Осколки его души

Обливаясь слезами и нервно закусывая губы Дарья Шатова подошла к Верховенскому, теребя в руках маленький, чуть желтоватый бумажный конвертик. - Вот... - протянула она его Петру дрожащей рукой. - Nicolas... Его последняя воля - отдать писмо это его последнее, к вам писанное. Прочтите... - не в силах более сдерживать слёзы девушка быстрыми шагами удалилась в другую комнату. А Верховенский так и остался стоять у окна, удивлённо рассматривая аккуратно сложеный лист... Смерть Николая застала его в дороге, спешащего к другу. "Так и не примирились..." - проскользнуло в голове, тяжёлым камнем повиснув на шее. Он, казалось, ещё не до конца понял произошедшее. Ставрогин, всегда такой собранный, уравновешенный и спокойный - и тут вдруг самоубийство. Нелепо и страшно. Пьер моргнул, выныривая из тяжелых и мутных мыслей. Развернул желтоватый лист. "Знаю, что глупо писать теперь именно вам, Верховенский, но мне именно этого хочется теперь. Высказать вам всё, что не успел высказать в дружеских беседах наших, в спорах, в прогулках совместных... Жизнь моя более не может продолжаться - я мёртв, совершенно мёртв изнутри. Я давно умер, Пётр Степанович. Только лишь в последние мгновения вы, именно вы, скрасили моё мучительное существование. Стали для меня этаким лучом света... Хоть и были иногда поганцем изрядным и шкодником, неудержимым в своём шалопутстве! Впрочем, мысли мои путаются, голова словно в огне. Как верно и просто всё решилось - теперь я вижу что просто обязан провести над собой суд. Вы, вероятно, усмехаетесь сейчас, Верховенский, читая эти бредни, лишённые всякого смысла. Дорого бы отдал я, лишь бы видеть улыбку вашу - красотой своей сравнимой разве что с ликом солнечным... Дороги вы мне стали, Пьер. Слишком дороги. С тем и уйду в тьму кромешную, грехи свои искупив. Держу в руках верёвку. Сдюжит, надеюсь. Как невероятно кстати здесь подвешен железный крюк - вероятно, сама судьба подсказки мне шлёт... Что-то ещё хотел написать вам... Впрочем, заканчиваю. Домашние наверняка уж хватились меня. Не понминайте лихом, Верховеский! Прощайте. Теперь уж точно прощайте... Ваш Н. Ставрогин." Ниже шла приписка совершенно корявым почерком - будто человек писал впопыхах : " Вы стали частью души моей, Пьер. Неделимой, самой прочной частью..." Верховенский опустил письмо, невидящими глазами уставившись в смеркающееся небо за окном. Тяжёлые, мутные капли срывались с отяжелевших туч, с остервенением барабаня по гладкой холодной поверхности. - Я... Я же люблю вас, Ставрогин... Любил... - прошептал Пётр, прижимая исписанный листок к груди, в которой беспорядочно и надрывно колотилось словно отяжелевшее сердце. Всё кончено. Осознание произошедшего навалилось с новой силой, раскалённым лезвием кромсая душу. Нет его больше. Нет больше его Солнца. Его идеала, его Ставрогина. Что-то словно оборвалось внутри, не выдержав... Пьер вновь поднял затуманенный слезами взор к небу, жарко шепча : - За что, Господи? За что так покарал меня? Почто лишил последней отрады?... Сжав руки в кулаки и невольно скомкав писмо, Верховенский закрыл глаза, до боли сжимая челюсти. Что делать дальше, он не имел представления.