Тот, кто всегда со мной

Привет, мой старый друг. В день, когда мы впервые столкнулись с тобой в упор, было жарко, а Ди всегда умела занимать лавочки в тени. Тогда она тоже ждала меня и уже успела купить своё вечное крем-брюле. Мы поговорили немного о том о сём, пока она доедала. Я слегка помедлила — как будто могла отступить — и достала из рюкзака ту толстую фиолетовую тетрадь с кучей закладок, где мы создавали наш мир. Она взяла её с небрежностью, которой я до сих пор втайне завидую, откинулась на спинку лавочки и стала читать. «Рассвет несмело брезжит над равнинами Германии…» — взгляд Ди скользнул по первой строке, и тут уж я потеряла способность думать о чём-нибудь кроме того, чтó она читала. Дальше её ждал деепричастный оборот, доглуха набитый тем, что я только и могла знать в шестнадцать лет, и она, конечно, споткнулась. Тут-то, наверное, всё и началось — и страшно подумать, что это было лишь начало. Она быстро дочитала зарисовку, ещё раз бросила взгляд на весь разворот тетради сразу — видимо, чтобы составить общую картину, — а потом вернула мне тетрадь и сказала: — Спасибо, Линн. Это ещё одна важная деталь… Спасибо. Потом Ди замолчала, и я осталась в тишине. Только где-то там далеко, уже будто за кадром, всё шло своим чередом без меня. Птицы пели, машины шумели, реклама из громкоговорителей лилась на улицы города. В кадре был ты — ты шёл по соседней дорожке, потом повернул на нашу и двинулся к лавочке, где сидели мы с Ди. Она уткнулась в телефон, от чего её всегда было сложно удержать, а я запрятала тетрадь обратно в рюкзак так спешно, что её обложка помялась, — хотя по нашему уговору сейчас был не мой черёд писать. Через несколько секунд ты стоял уже прямо передо мной в своём чёрном одеянии, с которого клочьями свисала пыль, а я пыталась проглотить ком, подкативший к горлу. Ди продолжала читать что-то в телефоне, словно ничего и не случилось, и ты, предчувствуя свою победу надо мной, перебил меня на полуслове. — Не… — И сколько можно мусолить этот рассвет. Я услышала твой голос, такой выхолощенный и скупой, и вдруг осознала, что мы с тобой знакомы. Знакомы давно.

***

К твоей чести, ты единственный был рядом всегда, когда я в чём бы то ни было проваливалась. Я не помню ни единого исключения. Часто твои суждения о том, почему это происходило, оказывались разумными. Теперь, десять лет спустя, я с тобой даже согласна насчёт той зарисовки. Тогда я провалилась в который раз, а ты был прав во всём: ну кто только не писал про этот рассвет, его уже и штампом назвать стыдно. И что за «брезжит»! Откуда я его взяла, из упражнения в учебнике по русскому? А за ту тему мне и браться не стоило — жизненного опыта пшик. Но если ты был прав, то почему мне стало так больно? Я схватила Ди за руку, пусть ей всегда такое было неприятно, и промямлила: — Я тоже… хочу мороженое. Хорошо, что ты тогда не потащился за нами. Хоть в этом ты был милостив. Но только стоя перед огромным холодильником в супермаркете, я поняла, что мороженого-то мне и не надо. Мне надо было просто уйти подальше от тебя, чтобы ты не сверлил меня своим пустым взглядом. Хотя это и взглядом назвать трудно. С Ди мы давно потеряли связь, а наша с тобой связь оказалась во много раз прочнее — я и не думаю, что она когда-нибудь разорвётся. Но за годы таких же, как и в тот день, неприятных столкновений в упор я ни разу не увидела твоего лица. Потому что его просто не существует в природе. И как бы я ни силилась найти слова, чтобы описать то, что находится у тебя там, где у всех нормальных людей должно быть лицо, — таких слов я не нахожу. Там пустота, ноль, ничто, небытие… Что ещё можно поставить в этот ряд? Когда я в очередной раз сажусь за стол и продолжаю искать слова, ты опять приходишь и даёшь мне понять, что я провалюсь. Наверное, ты прав. Да, каждый раз. Для того, чтобы это описать, не существует слов. Иногда я чувствую, как голова полнится чем-то, что нужно выплеснуть на бумагу или через клавиатуру, и пока я этого не делаю, мне кажется, что это будет не зря. А потом я сажусь за стол и продолжаю, продолжаю искать слова. Следом приходишь ты, и я вижу, насколько это беспомощно. Вот почему Ди и не смогла тогда больше ничего сказать о моей зарисовке.

***

Я плохо помню, как в тот день добралась до дома, но помню хорошо, что боль не исчезла. Чтобы её выпустить, я вырвала из тетради те страницы, разорвала их на мелкие кусочки и кусочки эти выбросила в мусорку. Когда ты спросил, зачем я это сделала, твой голос звучал совсем не по-издевательски, а всё так же пусто, но мне стало ещё больнее. Потому что Ди о моей зарисовке больше ничего и не говорила. Да и называть тебя тобой, наверное, большая глупость — как, собственно, и писать это письмо. Я долго боялась за него садиться — ведь мне каждый раз всё сложнее сесть за то, чтобы искать слова. Но пока ты не превратил в пустоту то, что осталось, я буду, буду стараться.

Ещё увидимся,

Линн