустоту спрашивает Сяо Чжань, подсознательно зная ответ. Необязательно справляться со всем в одиночку. — Можно по-разному, — тверд и решителен в своих намерениях. — Главное, что мы справимся. Мы справимся, Чжань-гэ, — для лучшей убедительности кивает. «Мы справимся» мажет целебной мазью по «Я справлюсь». Фраза чуть щиплет, из-за чего в глазах застывают хрустальные капельки, но Сяо Чжань не дает им право на выход. Этой ночью стуки не прекращались ни на секунду. Ван Ибо сжимал футболку в области сердца, пытаясь избавиться от тянущей и ноющей боли в груди из-за одних только тяжких вздохов и сбитого дыхания на той стороне звонка. Гэгэ спрятался под одеяло, из-за чего отображение его лица было нечетким и расплывчатым, но Ибо уверен, что, запечатли он поверженного в незримый ужас Сяо Чжаня, сорвался бы в ночи к нему. Пусть старший бы не открыл, потому что табу, но Ибо был бы ближе, чем сейчас. Они проговорили всю ночь, и Сяо Чжань даже не сможет вспомнить перемалываемые ими темы, однако низкий голос, молящий сосредоточиться только на нем, слышится во сне отзвуком с первыми лучами солнца. Ибо требуется несколько дней, чтобы уговорить менеджера устроить ему вылазку. В первую очередь ему напоминают про безопасность здоровья, во вторую — про безопасность репутации. Ибо собирает рюкзак, куда по-минимуму складывает вещи первой необходимости, чтобы завтра вечером поехать к Чжань-гэ. Ему он ничего не говорит, склоняясь к ответу в виде отказа, но Ван Ибо, что разделяет бессонные ночи вместе с гэгэ, плевать. На часах около восьми, и два пропущенных Сяо Чжанем вызова. Это вселяет страх: у них негласное соглашение созваниваться именно в это время. Несколько часов на пустую болтовню или просмотр фильма или мультика, чтобы поднять настроение обоим и подготовиться морально, а уже после — личный фильм ужасов. У каждого свой. У Сяо Чжаня — сущность, изворотливая и пытливая. У Ван Ибо — невозможность оказаться рядом и спрятать от всего, что пытается посягнуть на его гэгэ. Когда Сяо Чжань не отвечает на звонок в третий раз, Ибо действует решительно. У него есть четыре часа, чтобы добраться до наступления полуночи, но нет машины, на которой он мог бы уехать: менеджер должна была приехать за ним завтра и проконтролировать лично его поездку. Времени на звонки и объяснения нет, а вот любимый зверь в виде мотоцикла имеется. Его два раза останавливает патруль, но все проходит гладко, за исключением нарастающей нервозности и тревоги. Что могло случиться? Не мог же Сяо Чжань не проснуться? Сяо Чжань просыпается ближе к девяти. Проснувшись в первый раз около полудня, голова была тяжелой и гудела, а глаза не хотели по-должному открываться. Он постоянно мучается от этого из-за сбитого к чертям режима. Сколько это уже продолжается? Две недели? Больше или меньше? На сердце не становится легче, хотя некоторые вопросы в его голове складываются в более-менее ясную картинку. Как и настаивал Цзя Яй, он не пресекает думы, притягивающие определенные выводы спустя долгие и муторные поиски причин и следствий. На некоторые тревоги нашлись свои рациональные убеждения, лишенные всякой эмоциональности, от которых голова чуть светлеет, вытесняя пессимистичную тьму, но он все еще прогибается под натиском неуверенности и страхов. Он совсем не заметил, как вновь уснул днем после позднего легкого завтрака. Организм истощен, как и дух Сяо Чжаня, но он продолжает стараться. В этом пособничает и Ван Ибо, до которого в эту минуту невозможно дозвониться. В голову опять прокрадываются до смешного идиотские мысли. Сущность за все время сделала его таким размазней, шарахающейся от любого звука и шума, надумывающего больше, чем есть, что не накручивать себя получается с трудом. Откровенно говоря, не получается нисколько. По истечению двух часов Ван Ибо все еще не спешит брать трубку, и Сяо Чжаня захлестывает новая волна страха и безысходности. Мозг плавится под напором противоречащих действиям и натуре Ибо мыслям. Надоело решать чужие проблемы, устал от бесконечно унылого Сяо Чжаня, нашел ненадобным влезать в чужую жизнь, сузил круг концентрации до одного себя — все эти поистине идиотские поводы формулирует мозг, отринувший заслуживающие внимания варианты. Сяо Чжаня размазывает еще больше. Часть его понимает, что есть у Ван Ибо определенная причина и созвон состоится, потому что это чертов Ван Ибо, который не спит с ним по ночам и заспанный участвует из дома в интервью. Ван Ибо, который сказал, что они справятся. Размазанная и подавленная часть его кричит, что он никому не нужен. Или это вовсе не он, а голос сущности, заполняющий просветлевшие частички разума? Снова стук, а после — трель дверного звонка. Сяо Чжань прижимает к уху мобильник, зажмуриваясь и молясь небесам, чтобы Ибо взял трубку, но звонок заканчивается одинокими гудками. И снова стук. Требовательный, настойчивый и обрывистый. Сяо Чжань прислушается. Это не окно. На дисплее без пятнадцати полночь. Крадучись Сяо Чжань добирается до прихожей, на носочках тихо-тихо переступая расстояние до двери. Замирает, тупо уставившись на Ван Ибо в экране домофона. Это он? Оно? Способно ли существо принимать форму дорогих людей, чтобы выманить? Способно ли появляться раньше полуночи? Сяо Чжань не слышал о таком, но все еще не смеет пошевелиться. Стук вперемешку с трелью эхом отбивается от стен. — Бо-ди? Это правда ты? — неуверенно спрашивает, прожимая кнопку звука на домофоне. Ибо незамедлительно отвечает, поправляя лямку рюкзака на одном плече и подтягивает шлем под другой бок. — Чжань-гэ, да, это я, Ван Ибо. Открывай быстрее, гэ, времени мало, — Сяо Чжань слушается. Открыв дверь, оба замирают, встретившись лицом к лицу спустя долгое время. Словно встреча, овеянная маревом сна. Такая нереальная и долгожданная для обоих, но обрамленная сгустками тяжелых обстоятельств. Сяо Чжаня из растерянности выводит темное пятно, мелькнувшее позади младшего. Или ему только кажется? Он округляет глаза, сдержав испуганный вскрик, и хватает Ибо, потянув на себе прежде, чем кто-то из них успеет опомниться. Дверь щелкает, и Сяо Чжань для должной перестраховки дергает за ручку. Заперто. Он разворачивается, опираясь всем телом о металлическую дверь и неверящим взглядом смотрит на парня перед собой. Ибо действительно здесь. Как же нелепы были те мысли! Казалось бы, правильно начать отчитывать за большой риск и опасность, но как же безумно хочется просто обнять. От одной только мысли слезы собираются в уголках глаз, и Сяо Чжань жмурится, сглатывая тяжелый ком в горле. Почему так сложно бороться с истерикой, контактируя с Ван Ибо, когда в компании самого себя не выдавить и капельки слез? — Чжань-гэ… — зовет, но сам не до конца осознает зачем. На языке вертится «Чжань-гэ, можно я тебя обниму?», «Чжань-гэ, я буду рядом с тобой», «Чжань-гэ, я хочу защитить тебя», «Чжань-гэ, я люблю тебя». Все из этого сейчас придется некстати и усложнит ситуацию в разы, однако Ван Ибо искренне не понимает, что ему нужно сейчас сказать. Сяо Чжань выглядит потухшим. Ненатуральная улыбка, раньше медовая и кокетливая благодаря родинке в уголке губ, — Ван Ибо мечтает каждое утро дарить ей отдельные поцелуи — поблекшая и обессиленная. Кофейные глаза опухшие и утомленные, потерявшие жизненный свет и плутоватость. Кожа будто омертвевшая, до безобразия молочная, почти зеленая. Неестественная для Сяо Чжаня в присутствии него закрытая поза. Ибо нравится здоровый смуглый цвет кожи Чжань-гэ, его ясный, наполненный игривостью взгляд и ослепительная улыбка, что делает его похожим на кролика. Чжань-гэ как-то обмолвился, что хочет исправить прикус и избавиться от кроличьих зубов. Ибо утверждал, что тот должен полюбить свои зубки, принять сходство с кроликом — это очаровательно! — и исправить прикус, если он все же мешает и влияет на здоровье. Внутри пустеет от вида такого Сяо Чжаня перед собой, ни капли не похожего на того Сяо Чжаня из прошлого. Ван Ибо физически больно, а Чжань-гэ пытается выглядеть перед ним сильным, растягивая сухие губы в улыбке. «Не строй из себя сильного хотя бы передо мной, Чжань-гэ», — почти срывается отчаянным, но его опережают: — Спасибо, что приехал, Бо-ди, — а затем стук в дверь, который слышит лишь Сяо Чжань. Ван Ибо понимает, что все началось по округлившимся глазам и трепыханию длинных ресниц. Рюкзак и шлем летят на тумбочку, Ибо наскоро разувается, скидывая кожанку, а Сяо Чжань все это время не шевелится и, кажется, сейчас задохнется. Его грудная клетка нервно и быстро двигается, а стеклянный взгляд, направленный на младшего, ничего перед собой не замечает, смотрит точно сквозь. Ибо хватает его за запястье, спешно уводя в комнату, где плотные шторы не раскрывались все эти дни. Сяо Чжань жмурит глаза, прижимая колени к груди и упираясь в них лбом. Ибо набрасывает сверху одеяло, помня, что гэгэ сооружает из него безопасное место. Он присаживается перед ним на пол, руки замирают в миллиметре от чужих ног, и Ибо поджимает губы, с болезненным тянущим ощущением в груди смотря на сжавшегося мужчину. Сяо Чжаня потряхивает. Будет ли правильным обхватить его щиколотки и обозначить, что он теперь не один? Да, будет. Сяо Чжань вздрагивает, когда теплые ладони мягко сжимают щиколотки и Ибо водит большим пальцем по коже, поглаживая и успокаивая, неуверенно поднимает на него взгляд. Глаза Ван Ибо говорят «Я здесь, все хорошо. Ты не один», и Сяо Чжань с нежностью вспоминает, как могли они на съемках понимать друг друга по одному только взгляду. Нарастающий стук пугает — как ему только не надоело бояться? — ласковый шепот сменяется на крики, почти оглушающие, и Сяо Чжань вновь прячет лицо в коленях, затыкая уши. — Чжань-гэ, знаешь, меня два раза остановил патруль, — Ибо не находит ничего лучше, чем отвлечь разговорами. Он встает, укладывая Сяо Чжаня на край и помогая накрыться одеялом с головой, садится на пол, находя ладошкой хрупкое плечо. Он начинает говорить много и долго на разные темы: еда, гонки, спорт, погода. Обо всем, лишь бы перебить голос монстра, которого слышит лишь Сяо Чжань. Старший иногда трясется от беззвучного смеха, иногда тихо хихикает, иногда отвечает что-то, чем радует Ибо: Сяо Чжань выбирает его, Ван Ибо, голос. Так проходит пару часов, и монолог Ибо останавливает сам Сяо Чжань: — Я плохой хостес, если заставил гостя провести всю ночь на полу, — Ибо запинается на полуслове и не сдерживает широкой улыбки. Во-первых, Сяо Чжань шутит. Во-вторых, Сяо Чжань шутит в своей милой манере. Сяо Чжаню действительно требуется время, чтобы озвучить одну из беспокоящих его вещей по поводу приезда Ибо. Он был совсем не готов к тому, что Ибо приедет к нему на ночь. Шутка носит, на самом деле, желание, чтобы Ибо разместился с ним вместе на кровати. Но как он может напрямую просить его об этом? — Чжань-гэ и не хостес, — хихикает Ибо. — Я не стану двигать диван, потому что тогда придется отойти от тебя, — уже со всей серьезностью, из-за чего сердце Сяо Чжаня пропускает удар на этот раз вовсе не от щемящего страха. Сяо Чжань вздыхает всей грудью, жмурясь от очередного напористого крика. — Ты можешь лечь рядом, — звучит глухо, и Сяо Чжань успевает пожалеть о сказанном, потому что бархатный голос больше не перебивает настойчивый стук. Тяжесть ладони исчезает с плеча. Сяо Чжань порывается стянуть одеяло, но безумный смех демона, уловившего горелый запах разочарования и ненависти, обездвиживает. Когда кровать с другой стороны провисает под весом второго тела, смех и вовсе затихает. Сяо Чжань слышит только шипение и возобновившиеся убеждения о бесконечно счастливом и вечном. — Я здесь, — шепчет Ибо, повернувшись в сторону комка под одеялом. Ладонь возвращается на прежнее место, и Ван Ибо приходится обуздать себя в желании обвиться вокруг Сяо Чжаня полностью. — Я здесь, — повторяет, ощутив это необходимым для гэгэ. Сяо Чжаня прорывает на слезы. Впервые за неопределенное время он не может справиться с накатившей истерикой и жгучими слезами, безостановочно льющимися из глаз. Кажется, он накопил достаточно много. Сяо Чжань старается давить всхлипы и шмыганья носом, но эмоции бьют через край, так что Ибо слышит. Именно всхлипы избавляют Ибо от ненужных сомнений и робости: он прижимается к старшему, обвивая руки вокруг кокона, и сам находится на грани от того, чтобы зарыдать. Вместо этого он находит новые темы для разговора, бездумно шепча и крепче прижимая к своей груди трясущийся комок. Сяо Чжань проваливается в сон, когда монстр стихает. Ван Ибо обращает взгляд к бордовым шторам, слегка пропускающим яркий рассвет, чувствует, что беззащитный комок в его руках больше не дергается, и уставший засыпает после оставшегося без ответа «Чжань-гэ?». Ближе к вечеру, когда Ибо протягивает ему кружку с дымящимся чаем и плюхается рядом на диван, передвинутый к кровати, Сяо Чжань все-таки решается. — Как ты это сделал? Спрятав взгляд на дне кружки, краем глаза он замечает, как Ибо поворачивает голову к нему и вытягивает губы трубочкой, задумавшись. Сяо Чжаню почему-то на интуитивном уровне думается, что Ван Ибо расскажет. — Как и все, кто это делает, Чжань-гэ. Я много думал и спустя время нашел причину, по которой должен оставаться тверд и не поддаваться сомнениям. — Жить стало бы намного проще, изобрети люди инструкцию по выживанию, — горько усмехается Сяо Чжань, и Ван Ибо поджимает губы, вздыхая. — Тогда пришлось бы написать целую книгу, Чжань-гэ, — отражает кривую усмешку. — Каждый человек бы добавлял в нее что-то свое, и правил по выживанию было бы больше, чем правил в Гусу, — тихий смех звучит перезвоном колоколов. Ван Ибо искренне рад, что смог рассмешить старшего. За все последние дни вместе Ибо может гордиться лишь двумя достижениями — он заставляет Чжань-гэ поесть и смешит его. А еще по ночам держит Чжань-гэ за руку для спокойствия обоих. — Я думал, что тебе только предстоит пережить то, что проживаю я сейчас, — делится мыслями спустя некоторое время. Ибо любопытно выгибает бровь, не перебивая. — Я рад, что ты справился с этим, Бо-ди, — мягко улыбается, смотря со всей нежностью, на которую способен. — И ты справишься, Чжань-гэ, — твердость слов вызывает слабый смешок. — Чжань-гэ, ты справишься, а я тебе помогу, — смотрит в готовности отстаивать свои слова. Этого не требуется: Сяо Чжань безоговорочно верит. — Знаешь, я беспокоился, что ты так сильно боишься ужастиков. Я думал, как ты справишься с этим монстром, если не переносишь их? Это же настоящий хоррор, в котором ты главный герой, — Сяо Чжань дергает плечами, и Ибо понимающе усмехается. — Поэтому я еще больше стал их ненавидеть. В мире столько дерьма, и каждый человек должен стать героем личного фильма ужасов, но люди продолжают снимать эту хрень ради адреналина, — морщится младший. Здравое заключение. Сяо Чжань соглашается. Оно кричит о жалости. О жалости Ван Ибо к нему. Больше рычагов давления не осталось: Сяо Чжань почти нараспашку открывает душу перед Ибо, делясь мучимыми терзаниями. Они подолгу разговаривают о проблемах, подолгу размышляют и делятся своим мнением, и по истечению времени Сяо Чжань в шаге от той точки умиротворения и уверенности. Тьма заявляет, что Сяо Чжань жалок в своей любви. Заявляет, что ощущает кислый вкус жалости на своем языке. Жалости, которой переполнено сердце Ибо к Сяо Чжаню, а больше чувств для него там нет. Чувства Сяо Чжаня — любовь к мужчине! — сродни неизлечимой болезни, которой не хочет заразиться никто. Чувства к близкому другу — гадкое и слизкое. Прознай Ван Ибо, что его желают не только душой в контексте друга, но и телом, то тут же без сожаления разорвет все, что их связывает! Сяо Чжань выдергивает свою ладошку из крепкой хватки и обнимает себя за плечи двумя руками, прижав колени к животу. Давит несдержанные всхлипы в подушке, до резкой боли и головокружения жмурясь. Голос Ибо становится неразборчивым и глухим. Сяо Чжань почти перестает его слышать, не чувствует, как крепкие руки сжимают его плечи и сначала осторожно, а после несдержанно трясут. Всхлипы становятся до того громкими и детскими, что Сяо Чжаня, будь он менее подвержен эмоциям, охватила бы буря стыда и неловкости. Ван Ибо спустя долгие попытки воззвать к ответам, оставшиеся безрезультатными, через боль на сердце тянет одеяло на себя. Сяо Чжань сопротивляется, но, ослабевший, он оказывается в проигрыше перед паникой младшего. Он прячет лицо в ладонях, бесновато дергая головой, и срывается на отчаянные вопли, режущие гортань. Гадкий смех, преисполненный наслаждением, звенит в ушах, будто оно уже и не за окном, а совсем близко. — Чжань-гэ! — кричит, прижимая тело под собой к кровати и силясь убрать руки от лица. — Чжань-гэ, прекрати! — ему все же удается прижать тонкие запястья по обе стороны от головы старшего, но Сяо Чжань продолжает жмурится и прижимается щекой к подушке. — Чжань-гэ, пожалуйста, не слушай, не слушай его, — шепчет Ибо, скользя осоловелым взглядом по мокрому от слез лицу, освещаемому ночником. Сяо Чжань хрипит и глотает соленое, тряся ногами в попытке вырваться. Оно не собирается останавливаться в своей безумной мантре. — Уйди, Ибо, — шипит он, Ибо потерянно моргает. — Убирайся, Ибо, — глотает всхлип. — Твоя жалость мне не нужна. Не нужно жалеть. Просто уйди, — как в бреду шепчет, повторяя про жалость и ее ненадобность с новым потоком слез. Ван Ибо с горечью усмехается. У этих тварей один метод на миллиарды? Та тварь за окном из его прошлого, в глаза которой он смотрел, — разные по размеру, налитые черной густой дымкой, истекающие кровавыми слезами прямо в безобразный безразмерный рот, что был больше самой головы, — тоже вещала о жалости. Убеждала его в том, что Сяо Чжань жалеет холодного мальчишку на съемках, потому подпускает ближе. Убеждала, что чувства будут взаимны лишь тогда, когда Ван Ибо впустит тьму в сердце и пробудится от наполненной страданиями реальности. Следом идет понимание. Если тварь преломляет надежды Сяо Чжаня жалостью, то… Сяо Чжань тоже страдает без него. Сердце Сяо Чжаня тоже желает его. Собственное сердце совершает кульбит. Щека у Сяо Чжаня разгоряченная и соленая. Ибо прижимается губами, собирая солоноватые дорожки, целует в уголок глаз, снова в щеку, в линию челюсти и снова в щеку. Сяо Чжань не сразу понимает, что происходит, крупно вздрагивает и шмыгает носом, сжимаясь от звонкого визга тьмы. — Чжань-гэ, нет никакой жалости, — горячий шепот опаляет покрасневшее ухо. — В моем сердце к тебе нет жалости. Мое сердце трепещет из-за тебя, Чжань-гэ, — находит искусанные губы, бодаясь, чтобы увеличить пространство между чужим лицом и руками, в которых тот пытался спрятаться. Жгучее прикосновение мягких и столь желанных губ затмевает рассудок, но совсем не так, как высоко визжащий монстр, до последнего ропщущий о жалости. Поцелуй из жалости! Сяо Чжаню не хватает кислорода. Ибо шепчет ему в губы: — Чжань-гэ, оно тоже шептало мне о жалости и молило отдать душу, чтобы мне не было больно. Мои чувства к тебе стали моей опорой, Чжань-гэ. Мне было бессмысленно, насколько будет больно. В чем смысл не испытывать боли, лишившись собственных чувств? — тихий шепот в сравнении с криками тьмы звучит громче. Ван Ибо прижимается губами к его простым и невинным касанием, и Сяо Чжаню не нужно время на раздумья, чтобы приоткрыть рот и позволить углубить поцелуй. Жадный, отчаянный и желанный до разрядов тока и мурашек по телу. Он дурманит так, как не получалось все это время у твари, нескончаемо бьющей по слабым местам и рокочущей о самых ярких чувствах и мечтах. Сяо Чжань убеждается, что не может он испытать чувства столь же яркого от других мечт, как от сбывающихся наяву, а не в обольстительных речах. Не может быть более яркого — до звезд перед глазами — ощущения, чем прелестные губы на своих и полная отдача взаимных чувств. Ван Ибо вкладывает в этот поцелуй все потаенное. Возвращает к реальности. Хватка на запястьях пропадает. Ибо скользит ладошкой по шее, останавливается на липкой от высохших слез щеке, любовно поглаживая большим пальцем, забираясь второй рукой под футболку и обжигая касаниями живот. Прикосновения оставляют жгучие отпечатки, распаляя кожу и разгоняя табун мурашек. Сяо Чжань зарывается пальцами в отросшие локоны волос, грубоватые от вечной носки париков на съемках исторических дорам, сжимает и оттягивает, переполненный восхитительным чувством реальности. Выгибается навстречу крепкому телу, скользит ладонями по спине вниз, забираясь под футболку и пересчитывая кончиками пальцев позвонки. Талия у Ван Ибо разительно тоньше, чем плечи. Сяо Чжань замечал это раньше, а теперь со сладким наслаждением проверяет это ладонями. Ван Ибо касается его, целует его шею, мажет языком по четкой линии челюсти, кусает под подбородком, втягивает тонкую кожу над ключицей, оставляя красные пятнышки. Сяо Чжань успевает только быстро-быстро дышать, прежде чем Ибо вновь сминает губы в неистовом поцелуе. Мольбы тьмы звучат все тише, точно окно не пропускает большего шума с улицы. — Чжань-гэ, не смей поддаваться ему, — продолжает шептать, прижимаясь горячим возбуждением к бедру. — Пока я рядом, слушай только меня, — и одно только дыхание Ван Ибо заглушает крикливые сказки о бесконечном и спокойном. Бесконечное удовольствие? Жизнь — череда страданий и радостей, и жизненно необходимо взрастить в себе стержень бамбука, чтобы иметь счастье после неудач испытать нечто светлое и живое вновь. Они справляются, как и обещал Ибо.